Buck the trend

      Итак, они притащили хвост.       И на этот раз это точно была не столь безопасная миссия.       После последней Баки исчез на три дня, а когда вернулся, от него за милю тянуло тоской и ирландской водкой, и он только хмыкнул, когда Стив молча кивнул ему из-за альбома, с которым не расставался все семьдесят часов, рисуя Баки снова и снова, старого и нового, пытаясь разобраться в самом себе.       А это было не так-то просто.       Баки определенно был все еще опасен, в нем все еще сидели триггеры, кодовые слова, способные сделать из него бездушную машину в два счета, но, как оказалось, некоторые триггеры просто… были. Устранение свидетелей было не единственной программой, вшитой в сознание Зимнего Солдата, — Стив знал как дважды два.       Так что он чертил губы Баки, мягкую ямку под ними, а еще лучистые глаза, уставшие, припухшие после сна, сияющие пьяным блеском, удивленные, злые. Любые. Вихор на затылке и длинные пряди, собранные в неряшливое нечто палочкой из китайского ресторана. Длинные гибкие пальцы и металлические пластины, шумящие в движении.       От нечего делать слонялся по квартире, схватил затертую книжку Баки, увидел в ней обведенное карандашом «Я есть. Я есть. Я есть»[1], и от злости зашвырнул книжку в стену. Та птичкой приземлилась рядом с носком, которые Баки разбрасывал, где хотел, будто помечая территорию, и Стив почувствовал жгучий стыд, подобрал книгу и уселся дальше стараться над альбомом.       У него не было прав злиться.       Только не на Баки, который прошел через ад и который пытался что-то с этим сделать.       Они выпихнули себя на миссию при первой же весточке от Наташи, которая не сказала ни слова про инцидент со стариком, хотя наверняка про него знала, и с тех пор практически не останавливались. Украсть, обезвредить, освободить, — маленькие миссии в пределах островов, но требующие планирования и времени.       Они мастерски прикрывались личинами Капитана и Солдата, притворялись, что на дворе сорок четвертый, что все еще идет война, и они просто делают свою работу. Что они вовсе не потерялись во времени, так и не приняв собственный выигрыш, и теперь кидались на амбразуру, чтобы не свихнуться окончательно. Иногда Баки ходил на дело один, угрожающе поигрывая ножами, а возвращался ночью, залезая в окно и отправляясь в душ — тратить горячую воду.       Где-то между делом и наступило лето.       Лето пришло радостными голосами студентов под их окнами, чириканьем птиц, прохладным ветром и музыкой из клубов, распахнувших свои двери каждому, кто хотел вымазаться в бесстыдстве теплого времени и каникул. Эдинбург жил иными законами, чем Лондон и Нью-Йорк, был меньше и в то же время как-то больше, с улицами, петляющими вверх и вниз, а не вправо и влево, фестивалями и калейдоскопом личностей. Тут прочно обосновалась испанская диаспора, состоящая из тех, кто в начале кризиса решил сбежать туда, где больше возможностей, и теперь переливы громкой веселой речи слышались на всех углах, перемежаясь с традиционной шотландской музыкой — волынку традиционалисты почитали и учили других тоже ее почитать.       Шотландию с ее пейзажами и особенностями можно было бы впитывать вечность, но они вместо этого бегали по крышам, как два сумасшедших кота, болтали ни о чем, будто и впрямь едва познакомились, и от скуки залезали в чужие дома.       А теперь вот притащили хвост.       На этом новом деле (внедриться, скачать данные, передать Наташе) их засекли остатки Гидры, упорное щупальце, лишившееся всех своих многочисленных голов, которые Баки отсек в немой ярости, а Стив, последовав примеру Геракла, еще и прижег, чтобы неповадно было снова расти.       Гидровцы, впрочем, все еще так упорно старались насолить Баки, будто тот был пресной индейкой на День Благодарения.       С Баки они решили разделиться, заметив хвост, и Стив теперь пас неопытного юнца с автоматом, который крался за ним с отнюдь не кошачьей грацией. После очередного поворота Стив резко скрылся за какими-то сушащимися прямо на крыше простынями, и юнец растерялся, что позволило Стиву обезоружить его в три счета и прижать дуло его собственного автомата к виску.       — Что вам надо? — рявкнул он, и юнец, икнув от страха, залепетал что-то невнятное про великую цель всея Гидры. Стив громко снял предохранитель и покрепче вжал дуло парню в голову. — Зачем вам нужен Баки?       