Buck the trend

      Джет оставил их на краю пустынной скалы, заросшей высокой травой. Дул соленый ветер — дул прямо из Штатов, дышал в лицо, будто норовил вырвать ресницы и унести добычу обратно, резко поменяв направление. Где-то там, чуть дальше от того места, в котором они оказались, прямо в море стоял старый маяк родом из семнадцатого века.       Именно здесь пересекающие Атлантику суда достигали Британии, нещадно разбиваясь в темноте об Эддистоунские скалы, снова и снова, пока Генри Уинстэнли не пришла в голову идея осветить их путь. Стив чувствовал себя таким же старым суденышком, которое вот-вот вскроет рапира скалы, и ему очень был нужен спасительный свет маяка.       Но было раннее утро, и маяк и не горел.       Джет мягко, почти бесшумно оттолкнулся от скалы, взмывая в воздух и оставляя их двоих внизу, крошечных, как деревянные фигурки, и Стив открыл глаза.       Итак, игра началась.       В детстве единственной игрой, которую воспринимало его тело, была игра в шахматы. Можно было сколько угодно говорить, что все нормальные дети учатся играть в прятки или салочки, а не сидят часами за пятнистой доской, сморщив лоб, но, признаться, шахматы нехило помогали на войне — только там стратегии переносились с поля на реальную жизнь, но фигурки оставались, как и главные игроки. Правда, была видна лишь часть поля — Стив всегда играл белыми, а черными тогда командовали незримые кукловоды. Кто-то ни во что не ставил свои пешки, кто-то подставлял ферзя под удар ладьи. Просто вместо деревянных фигурок страдали живые люди, в остальном это было одно и то же.       Вот только именно поэтому сейчас у Стива не было плана. Его стратегия заключалась в игре в кошки-мышки и прятки, а его никогда этому не учили. У него не было опыта в этой игре.       К счастью, Баки был профессионалом.       К сожалению, Баки с ним не разговаривал.       Вряд ли Стив мог его винить — совершенно не в чем, признаться честно. У Баки была сто и одна причина молчать — теперь, когда адреналин не кипел в крови, и их жизнь не вертелась больше вокруг девиза «куда бежать кого спасать», — уставившись глубоко внутрь себя, и не обращать на Стива никакого внимания. Если бы умение читать мысли продавалось бы на черном рынке, Стив бы не пожалел денег, честно. Ему это умение было просто кровь из носу необходимо.       Баки вылезал из джета с тем же нечитаемым выражением лица, с которым он в этом самом джете сидел, не разговаривая ни с кем и смотря глубоко в себя. Наташа, Ванда и Сэм — Клинта и Скотта они оставили по ту сторону Атлантики — не лезли, понимая, что не стоит, что нельзя гладить тигра, потому что он не кот, и Баки молча ковырялся в проводах, торчащих у него из руки, — это уже стало к тому времени для него привычкой.       У них не было конкретного плана, запасной одежды, кроме той, что валялась в джете, документов и места, где можно зализать раны. Стив неделями обретался в джете, который они приземлили в отдаленном от цивилизации Квебеке и который Баки превратил в своеобразную берлогу, так и эдак пытаясь сообразить, как вытянуть свою команду из подводной тюрьмы, и у него никогда бы ничего не получилось, если бы не Баки.       Однажды он поднял голову, закатил глаза и без слов ткнул Стива носом в брешь в системе, на которую он пялился часами, но все равно не видел. А потом появилась Наташа — с белыми, как снег, волосами, на своем собственном джете и с привычной ухмылкой, будто это не о ее делах в Будапеште трубило радио пару недель назад.       А теперь они стояли на самом кровожадном чудище Британских островов, сгубившем больше жизней за века, чем любой MP-44. Был Стив, Баки и соленый океан. Баки… Я не уверен, что стою этого, Стив …сделал пару шагов прямо к обрыву и замер, рассматривая раскинувшийся перед ним вид. Это была очень интересная картина: одинокая грозовая туча, застывшая на краю обрыва над морской пучиной, — синоптики обещали дождь.       Стив смотрел на Баки со спины, и, то ли дело было в ветре, то ли у Стива просто крыша поехала от бессонницы, но все это: Баки, обрыв, трава, колыхающаяся от малейшего дуновения соленой стихии, — все это казалось нереальным, картонным. Будто картинка на упаковке молока.       Стив помахал джету — Наташе, Ванде и Сэму, — казавшемуся чайкой в небе, рукой, свободной от сумки с парой протеиновых батончиков (их разработал Брюс, и Тони называл их «Капитанским пайком») и наличными, и эта самая сумка оказалась на земле, когда он, опустив глаза, увидел Баки, опасно балансирующего на самом краю скалы, — будто это он был птицей, пытающейся взлететь в синюю высь и расправляющей крылья. Птица, очевидно, забыла, что с некоторых пор у нее было только одно крыло.       Время обладало уникальной способностью то вспарывать ему брюхо ножом, то заживлять его, не оставляя и шрама.       — Баки, — позвал Стив, осторожно, будто боясь спугнуть хищника. Жалкая, жалкая картина.       Баки мотнул головой. Поднявшийся ветер бросал его длинные волосы ему на лицо, которое Стив толком и разглядеть не мог, потому что непослушные пряди были буквально везде. Напряженная линия челюсти, впрочем, выдавала, что Баки не просто наслаждается видами. Он думает.       Он размышляет, не сделать ли ему еще один шаг. Добровольно упасть в пропасть.       Стив уговорил себя не бежать, хотя порой ему казалось, что единственное предназначение его наполненной героически воспетыми подвигами жизни — это бегать за Баки, снова и снова, в разном времени и на разных континентах. Вместо этого он приблизился, встал рядом, и даже позволил себе подумать, что было бы славно взяться за руки и упасть на этот раз вместе прямо на каменные пики, по которым хлестали нещадно волны, но камень не сглаживали, как наждачная бумага, нет, только затачивали, как оружие.       — Ты захочешь меня починить, — бросил Баки, не отрывая глаз от морской бездны, и Стив открыл рот, но Баки даже слушать его не стал. — Не смей обращаться со мной, как будто я — загадка, которую нужно решить. Или паззл, который нужно собрать. Или Баки Барнс, каким ты его знал. Не смей, или я уйду.       Теперь, когда они были одни и их джет-берлога пропал, Баки выдвигал условия. Это было… справедливо.       — Я не буду, — пообещал Стив, но Баки не двинулся с места, механически, как робот, повернув голову и посмотрев на него. Его глаза были такими серыми, что казалось, вместо радужки в них клубится туман. Наконец, Баки кивнул.       И больше ничего не сказал.

