Ты моя вечность

Память — на самом деле самый подлый предатель. Она упрямо хранит то, что так хочется забыть. Она неосязаема, как ни стараться, то единственное подлинное ощущение, которое было в ценном моменте, не вернуть. Остаётся только тень, призрак, тоскливое тлеющее облако нависшего одиночества. Забыть — очень грустно, а помнить — извечная боль. За всю свою вечность Чимин никогда не считал года. Но со встречи с мальчиком, волосами цвета солнца, проходит десять лет. Проводя очередной тоскливый вечер в компании убывающей луны на террасе своего маленького, но уютного домика в горах у большой столицы, мужчина попивает вино, вальяжно раскинувшись на футоне у окна. Прохладный ветер развевает состриженные по возвращению со странствий серебристые волосы вместе со свисающими фиолетовыми серьгами-кисточками. И вместе с поднявшейся кружащей листвой он доносит ему вести. Скоро нагрянут гости. Тучи сгущаются на тёмном небе, скрывая россыпь звёзд, ветер завывает снаружи, и в дверь не успевают постучать, лишь занеся руку, как хозяин дома уже открывает её. Старая знакомая, глава правительства государства, тяжело дышит и трясётся от изнеможения, держа на себе кого-то. — Х-Хару, помоги… — её коленки подкашиваются, и бессознательное окровавленное тело чуть не падает с неё. Но Чимин вовремя подхватывает его, немного удивившись тяжести мускулистого телосложения молодого юноши, не ожидая этого, и аккуратно опускает его на кровать. Взмахом руки зажигает свечи, пламя которых освещает тёмное помещение и лицо незнакомца. Незнакомца, который для сердца слишком хорошо знаком. В этот момент не слышен стук усиливающегося дождя за окном, кряхтение Лии где-то за спиной и звук упавшей капли воска. В ушах звенит мальчишеский переливчатый смех из прошлого, что кажется одновременно таким близким и далёким. Близким, потому что так отчётливо Чимин помнит, как снежинки растворяются на румяных зефирных щёчках, горящие большие глаза, обрамлённые маленькими ресничками. А далёким, потому что сейчас перед ним взрослый молодой человек с острыми, такими мужественными чертами лица, с крепким телом и закалённой боями душой. Их первая встреча была под кружащийся снег, и Чонгук казался тёплым и приятным солнцем, способным растопить его. Сейчас же тяжёлые капли воды разбиваются о землю, раздаётся первый раскат грома, а тот лежит без сознания в крови. — Это Зеха, воин из Алькии, — проговаривает Лия, хмуря брови, найдя у хозяина дома лёд, чтобы приложить к своему ушибу. «Зеха» — думает про себя тот, понимая, что теперь всё сходится помимо имени. Он никогда не спутает того мальчика ни с кем. Но для воинов, тем более той заснеженной страны, свойственно выбирать второе воинское имя. — Его отправили сюда на помощь к нам против участившихся нападений монстров, — продолжает та, складывая руки на груди. — Кое-кто ведь оставил свой пост защитника, да, Хару?.. И вдруг после этих слов и разбушевавшегося грома на улице юноша глаза резко распахивает, мгновенно принимая сидячее положение, выхватывая свой зелёный меч. Чимин реагирует ещё быстрее, двумя пальцами сдерживая лезвие испугавшегося и сбитого с толку воина, подходя к нему ближе. — Т-ш-ш, тише, тише, — утешающе шепчет он, тепло улыбаясь остолбеневшему юноше, видя в этих расширяющихся жалобных глазах тень мальчика, загнанного в угол страшным зверем. — Ты в безопасности. Прохладная ладонь опускается на лоб Чонгука, испуская золотистое сияние, и он уже в крепком сне падает было обратно, но мужчина аккуратно подхватывает его, укладывая голову на подушку. Говорит главе правительства, чтобы та поспешила домой, пока гроза не усилилась, а он позаботиться о госте издалека. Сам же оставил когда-то, а теперь добровольно и слепо обратно тянется. А дождь всё идёт и идёт, в то время как Чимин очередной компресс из лечебных трав и собственноручно приготовленной мази сменяет на ранениях, полученных в битве с опасным монстром, которого только этому воину удалось одолеть. Мужчина слышал о том, что никто не мог знать, где и когда появится чудище, а потому и подготовиться к бою с ним было невозможно. Мимолётные мысли о том, что стоило бы вмешаться, он тут же отгонял всегда. Дал ведь себе слово: будет вмешиваться в дела людей лишь при крайней необходимости. И в очередной раз убеждается в силе и способностях хрупких смертных. Чимин делает глоток вина, голова абсолютно пуста, взгляд