*

      Стив, возможно, ничего не знал о прятках и салочках, но он неплохо научился врать. Без этого, казалось, в новом веке было просто некуда. Он врал репортерам, команде, друзьям и самому себе. И, если бы не вся эта заваруха с Баки, он бы так и продолжал.       Появление Зимнего Солдата будто бы заставило настоящего Стива открыть глаза, проснуться и оглядеться толком, признавая, что да, мир изменился, и под него можно подстроиться. Но становиться этим миром необязательно.       Фасады из каменных барельефов стали стеклянными кубами, протыкающими облака насквозь, но Стив не собирался проходить через еще одну мутацию. Ему не нужны были огни и великие свершения, лишь какое-то призрачное подобие стабильности.       Были ли это одной из причин, по которой из всех мест они оказались в Кенте, на знаменитых белых скалах, в худший здешний сезон и без единой мысли, что делать дальше? Им надо было бежать, поджав хвост, бежать от остатков Мстителей, остатков Гидры, остатков Тони Старка и ООН, и вместо всего этого Стив чувствовал, как у него на ресницах оседает вековая пыль.       Таким, как он, место в музее. На снимках, спрессованных за тяжелым стеклом, на документах, в архивах. Стив долго притворялся, что это не так, но Кэп никогда не был его собственностью, чтобы решать эти вопросы. Кэп принадлежал Эрскину, правительству, президенту, кому угодно, на самом деле, но не Стиву Роджерсу, поэтому он отдал его им. Гиены могли делать с ошметками Капитана Америка все, что хотели, но тень Стива Роджерса ускользнула от их слюнявых глоток, сбежала, обрубив все мосты, чтобы не возвращаться.       Так что Стив отращивал бороду.       Они жили на пятом этаже дома, что видал лучшие времена, в квартире, что никогда не переставала вонять сыром, и пожилая женщина, которая отдала им ключи в темном переулке, появлялась раз в неделю на дежурную проверку, называя Баки Джеем и журя их за немытые полы. Стив, признаться, понятия не имел, где Баки ее нашел и что она знала о его прошлом. Он не спрашивал.       Их диалоги ограничивались коротким «Будешь кофе или чай?» и «Остался последний кусок, будешь?». Баки редко отвечал даже на них.       По большей части он сидел в комнате, читал Вирджинию Вулф, и Оскара Уайльда, и книги, которые ему потихоньку подбрасывал Стив, и притворялся, что сам Стив — его назойливый сосед по университетскому общежитию и что их жизнь — нормальнее некуда. Стив не лез к нему в душу, даже когда Баки вздрагивал при стуке ветки об окно или проверял каждую щель в стене перед тем, как лечь спать.       Бог слепил человека по своему образу и подобию, но забыл научить его смеяться. Проснувшись в новом веке, Стиву пришлось учиться этому самому. Баки, казалось, не собирался даже пробовать.       Его дни стали длинными, как у миссис Дэллоуэй, и мутными, как у Дориана Грея. Честно, Баки будто специально подбирал литературу под себя самого, чтобы на страницах под искусанными пальцами фигурировали ветераны, погружающиеся в пучину военного синдрома, или люди, что были молоды и прекрасны телом, но стары и кровожадны душой.       Стив думал, что эти книги не были для Баки чем-то новым, он читал их еще до войны, и теперь, как археолог, слой за слоем вскрывал глубину авторского таланта, поднимая голову в осознании «теперь я понимаю это». Баки выбрал книги в качестве психотерапевта и, кажется, фолианты неплохо справлялись со своей задачей.       А вот Стив оплошал, как ребенок, разбивший кружку из дорогого сервиза.       — Я пройдусь, — сказал однажды Стив, когда сырный запах начал разъедать ему кожу, а Баки, запустив в стену очередным прочитанным талмудом, зарылся в одеяла, как гусеница в кокон. Из кокона не последовало ответа, так что Стив ушел, тихонько прикрыв за собой дверь.       Наслаждаться красотами Дувра Стив не собирался, так что он бесцельно бродил по улицам, натянув на голову капюшон и не встречаясь взглядом с прохожими. Он не за себя боялся — он думал, что люди посмотрят на него и увидят смерть.       Паренек, продавший ему на углу черный кофе, сказал, что он похож на американского супергероя. Стив усмехнулся и ответил что-то чрезвычайно глупое.       Ему не нравилось это пробуждение. Та реальность, в которой он обосновался и жил как во сне, стала его реальностью, и сонливость то и дело звала Стива обратно в свои сети. Перьевая подушка миссий и друзей, пуховое одеяло шуток и аллегорий. А теперь — лишь ветер вперемешку с дождем и глухое одиночество.       Это была страна туманов. Не его страна.       Стив постоянно смотрел на молочно-белую пелену по утрам, баюкая в ладонях горький кофе, который удавался ему просто ужасно, и щурился. Казалось, что туман вот-вот раздвинется, как шторка в театре, закрутится ураганом, и оттуда вылезет Мефистофель, смерит Стива надменным взглядом и запоет басом из «Фауста»: «При шпаге я, и шляпа с пером, и денег много, и плащ мой драгоценен». А потом перережет Стиву горло.       Так себя и вел Баки, личный Мефистофель Стива, только не пел он, разве что тихо, самому себе, убаюкивая своих же демонов.       Прошла неделя, две, месяц. Стив перестал надеяться, что Баки Барнс поднимет голову и по-настоящему с ним поговорит.       В Дувре их нашли ровно через сорок три дня после того, как они въехали в квартиру. Впечатляющее оказалось убежище, надо признаться. (Стив бы сам притворился агентом ФБР и влез бы в окно, лишь бы переехать. Честно). В тот день он заметил на улице парочку подозрительных типов и на всякий случай предупредил Баки. Оружие тот всегда держал наготове и даже носил с собой в душ, но молча кивнул и не ложился той ночью, хотя обычно они несли вахту по очереди.       Как оказалось, не зря.       Агенты, как тени, скользили в здание со стороны двора, и на крыше напротив началось шевеление, будто пауки плодились в темноте, готовясь к атаке.       Чтобы не ввязываться в бой и не оставлять после себя кровавый след, они сбежали через пожарную лестницу, и тогда-то в Баки и проявился Зимний Солдат, которому было нипочем отсутствие такой важной конечности, как рука. В два счета они оказались в темном дворе, о существовании которого Стив даже не подозревал до этого времени (а он, в отличие от Баки, выбирался из квартиры!), Баки предупреждающе пальнул по темному окну, а затем откинул старый брезент с того, что казалось на вид кучей коробок.       Мотоцикл сыто взревел.       — Не спи, Роджерс! Из нас двоих только у тебя есть две руки! — рявкнул на него Баки, и Стив послушно примостился перед ним, поворачивая ключ зажигания и думая, что он понятия не имеет, когда Баки исхитрится найти мотоцикл, а еще думая, что это — лучший день за последний месяц.       — ГОНИ!       Кто же знал, что мирная жизнь — не для бывших солдат, да?       Мили влажного асфальта пробегали под шинами, кольцом стелилась темная дорога, Баки тихо сопел за его спиной, моросил дождь, столь привычный для островов, что вовсе не были великими, и у них опять были только они сами.       Стив вспомнил, как в сорок четвертом они обещали друг другу, что до конца войны рукой подать, что скоро конец всему, а там — дом, Бруклин, свобода. Запах бриолина на волосах Баки, бары, переоборудованные из старых китайских опиумных, красная помада на щеках и губах солдатов.       Ложь. Ложь, ложь, ложь.       Солдат, что видел смерть, не может просто наслаждаться запахом свежеиспеченного хлеба. Солдат, что стрелял в живых людей, не может просто играть в ковбоев с детьми.       Они так никогда и не вернулись с войны.       Только ролями махнулись — из героев стали преступниками. Какой неожиданный поворот сюжета.       Прежний Баки окрестил бы их Бонни и Клайдом, потому что обожал их, и Стив бы сказал, что Баки — это точно Бонни, и никак иначе. Но Баки запретил ему даже думать о том, что он — прежний Баки, а Стив… Стив не мог позволить ему уйти.       Потому что так всегда было. Баки мог без Стива. Но Стив не мог без Баки.       Их новый уголок для идеальных «пряток» был в Лондоне. Они зарулили сюда ночью, потому что камер, полицейских участков и людей, способных узнать под капюшонами подозрительно знакомые лица, в Туманном Альбионе было куда больше, чем в Дувре.       Даже идея о том, чтобы скрываться в Лондоне, у всех на виду, казалось абсурдной, но Баки направил их сюда, вот они тут и оказались. С другой стороны, где-то в Темпле временно приютилась Ванда, как Стив знал по их защищенной вилке сети, и на нее пока никакое ФБР не вышло.       Он видел Лондон только мельком — подавленный и серый во время войны, слишком солнечный и яркий шесть недель назад, когда был на похоронах Пэгги. Теперь ему нестерпимо хотелось проехать по Вестминстерскому мосту, поглядеть на Большого Бэна, черт, он был в бегах, но он любил архитектуру, но Баки шептал ему в шею маршрут, и Стив послушно вел, мимо Темзы, по Харлифорд-роуд и дальше к Кэннингтон-парк-роуд, с ревом проносясь по переулкам и заставляя людей шарахаться обратно на тротуары.       Затормозил было у церкви, похожей на слепок в стеклянном шаре, но Баки вытянул руку и дернул руль, показывая свое отношение к стивовым выкрутасам. Стив и сам пытался собраться, потому что у них на хвосте было много плохих людей, и даже байк им пришлось менять, как и шлемы — стащить на парковке у каких-то ребят, которым на вид было не больше двадцати пяти.       Байк затормозил у обветшалого дома, и Баки грациозно слез, не снимая шлем, но приподнимая темное тонированное стекло.       «Мы тут не на экскурсии», — прошипел он почему-то устало, и, недовольно зыркнув на Стива, втянулся в дом за очередной пожилой дамой. Стив подумал, что Баки был вполне доволен своей пахнущей сыром комнатой и зачитанным до дыр «Под стеклянным колпаком», и теперь винил Стива и его прогулки в рассекреченной базе. Этот Баки вообще не был доволен Стивом, как константой, чаще всего хмурился, если он к нему обращался, пил априори дерьмовый кофе литрами, плохо спал даже в свое свободное от дежурств время и взялся теперь за классику — Байрона и Шекспира. Он никогда не просил Стива ничего покупать, якобы обходясь тем, что уже было в потайных квартирах его шпионско-ассасинской сети, а Стив и не предлагал, молча выгружая купленные книги на полки.       Он выучил правила.       Итак, Стив знал, что Ванда тоже в городе, и даже намекнул Баки, что Ванда может — возможно — разобраться с кодом у него в голове, но Баки посмотрел на него так, что Стиву мигом расхотелось говорить что-либо еще, и он не стал ни с кем связываться. Пусть ему и хотелось поговорить с кем-то, кто тоже был втянут в это дерьмо. Кем-то, кто знал о Баки.       Но Наташа хранила гордое молчание на своем радаре, как и Сэм, будто они все рассеялись порохом сквозь время и пространство в одной из стран, не подписавших Соковианские соглашения. Или они просто уверились, что Стив все-таки свихнулся, и не хотели иметь с ним ничего общего. Честно, у него не было настроения гадать.       Пыль покрывала его лицо, забиралась в трещинки губ и свежую бороду, что, как оказалось, требовала ежедневного ухода. Стив смахивал пыль с газет, которые читал, с чашек, из которых пил чай с молоком, с волос, что утратили прежнее золото и стремительно темнели, будто почувствовав, что имидж Капитана можно оставить за плечами. Наташа бы сказала, что Стив просто становится старше, но Стив чувствовал себя, как брошенный трехлетний ребенок.       Он был на кассе в продуктовом магазине, как всегда, надвинув капюшон толстовки на глаза, когда стоящая перед ним женщина отказалась покупать трехлетнему сыну мешок конфет, и тот разревелся. Громко, с воем, как только могут плакать маленькие дети, потому что им нет дела до того, кто смотрит. Стуча ногами и все прочее.       И вот Стив стоял там, сжимая в пальцах корзинку с яблоками, которые Баки поглощал целыми бушелями, молоком и прочей простой всячиной, смотрел на ребенка и думал: «Я понимаю, малыш. Я так тебя понимаю».       Кто бы знал, как Стиву хотелось бросить эту корзину, грохнуться на плитку и застучать по ней кулаками, закрутить истерику на весь магазин, перед всеми этими незнакомцами, вопить, плеваться слюной, и плевать кто смотрит. Так он себя и чувствовал — мальчиком, которого лишили конфеты.       Продавцы уличного кофе больше не говорили, что он похож на американского супергероя. Газеты перестали спекулировать о раздоре между Капитаном Америка и Железным Человеком, переключившись на более свежие новости: взрывы в Бельгии, прям на станции «Маэльбек», обострения в Нагорном Карабахе, «Панамагейт»… Стив чувствовал, что пыль забивает его легкие.       