затуманен. Он сейчас не здесь, не в своём домике в горах, где проснувшийся юноша, затаив дыхание, с изумлением и настоящим восхищением рассматривает его, и даже не в этом времени — нет, он сейчас где-то далеко в задворках своей памяти. Бродит в лабиринтах хранившихся воспоминаний, где может месяцами пропадать, не замечая сменяющихся дат календаря. Кто знает, сколько бы он ещё там находился, не урони Чонгук пустой деревянный сосуд с полки, по случайности зацепив локтем. — Ах, мой дорогой гость очнулся, — туманная дымка сходит с лица мужчины, к глазам возвращается ясность. — Лежи, я сделаю тебе чай. — Кто вы? — хрипло спрашивает тот, изгибая брови и привставая, продолжая жадно и бесстыдно разглядывать его. Стройный стан под широким кимоно нежно-сиреневого цвета, волосы лунного серебристого цвета коротко сострижены, в ушах длинные фиолетовые серёжки, и светлые глаза такие завораживающие, глубокие и мудрые. Так похож… как две капли воды похож на образ загадочного длинноволосого мужчины из детства. Ни морщинки на лице, ни мешочков под глазами, ни каких-либо возрастных изменений — воспрянувший было духом Чонгук заметно тускнеет, широкие плечи его опускаются вместе с головой. Из-за этого-то и понимает, что обознался. — Кажется, госпожа Лия назвала вас Хару, — продолжает он, разглядывая теперь перевязку бинтов на своём теле. Чимин глубоко вздыхает прикрыв глаза и сам себе головой покачивая — кое-кого не исправить, сколько бы раз он не просил не называть его так. — Верно. — Что, прямо как ваше божество? — усмехается тот, немного кривясь от неприятных ощущений, когда встаёт с кровати. — Прямо как наше божество, — утвердительно повторяет мужчина, скрывая улыбку от того, что в юноше осталась та его непринуждённость и весёлый задор. — Вы здесь один живёте? Соседей рядом нет? Чем занимаетесь? Сколько вам лет? Вы…? — порыв вопросов мужчина прерывает тем, что буквально запихивает ему ложку с лекарством в рот, подмечая, что вырос мальчик выше его. — … случайно не родственник господина Чимина? — всё же договаривает тот, а после так забавно, совсем по-детски кривясь от ужасной горечи. — Что за гадость-то? — Ты всегда такой неугомонный болтун? — выразительно изгибает бровь, а после возвращается обратно к подготовке к чаепитию, быстро отвечая на всё сразу: — Да, нет, травник, уж точно старше тебя. — А… ого, впервые встречаю травника, — неловко мнётся Чонгук, почёсывая светлый затылок. — Простите, я просто совсем недавно прибыл сюда, мне правда всё интересно, а вы очень похожи на моего… кхм, старого знакомого. — Надо же, — особо не заморачиваясь над эмоциональностью, проговаривает хозяин дома, расставляя на стол красивый фарфоровый сервиз и чайник с заваркой самого ароматного чая. Чимин со свойственной ему грациозностью разливает его по чашечкам, любезно подавая одну неловко усевшемуся юноше с оголённым торсом в перевязке. Он садится напротив, в одну руку берёт чашу, другой придерживая, преподнося к губам, сперва вдыхая необычайный запах, после делая глоточек на пробу. Вероятно, гостя его мучила жажда или же ему так не терпелось испробовать восточную диковинку, что он залпом выпивает всё, непринуждённо прося ещё. Ну или попросту чайным этикетом он не осведомлен. Никогда ещё стены этого дома за десятки лет не слышали столько разговоров, как этой ночью. Чайные листья только и успевают раз за разом завариваться и заканчиваться, Чонгук, вернее, Зеха, как он представился своим именем воина, излучает особо сильную энергию и эмоционально делится историями своих сражений. А после так покорно слушает равномерный голос мужчины, поистине красиво рассказывающего историю своего государства, завораживая своей красивой речью. Но только в следующий раз, когда Чимин возвращается с новой порцией ароматного чая, он обнаруживает заснувшего юношу прямо за столом, так очаровательно уложившего голову на руки перед собой. Нежная улыбка сама собой озаряет лицо божества, и он заботливо укрывает его пледом, оставаясь встречать рассвет в одиночестве. Хотя и одиночеством это назвать уже нельзя — посапывающий Чонгук, тот самый озаривший нутро своим одним существованием мальчишка, сейчас отгоняет душевную тоску и горечь от бессмысленной вечности. Удивительна человеческая натура. Прожившее бок о бок них тысячелетия божество впервые понимает, что совсем ничего о них не знал. И только сейчас с каждым днём всё