Раньше он ненавидел выходить гулять, потому что ему не к кому было возвращаться. Теперь у него был Баки, но…       — Баки, я так не могу больше, — сказал Стив однажды вечером, хлопнув коробку пиццы о стол. Баки поднял на него настороженный взгляд, и Стив обреченно смежил веки. — Я понимаю, почему ты не хочешь разговаривать. Но я не буду вскрывать тебе мозг, мне бы только…       Удержать тебя. Твое внимание. Хоть что-то.       В этих комнатах было больше света — или это в Лондоне было больше света, непонятно, и окна были почти в пол, что было непрактично для убежища, но чудесно для квартиры. Свет уличных фонарей лился внутрь, освещая голый скелет их убежища и скулы Баки. Баки моргнул, и тень его ресниц упала на щеки, а потом на Стива взглянули глаза, в которых было слишком много и одновременно ничего.       В них была лондонская серость и нью-йоркская хмарь, вечная мерзлота Сибири и клубы сахарского песка. В них была тоска.       — Не пытайся решить меня, как загадку, — повторил Баки, и Стив всплеснул руками.       — Я этого и не делаю! Баки, — его пальцы мазнули по чужим костяшкам, и Баки отдернул руку, будто Стив был пламенем, — мне нужно знать, что ты в порядке.       Взгляд Баки из тоскливого стал снисходительным. Он усмехнулся краем рта, и, прежде чем схорониться за томом «Короля Лир», качнул головой.       — Закажи на ужин китайскую еду.       Стив ненавидел эту усмешку, хотя больше, все-таки, ненавидел улыбку. Новую улыбку Баки, которую он видел всего пару раз в этом веке и не сразу понял, что с ней не так. В сороковых Баки улыбался иначе — и более открыто, и более задорно, но дело было не только в этом.       Он не спрашивал, пытаясь самому понять, что к чему, а когда понял, чуть не заорал.       Зубы.       В этом веке зубы Баки были будто ненастоящие, слишком белые, слишком ровные. Таких не бывает у нормальных людей. Стив спросил его об этом, и в ответ ему донеслось спокойное «импланты», будто это все объясняло.       Стив не верил в судьбу. Проклятия. Верный выбор. Он не верил даже в Бога — по крайней мере, не в тот его образ, что ему запихивали в глотку на воскресной службе в тридцатые, но потом оказалось, что Баки жив, и Стив сходил в церковь. Просил прощения. Он не думал, что на все есть причина, потому что ее не было.       Он оставил часть себя в Нью-Йорке. Нью-Йорке сороковых, разумеется. Стив никогда бы не вернулся за этой частью, — потому что во времени путешествовали разве что герои книг, — позабыв даже о том, что она существовала. Он не смотрел фильмы о себе — он знал концовку, и она не была счастливой, — не читал о себе книги — потому что для чего они, если главный герой умер? — и, что самое важное, не думал о себе, как о Стиве из Бруклина.       Он улыбался в камеры белозубой улыбкой, записывал ролики для школ, жертвовал суммы, на которые Гэтсби смог бы припеваючи жить всю жизнь, фондам помощи ветеранам, и превосходно играл ту роль, что на него возложило это проклятое время. Сейчас же у него был только один зритель. Главный его критик. Человек, который с трудом верил, когда роли играли самые талантливые мира сего, видя в них реальных людей и ни на секунду не доверяя разыгрываемому представлению, человек, который воспринимал картинку в кино такой, какой она и была — плоской, и больше увлекался преступными сводками и романами в жанре нуар, который боготворил Ната Пинкертона и Ника Картера и все же горел душой за Джона Диллинджера [1]. Этот человек смотрел записи Стива с концертов «Капитана» и ржал, хлопая себя по коленкам, вытирая выступившие слезы.       Черта с два этот Баки был лучше.       После их короткого разговора Стив махнул на все рукой и начал трещать, не умолкая, пусть никогда не был говоруном, в отличие от того же Баки, — просто тишина стала серьезно давить на нервы. Он был уверен, что Баки отключается и не слушает, пока однажды тот не прервал его монолог о «Панамагейте» [2] и о том вихре, что он закрутил, запустив в Стива скомканной газетой.       — Ты херовый политик, Стив, — сказал он тогда. — Говори о том, что знаешь, если уж тебе так хочется чесать языком.       Проблема была в том, что Стив разбирался в двух вещах — искусстве и войне. И проповедовать Баки о былых временах он точно не собирался, хотя мог бы — про то, как сам Баки страдал из-за закона о закрытии бурлеска, про то, как соседи Стива варили жуткое пойло во времена Сухого закона, которое потом расходилось по Бруклину за часы и ценилось на вес золота, и про то, как изменился Великий Белый путь [3], но Баки бы не захотел об этом слушать. Так и начались лекции по искусству, прерывающиеся свистом чайника и шелестом листьев на дереве за окном.       В следующий раз, когда Баки удостоил его звуком своего голоса, он жевал жвачку и листал какой-то журнал, успев зарядить все свои пушки, которые он буквально создавал из воздуха, а Стив проповедовал о специфике красок Ван Гога, полулежа на диване и смотря в окно на прохожих. На этот раз Баки швырнул в него журналом.       — Ты болтаешь, но не делаешь, — фыркнул он. — Ты разве не любил рисовать?       Стив увидел это моментально — миг смущения на лице, сменившийся пыльной маской.       — Любил, — сдавленно согласился он. — Я… рад, что ты об этом помнишь.       Баки повел здоровым плечом.       — Не смей кидаться на меня с объятиями, — предупредил он, и Стив помотал головой.       — Ни за что, — вроде как пообещал он и еле удержал себя на диване, чтобы не потрепать Баки по плечу. Ему бы вряд ли это понравилось.       Через три дня они снова убегали — на этот раз от ребят из Интерпола.       И теперь уже не Стив, а Баки почуял опасность первым.       Больше всего в этой ситуации раздражало то, что они ничего не успели захватить с собой, а Стив только купил альбом, за которым мотался на другой берег Темзы. И это было глупо, раздражаться из-за такой мелочи, когда они буквально бегали от Интерпола, но Стив все равно раздражался.       Байк в этот раз снова вел он, и, поскольку Баки не соблаговолил сказать, куда ехать, Стив ехал, куда глаза глядят, пока их не затормозило в одном из тех непримечательных городков, что разбросаны лентой по всей Англии, как эдакие мини-Альбионы. Светофор работал через раз напротив отеля, который выглядел так, будто выполз из большого стеклянного шара, с белой оградой и глиняными гномами у двери. Баки при виде гномьих шапок размером с его голову хмыкнул, но прошел внутрь, не сопротивляясь, в два счета разобравшись с арендой, умудрившись вмиг преобразиться в очаровательного мужчину из Бруклина, который умер на войне.       Их номер был самым ни на что есть стандартным — с двумя кроватями, белым непрактичным ковром на весь пол и лилиями в вазе. На подушках даже шоколадки лежали. Внимание Стива, впрочем, было полностью сосредоточено на хрупкой на вид блондинке, сидящей на ближайшей к двери кровати с таким видом, будто они были задержавшимися в пути разносчиками пиццы.       — Нат, — удивленно поздоровался он, и Наташа Романофф, от которой все это время было ни слуху, ни духу, вскинула брови.       — Ты же осознаешь, что я поняла, что ты выберешь это место, как только вы сорвались с места?       Стив неопределенно пожал плечами. Баки, при одном только виде Наташи схватившийся за нож, раздраженно запихал его обратно и прошествовал к дальней кровати, недовольно зыркнув на девушку глазами. Наташа подмигнула ему и закинула ногу на ногу.       — Привет, Призрак.       — Джеймс, — сухо исправил ее Баки и плюхнул на чистое покрывало пропитавшуюся потом и дождем куртку. Наташа проследила за его движениями внимательным взглядом и хмыкнула, вновь повернувшись к Стиву.       — Вы ужасно скрываетесь. Лондон? Вы чем думали? И, что еще важнее, почему не переехали в другую страну, когда вас выкурило ФБР?       Стив усмехнулся — здесь, по крайней мере, люди говорили на их языке.       Стив, в отличие от Баки, не владел двадцатью иностранными языками, чтобы прижиться в любом месте.       — Бак, — Баки поднял голову и вопросительно приподнял брови, — мы пройдемся, ты не против?       Баки опустил голову и фыркнул, продолжив сооружать из лампы что-то, пугающе похожее на световую гранату. Стив решил не уточнять.       — Проблемы в раю? — усмехнулась Наташа, когда они вышли на пропитанный прохладой Гольфстрима воздух. Жвачка нелюбезно чавкнула у нее во рту. Стив неопределенно качнул головой и посмотрел на квадрат света, льющийся из окна их комнаты.       — Несущественно. Как сама?       Наташа хмыкнула.       — Как видишь, не в башне и не в тюрьме. Болтаюсь посередине.       Стив нахмурился.       — Тони же тогда выставил тебя?       Какое-то время Наташа смотрела на ограду, а потом перевела взгляд на него и пожала плечами.       — Ему не пришлось. Я сама себя выставила, — видя, что Стив хочет что-то сказать, Наташа качнула головой, — за мной бы пришел Росс — он и пришел, но я к тому моменту уже была далеко в Норвегии, а потом там закрутилось-завертелось… личное. Но факт остается фактом: я помогла вам сбежать, а это сделало меня строптивой, неудобной. Т’Чалла не собирался молчать об этом.       — Баки не убивал его отца! — вскинулся Стив, и Наташа схватила его за руку.       — Я знаю, Стив, знаю, но тогда все действительно выглядело именно так. Т’Чалле предоставили полный отчет о том, что действительно произошло, лишь после того, как вы все сбежали. Он… понял.       Стив усмехнулся.       — Странно, что он не последовал за нами в Сибирь.       — Он не успел, — Наташа смерила его странным взглядом. — И не думай, что я не заметила попытки увести разговор в сторону. Ты так и не ответил мне, что с тобой и Барнсом.       — Он… — Стив стушевался, — практически не разговаривает со мной. Больше читает и… Ну, игнорирует. Порой мне кажется, что он бы предпочел, чтобы меня вообще не было рядом. Черт, — Стив запустил пальцы в отросшие волосы, — я вообще не понимаю, что я делаю.       Улыбка Наташи была одновременно горькой и понимающей.       — Ты спасаешь друзей, Стив. Как и всегда.       Стив покачал головой.       — Не всех.       — О Старке, — заключила Наташа. — Стив. Ты, как никто другой, должен знать, что дерьмо случается. И люди по сути разделяются на две категории — тех, кто этим дерьмом давится, и тех, кто его сплевывает и идет дальше. А еще есть Тони Старк, который сначала запихает дерьмо себе и окружающим в глотки, а потом сделает из него сенсацию.       Стив не стал уточнять, как много она знала.       — Ты это к тому, что…       — Что Тони перебьется, — Наташа вздохнула. — И мы все не так плохо устроились, как ты думаешь, Стив. Возможно, тебе кажется, что ты нас всех закопал в ворох неприятностей, но некоторым… Стало проще дышать. Правда.       Стив не знал, что на это ответить, поэтому молча обнял ее. Наташин подбородок столкнулся с его плечом, и ее горячее дыхание пощекотало шею. Она была такой маленькой, что при желании Стив мог обнять ее два раза, обернув свои руки вокруг нее, как удав. Наташа пахла ельником и чаем, и Стив позволил себе прикрыть глаза и ткнуться носом в ее вылизанные белым порохом волосы.       — Я не справляюсь, — вымученно прошептал он. — Как я могу ему помочь, если он не хочет этой помощи?       Наташа на миг напряглась, а потом расслабилась, и ее обманчиво-маленькие ладошки, способные свернуть ему шею, успокаивающе мазнули по его спине.       Господи, как бы просто было в нее влюбиться.       Как жаль, что Стив был эмоционально выпит изнутри, чтобы это сделать.       — Ты можешь помочь другим, — ответила Наташа, — ты же понимаешь, что подонки не дремлют и им гражданская война в рядах Мстителей как раз то, что надо для перегруппировки?       Стив судорожно кивнул, цепляясь за нее, как за спасательный круг. Отпустишь — утонешь. А он ведь никогда не любил прикосновения, так как в детстве и юности его лапал каждый врач, пытаясь поставить очередной труднопроизносимый диагноз. Проведя столько времени с Баки, который был больше похож на восковую куклу, чем на его лучшего друга или даже проклятого ассасина, Стив был рад просто поговорить по-человечески.       — Ты найдешь нам миссию? — спросил он и почувствовал ее улыбку плечом.       — Инопланетян не обещаю, но скучно не будет.       Потом Наташа пошла наверх, сказав, что что-то забыла, но Стив итак прекрасно понял, что именно. Баки она забыла. Что же, если Наташа верила, что у нее получится его встряхнуть, то флаг ей в руки. Стив до смерти устал от пыли и книг. Попытка — не пытка.       Так что он стоял, спрятав руки в карманы и прислонившись к колонне, смотрел на редко проезжающие мимо машины, позволяя мелкой мороси оседать на ресницах, и думал, что черная полоса так или иначе должна кончится. К сожалению, жизнь его научила, что плохим бывает не только день или месяц. Плохим может быть целый год. Впрочем, Стив мог подождать.       Он умел ждать.