больше и больше учится познавать человеческие чувства, их отношение к жизни, взгляды на этот мир. Чимин понимает, что не должен так близко подпускать к себе Чонгука, но ничего не может с собой поделать. Он продолжает позволять ему ещё больше в сердце своём застревать, так сильно впиваясь в душу светло-карими глазами. Юноша со всей своей харизматичной наглостью без приглашения часто вваливается к мужчине домой, своевольно составляет ему компанию, видя его, неспешно прогуливающегося по городу — он не только ежесекундно в голове Чимина, ещё и занимает всё его пространство. А самое страшное, что тот и не против вовсе. — Снова ты? — выгибает бровь тот с добродушием в голосе, встречая незваного, но желанного гостя. — Ты самый гостеприимный человек, которого я знаю, — усмехается Чонгук, усаживаясь на стул, мечтательно подперев руками подбородок, глядя на спину мужчины. — Да, учитывая тот факт, что я никогда тебя не зову. — Но и не выгоняешь же, — мило растягивает губы в улыбке тот, склоняя набок голову. — Слушай, Хару, тебе правда не бывает одиноко? — Обычным людям ведь бывает одиноко — значит, да. — Ты не похож на обычного человека, — задумывается юноша. — Есть в тебе что-то… старческое? Тебе не за шестьдесят ли часом, а на лицо используешь всякие травы? — Ха-ха, очень смешно, Зеха, — закатывает глаза Чимин, угощая его обедом. Чонгуку подходит это имя. Подходит его пылкой натуре, способной найти общий язык со всеми, стать душой любой компании, веселиться и достигать своего. Мужчина знает: ему нравится наблюдать за ним издалека, пока тот проводит время в городе или за тренировками. И не понимает, почему же столько времени тот посвящает ему, если даже не знает, что именно он тот самый его «старый знакомый», которого тот пытается тщетно отыскать в столице. Но, признаться, возможно даже и не хочет этого знать. Ему достаточно того, что он рядом, что согревает своим присутствием и отгоняет душевное одиночество. А сам же делает из себя посмешище, как божество: рассказывая горящим интересом глазам одну легенду, он не замечает спуск впереди. Оступается и понимает, что летит вниз, готовый больно упасть пластом и скатиться вдоль склона. И, почему-то, умудряется зацепить за собой и опешившего Чонгука. А после сам оказывается в его крепких руках, обхвативших за талию и голову, чтобы тот не получил ушибов. Они вместе кубарем летят в низину, останавливаясь в положении, когда Чимин оказывается сверху отчего-то вдруг засмеявшегося юноши. От стыда одному хочется сгореть, а другой смеётся, да ещё и продолжает держать за талию, не давая слезть с себя. — В нашу первую встречу я повалил тебя, а теперь что, мстишь мне? — весело спрашивает он, ещё сильнее сжимая пальцы, точно боясь, что мужчина может исчезнуть, просто раствориться в воздухе, как в тот раз. — Что ты…? — ошарашенно застывает Чимин, глаза округляя, чувствуя, как сердце удар пропускает. Не опасно ли такое для жизни? Неужели, люди тоже ощущают это каждый раз, подпуская к себе человека близко?.. Видимо, поэтому им всегда так больно расставаться. Широкая ладонь опускается на впервые показавшую розовый цвет щёку, с такой нежностью поглаживая её большим пальцем, что Чимин млеет. А от улыбки Чонгука всё внутри трепещет, его прикосновение не кожи касается — души. — Мой шарфик, тот самый, который я подарил тебе, висит на самом видном месте у тебя в доме, — признаётся тот, не в силах больше скрывать, что давно всё узнал. Он принимает сидячее положение, вынуждая того съехать ниже на его ноги, но ни в коем случае не отпускает: наоборот, заключает в душащие объятия, носом утыкаясь в его шею. — Я так сильно скучал по тебе, — сокровенный шёпот, который подслушивают лишь пролетающие мимо птицы. — Мне так тебя не хватало… Ты ведь помнишь меня, да? Хару… нет, Чимин, прошу, скажи, что не прогонишь меня, что тоже скучал по мне и позволишь мне быть рядом? Утопать в омуте захлестнувших чувств — Чимин понимает, что ему не спастись. Слишком поздно. Его дрожащие руки в ответ сжимают задержавшего дыхание юношу, глаза прикрывая и прижимаясь щекой к его голове. — Я ведь говорил, что никогда не забуду тебя, моё яркое заснеженное солнце, — приподнимая уголки губ, мелодично шепчет, поглаживая густые, непослушные волосы. — Не было ни дня, когда я не думал о тебе. И в дальнейшем не будет такого дня. Никогда. Останься со мной, пожалуйста. — Сегодня? — Вечно.