Неподслушанный разговор I.

      — Значит так. Я не Стив, Джеймс, и я не буду ходить вокруг да около и сдувать с тебя пылинки, опасаясь, что ты уйдешь. Этот цирк может и работает со Стивом, потому что он наивен и любит тебя, но мне на тебя плевать. И если уж ты решил, что остаешься, то не смей больше его изводить. Ты слышишь меня?       — Если ты продолжишь так орать, то тебя услышат в Шотландии. Вдова.       — Поверь, если бы я орала, ты бы это понял. И прояви хоть чуток уважения. Я тебя назвала Джеймсом.       — Похер. Наташа. Не знаю, чего ты добиваешься, но Стив… Стив должен просто уже понять, что я такое, и уйти сам.       — О, какой коварный план. То, что ты в процессе лишишь его надежды и заставишь ненавидеть самого себя, это что? Удачный бонус?       — Он прекрасно справится без меня.       — Возможно. Но я не советую проверять теорию на практике, Джеймс. Может плохо кончиться.       — Да блядь! Ну какое тебе дело? Стив вернется в вашу прекрасную башню идеальных супергероев, а я поебу дальше по жизни. Идиллия? Идиллия!       — Ты посмотри какой мученик, аж плакать хочется. Стив ради тебя плюнул на правительство, госсекретаря и президента, затеял бой и чуть не убил одного из друзей, после чего улетел от всего, что знал, чтобы теперь ходить вокруг тебя на цыпочках, винить себя, сходить с ума и не решаться приблизиться! Теперь, когда он знает, что ты живой! Ты хоть понимаешь, что просто ПЫТАЕШЬ его?!       — Не говори так. Не смей, БЛЯДЬ, так говорить.       — Ну? Давай, Джеймс. Души. Мы оба прекрасно знаем, что ты это не сделаешь по двум причинам: я пырну тебя в сердце и не промажу, а Стив опять будет винить себя. Потому что ты для него святое.       — Поэтому он и должен уйти! У меня нет, мать его, нимба и крыльев, но Стиву плевать, и он видит меня тем, кого давно нет!       — Стив не дурак, кончай уже выпендриваться. Он видит тебя, кто ты есть. Но ты ему тоже небольно облегчаешь жизнь своими актерскими талантами. Не надо играть с ним, Джеймс. Он — не кукла. И он тоже страдает, так же, как и ты, но проглатывает всю боль, чтобы помочь тебе. Он прошел сквозь ад, когда проснулся в этом веке, живым на сто процентов, но мертвым на две трети. Да, ему не стирали память и не пытали. Но он жил, как призрак, не зная, ради чего вообще живет, и только спустя год после пробуждения из-за личины Капитана просочился Стив. Не смей говорить, что ему будет лучше без тебя. Без тебя он разваливался на части.       — Вы же собрали его.       — «Вся королевская конница, Вся королевская рать, Не может Шалтая, Не может Болтая, Шалтая-Болтая, Болтая-Шалтая, Шалтая-Болтая собрать». Стив упал во сне и проснулся, только увидев тебя. Я бессильна, Джеймс. Если ты его прогонишь даже таким заумным способом… Королевская рать не соберет его обратно. Пожалуйста. Подумай над этим. Иногда надо побыть эгоистом, чтобы спасти кого-то. Спаси Стива. Сам он этого не сделает.       — … мне проще было бы пустить себе пулю в лоб и избавить мир от этого хаоса.       — Хм, а это идея. Хорошо. Сдайся, Барнс, это же так просто. Только не оставляй в пистолете другие пули. Стив застрелится над твоим телом и сделает это с облегченной улыбкой.

*

      Когда ему вручили сценарий в далеком сорок третьем и сказали играть, Стив довольно быстро понял, что к чему. Он разобрался, как заинтересовать толпу, задержать на себе ее внимание и привлечь. На его шоу билеты скупались пачками, листовки разбирались быстрее, чем печатались, а Стив послушно играл героя и думал, что так и надо.       Он мастерски изображал клоуна на трапеции, что покачивался над головами зрителей и произносил бумажные реплики, делая все, что угодно, только бы люди смотрели.       Если подумать, он всю жизнь делал то же самое для Баки. Баки, который был выше, умнее, забавнее и просто лучше, чем он, Стив, у которого могла бы быть сотня друзей, но который почему-то выбрал Стива и решил остаться. Стив же в свою очередь делал все возможное, чтобы его впечатлить. Потому что иначе бы Баки ушел.       Так что Стив ввязывался в драки, рисовал с натуры, напивался, даже если его желудок после сдавал позиции, обреченно поднимая руки над головой, таскался в пункты приема и получал отставные «непригоден». И лишь отчасти он делал это для себя.       Баки был его странной одержимостью. Обсессией, если хотите. Если бы было можно, Стив бы впечатался в него и остался жить рисунком на его спине. Потому что Баки никогда не был просто другом, просто братом, просто родным. Баки…       Баки был его жизнью.       Так что немудрено, что когда Баки умер, Стив решил, что и ему пора.       — Ну и какого хера, — поинтересовался Баки, когда Стив закончил рассказывать ему про одну из миссий, на которые его посылали до падения Трискелиона. Стив вскинул глаза.       Они жили на мансарде неподалеку от центра Эдинбурга, и здесь нравилось им обоим. Тут не было помпезности Лондона и затхлости Кента, зато был огромный плюшевый диван и деревянные панели, много голубей и наглый соседский кот, который взял за привычку вваливаться в их окно. Баки люто ненавидел этого кота, а Стив покупал ему молоко.       Стив понятия не имел, о чем они говорили с Наташей, но когда он вернулся, ее уже не было. Зато Баки заперся в душе на два часа, а когда вышел, его глаза были красными.       Потом он не говорил ровно восемь дней.       А затем вдруг посмотрел на Стива как-то странно, отложил газету и попросил рассказать про старые миссии.       — Что? — пожал плечами Стив, и глаза Баки люто полыхнули.       — Что, — тупо повторил он. — Что. Ты хочешь мне сказать, что ты всегда шагал из джета без парашютов? Просто вот так, как есть?       — У меня был щит, — осторожно заметил Стив, и ему показалось, что у Баки дернулся левый глаз.       — Придурок, — прошептал Баки, и Стиву показалось, что он его сейчас ударит, но Баки этого не сделал. Он просто глубоко втянул в себя воздух и вновь скрылся за газетой, как за барельефом.       Стив вновь посмотрел на профиль Тони, который набросал, пока рассказывал об одной из миссий «Страйка». Тони получился молодым и расслабленным, и Стив провел по бумаге пальцами, растушевывая тени мягкого грифеля и закусывая губу.       У него никогда не было много друзей, и он старался держать их при себе, как некие талисманы удачи. Друзья у Стива в этом веке были разные, яркие, особенные. Все, как на подбор, с багажом проблем с башкой, но сильной хваткой разума и руки.       К Тони Стив притирался долго. Тони был язвительным, настойчивым донельзя, наглым, не обращающим внимания на малейшие нормы морали, — истинным воплощением этого дурацкого времени. Уважать его Стива учили всей командой. Дружить с ним Стив учился сам, жалея, что у него нет учебника на этот случай.       А теперь он скучал по нему.       Тони был многими вещами, но точно не дураком и точно не жестоким человеком. Он был так же одинок, как Стив, только в отличие от Стива прикидывался, что он этому рад. Стив же просто игнорировал это одиночество, но на деле они с Тони действительно были похожи.       Так что Стив не мог не думать, что же Старк сказал бы ему сейчас. В конечном итоге, Стив был Капитаном, якобы самым старшим и мудрым, но на деле он был одним из младших в команде, пусть команда об этом и забывала. Он лежал во льду семьдесят лет, как индейка в морозилке, а вовсе не скакал по миру, приобретая ценный опыт.       У него были манеры сороковых годов, но сам он не был стариком, но об этом никто не помнил. Или не хотел помнить. Неважно.       Стиву был необходим совет.       Тем же вечером Баки, перед тем как пойти спать, тихо буркнул «если ты хоть раз еще сделаешь подобное, я тебя поколочу».       А Стив знать не знал, как объяснить Баки, что, проснувшись в злобном мире без единой родственной души, он перестал чувствовать границы и с радостью бросался на острие, просто чтобы вспомнить, что он все еще человек, а не идеальное бездушное оружие. Он шагал из джетов, парящих в десятках миль над сушей, рвался во все миссии, почти не спал.       Он почти не чувствовал боли, а это было единственное, к чему он привык за свою жизнь. Боль и Баки. Два слагаемых. Равно Стив Роджерс. А когда из суммы вычли одно слагаемое, а другое просто растаяло, как лед…       Ноль в ответе был красивой цифрой. Стив упорно пытался нарисовать из нуля знак бесконечности. Для этого ему нужен был еще один ноль.       И Стив нашел Баки.       — Что мы будем делать? — спросил его однажды Баки, и Стив, не готовый к этому вопросу, застыл, сжимая в руке связку апельсинов, которые он доставал из пакета. Баки вырос за его спиной внезапно, как идеальный шпион, и теперь сопел ему в шею. Недавно он ушел по крышам в город, а вернулся с пачкой сигарет в кармане и с тех пор пыхтел, как паровоз. Раньше Баки таскал табак и сигареты у товарищей в порту, потом в табачных киосках, где под стеклом лежали, тесно прижавшись друг к дружке изображениями зеленых пальм и негритянок, собирающих табак, деревянные коробки с сигарами, — там также пестрели ценники, что кусались и вынуждали отодвигаться. Сигары тогда были совсем не те, что сейчас, и Стив до дрожи в пальцах обожал рисовать Баки, когда тому перепадал хороший табак: струйку дыма у пухлых губ, сигару, завернутую в прозрачную блестящую бумагу, или «Честерфилд» в белой обертке с золотой надписью. Спасибо, что не «Лаки Страйк», думал иногда Стив — он бы не смог передать на картине темно-зеленый цвет обертки и красный круг посередине, потому что весь его мир был цветом глаз Баки до Эрскина и его чудо-сыворотки.       Сейчас же от Баки опять несло сигаретами, и Стив поморщился от этого запаха перед тем, как развернуться и уставиться в серьезные глаза — единственный цвет, что он когда-то знал.       — А чего ты хочешь? — вкрадчиво спросил Стив, внимательно изучая родное лицо.       Баки нахмурился, будто сам вопрос был ему непонятен, и Стиву нестерпимо захотелось стереть эту морщинку меж его бровей, складку разгладить, растушевать, чтобы Баки не выглядел вот так — потеряно.       Потому что сам факт того, что Баки не сразу воспринимал такие простые вопросы, вызывал у Стива желание побиться лбом о стену.       Он понятия не имел, что должна была делать Гидра, чтобы выбить из Баки такие базовые понятия, как желания, — в отчетах об этом не писали, а на некоторых страницах лишь описывались «вспышки неподчинения» Актива, и Стив иногда просто захлопывал Дело №17, когда слезы начинали жечь ему глаза, и его тянуло к унитазу — блевать. Представлять, что делали с Баки, стало обычным делом перед сном, и первое время Стив говорил себе, что это — его наказание за то, что не прыгнул следом, за то, что поверил, что Баки умер, за то, что не искал. Эдакая новая форма мазохизма.       — Я хочу, чтобы мы начали жить, — ответил Баки.       Это потом Стив понял, что он представлял эти ужасы только потому, что догадывался, что на самом деле все было еще хуже.       Он просто готовил себя к тому моменту, когда Баки расскажет ему. Но Баки не говорил.       Стив все еще был клоуном на трапеции, а Баки все еще был зрителем, вот только зрителю было глубоко плевать на разыгрываемый для него спектакль. Зритель хотел выбраться из кукольного театра на воздух, на свободу, подальше от кресел и цирковых представлений.       Стив осекся.       — А мы разве не живем? — спросил он, и губы Баки — красные, как вишни, — тронула горькая улыбка.       — Нельзя всю жизнь жить ради мертвых, как мертвый, Стив. Надо жить ради живых, как живой.       Пальцы единственной руки Баки мазнули по его небритой щеке, и, прежде чем Стив успел опомниться, он отступил назад, возвращая на лицо то самое отстраненное выражение, что так бесило Стива одним своим существованием.       Баки будто забирался глубоко в себя, заворачивался там в кокон и ждал, пока Стив его не кольнет чем-то.       — Наташа сказала, что может поискать нам дела, — не давая Баки зарыться глубже, сказал Стив, бросая апельсины в раковину. Какое-то время за его спиной было слышно только нетерпеливое мявканье соседского кота, пришедшего за положенным ему куском тунца, но Баки вполне ожидаемо его игнорировал.       Стив даже решил, что Баки просто воспользовался своей излюбленной стратегией и свалил, но затем почувствовал касание между лопаток и свел их вместе от неожиданности. Баки мягко надавил.       — Если Вдова опять будет лезть в мою жизнь, то прямо вот здесь я надавлю ей, только сильнее, а тут сердце бьется. Она мне не нравится, Стив.       — Нам необязательно участвовать в чем-то вместе с ней, — почти не дыша, ответил Стив, чувствуя тепло чужой ладони на спине и из последних сил держась, чтобы не обернуться и не притянуть Баки к себе, обнять, зарыться носом в спутанные волосы и стоять, пока на их плечах не начнет собираться вездесущая пыль.       Баки убрал ладонь.       — Хорошо. Но я предупредил.       — Хорошо, — чужим, более хриплым голосом согласился Стив и попытался сосредоточиться на апельсинах и коте, стараясь, как мог, не думать и том, что в последний миг пальцы Баки будто бы случайно подцепили край его футболки, на долю секунды прижавшись к горячей коже.       Он окончательно перестал понимать собственную жизнь.

*

      — Твою мать, Баки! — орал Стив, когда они крышами (а как же еще) возвращались домой.       С Наташей связаться удалось благодаря оставленному ею номеру, и им быстро пришло новое дело в коробке, пустяковое, на первый взгляд. Во всяком случае, для него Баки не нужна была рука, а Стиву — щит.       Изъятие.       Черт знает, чего изъятие, бокс надо было просто доставить по адресу и смыться, и деньги поступили бы им в течение трех дней. Так, видимо, Наташа сейчас и работала, налаживая старые каналы и делая то, что лучше всего умела — притворялась.       Шпионила для хороших толстосумов и подставляла плохих. Справлялась прекрасно и без Фьюри.       Они влезли в старинный особняк, Стив втихую вырубил охранника, а Баки мастерски подтер изображение камер и переписал код замка. Бокс был доставлен к выкрашенным в бирюзу дверям двумя часами позже.       Идеальная миссия. Чистая работа.       Вот только во время доставки в окно первого этажа выглянул старик — то ли консьерж, то ли еще кто. И Стив даже рта раскрыть не успел, как Баки пальнул в старика из Глока, будто в тире стоял, как ни в чем не бывало спрятал оружие, подтолкнул бокс к двери и двумя кварталами позже залез по пожарной лестнице на сырую крышу. Там-то Стива и прорвало.       — Он был безобиден! Возможно, он был нашим работодателем! Нельзя просто стрелять в людей, это же просто…       Баки остановился, развернулся и врезал ему в челюсть.       От неожиданности Стив оступился, чуть ли не переваливаясь за край крыши, но его схватили за шкирку, как котенка, и бросили на каменную крышу. Баки приземлился на него, как хищник, сгреб ткань куртки на груди и встряхнул его так, что Стива неплохо приложило о камень, и он попытался перехватить соперника, сжимая чужую кисть, хотя перед глазами все плыло.       — ТЫ СБРЕНДИЛ? — заорал он, выворачивая Баки руку, и Баки со свистом выдохнул воздух, а потом взял и зыркнул на него мокрыми глазами. У Стива аж пальцы разжались от шока.       Потому что Баки не плакал.       Никогда — не при Стиве.       Баки был блядским идеалом с его идеальной осанкой и идеальной улыбкой, идеально уложенными бриолином волосами и идеальной, незапятнанной верой в лучшее. Это Стив был разбойником, тем, от кого в школе просили держаться подальше, странным, больным, заразным. Баки же хранил свои слабости так, будто это были государственные тайны.       Слезы этого самого Баки сейчас стекали по щекам Стива.       Он смотрел, слишком испуганный, чтобы говорить, слишком ошарашенный, чтобы делать с этим хоть что-то. Лицо Баки скривилось, и его будто бы отшвырнуло в сторону, к трубам, где Баки забился в нишу и уставился перед собой тем самым взглядом, который Стив имел сомнительную честь лицезреть в архивах Гидры.       Он опустился перед ним колени, машинально ощупывая нижние зубы языком на предмет целости и сохранности. Все было на месте.       — Баки, — позвал он, чувствуя себя человеком, пытающимся достать белку из дупла. — Бак. Я не должен был орать. Прости меня.       Баки моргнул. Скривился. Вытер мокрые щеки тыльной стороной ладони.       — Иди ты на хер, Стив, — прошипел он. — Я человека прикончил, а ты извиняешься. Ангел, блядь, хранитель, как тебя только наша грешная земля носит.       — Это был, — Стив осекся. Он так привык говорить «не ты», но там рядом с ним был Баки, разве нет? Баки хищно оскалился.       — И сказать нечего, да? Я это был, Стиви. Я. Не урод из Гидры. Я. Потому нельзя, чтобы меня видели на задании. Свидетелей — в топку. В топку, — зачем-то повторил он и прикрыл глаза, откидываясь на кирпичную стену. Из трубы по его левую руку валил белый дым, совсем как дома, в Нью-Йорке, из люков на мостовых.       Стив сидел и не знал, куда себя деть.       Баки лениво приоткрыл один глаз и улыбнулся, напомнив Стиву Безумного Шляпника из одной известной детской книжки.       — Я — зверь, Стив. А ты все еще доказываешь себе, что я — человек. Не пытайся больше оправдывать меня.       Стив машинально кивнул.       Люди часто говорили про жестокость, про ее зверскую натуру, а Стиву становилось обидно за зверей. «Зверь никогда не может быть так жесток, как человек, так артистически, так художественно жесток», — писал один автор, и Наташа часто повторяла эту фразу на родном языке после миссий, пока Стив не спросил ее, что она означает. Художественной жестокостью отличались Пирс, Зола, Красный Череп, Земо, Локи. Вгоняли гвозди в крышки чужих гробов и потирали руки, переходя к следующему.       Но Баки не был жесток.       Баки был брошен на десятилетия, одинок, разбит на сто частей, но никак не жесток. Стив никогда не мог мыслить здраво, если дело касалось Баки, и прекрасно это знал. Он бы собственноручно прикончил того старика, чтобы Баки сейчас было проще дышать.       Об этом Баки и говорил, потому что даже такой, с вырезанной узором снежинки памятью, он знал его, как облупленного. Стив впервые понял, почему Баки так отчаянно не хотел говорить с ним, не хотел показывать, как выели его душу, заменив метровым кодом, почему, будь возможность, Баки бы просто сбежал от него в криокамеру.       Баки лучше Стива знал, что Стив в лепешку ради него разобьется, признает все, что угодно, простит все, что можно, лишь бы больше не оставаться наедине с самим собой. И Баки даже сейчас понимал, что это не нормально.       К счастью, они оба были слишком вымотаны для подобных разговоров, так что Стив хлопнул Баки по плечу.       — Пошли домой.