Паренек снова икнул, затрепыхался, как воробушек в гнезде.       — Я не знаю никакого Баки! — забился он в стивовой хватке, сплевывая со странным акцентом. — Приказ — устранить Капитана Америка и Зимнего Солдата.       — Жирный приказ для человека вроде тебя, — усмехнулся Стив. — Слишком уж многие пытались. Но они кормят могильных червей, видишь ли. А я здесь.       — Ненадолго, — оскалился пацаненок, и Стив даже не успел спросить, что он имеет в виду, как гидровец пролепетал жалкое «Хайль Гидра» и закашлялся белой пеной.       А потом обмяк, мертвый.       Домой Стив возвращался со смешанными мыслями и чувствами. Угрозы он научился распознавать давно.       И все это дело попахивало гнильцой.       Во-первых, в этом веке это был первый агент Гидры, что предпочел самоубиться, лишь бы не отвечать на вопросы. Во-вторых, Боже, ему было не больше двадцати. В-третьих, почему именно сейчас им понадобился Баки, если они отстали от него несколько лет назад, стоило умереть Пирсу?       У Стива было несколько идей, одна хуже другой.       Первая — Гидра была живее, чем они думали.       Вторая — это и вовсе была не Гидра, а кто-то, умело ею притворяющийся.       С Гидрой Стив дело имел чуть ли не-фактически-сто лет назад, а вот неизвестный соперник, стратегически прикрывающися под удобной, севшей, как влитая, маской, был опаснее.       По крайней мере, Стиву были известны его планы. Он да Баки.       Что же.       Черта с два.       Что ему нравилось в их убежище, так это то, что оно практически перестало им быть, превратившись в странное подобие дома.       Газеты Стива лежали на стеклянном столике вперемешку с книгами Баки, но иногда они что-то брали друг у друга, даже не спрашивая, потому что нечего было спрашивать. Кисти Стива, новые, все еще пахнущие заводом, то и дело оказывались в чашке, что Баки притащил с барахолки, а свои резинки для волос Баки наматывал на стивов гель для душа, чтобы не потерялись.       Стив готовил завтраки, а Баки заказывал еду на ужин оттуда, откуда хотел.       Даже пахло в квартире странной, но такой родной смесью акриловых красок, пороха, травяного чая и традиционного shortbread biscuit[2].       Стив спрыгнул на пол, подхватил наглого кота под брюхо и выставил его вон, захлопывая окно, и тут дверь распахнулась, явив человека в черном. В маске. Баки.       Стив вскинул брови.       — Бак, ты чег…       Автоматная очередь раздалась откуда ни возьмись, прямо за головой Стива. Стекло посыпалось внутрь квартиры, как конфетти, а Стив, по привычке бросившийся на пол и инстинктивно прикрывшийся диванной подушкой, как щитом, поднял голову и в ужасной, будто замедленной съемке увидел, как Баки оседает на пол, уронив Глок.       Его грудь — решето.       Его глаза — бледны, как первый мартовский снег.       Его жизнь — вытекает, как вино из дырявой бочки.       — Баки, — выдохнул Стив, бросив импровизированный щит и остатки понимания ценности своей жизни, и бросился к другу, распростертому на белом входном коврике, который Баки вечно ругал за непрактичность…       Неизвестный снайпер больше не стрелял, будто выполнил свою миссию и теперь отправился на праздник, а Стив в ужасе прижал ладони к упакованной в черное груди и животу и увидел красное.       — Баки, не смей, — он попытался стянуть с него маску, но та сидела прочно, и Стив вернул окровавленные ладони обратно. Пальцы дрожали. Баки не дышал.       Вот как быстро.       Когда вокруг тебя — команда супергероев, неуловимых, безумных и прекрасных, неуязвимых, отделывающихся царапинками при конфликте с пришельцами, — ты забываешь о том, что люди могут умирать.       Люди умирают каждый день, так же просто, как дышат, и ты не думаешь об этом, пока смерть не случается с теми, по кому стучит твое сердце. Люди умирают, и ты не можешь ничего сделать, только сидеть, и смотреть в стену, и трястись так, будто это твои внутренние демоны рвутся наружу и вопят, как ты сам вопишь внутри, но никто не слышит, — потому что все УМЕРЛИ.       Сердце Стива колотилось так, как не колотилось с сорок пятого, он не мог толком вдохнуть, и его ребра болели так, будто у него начинался приступ астмы. Он был уверен, что его вот-вот вырвет, трясущимися красными пальцами убирал волосы со лба Баки, и, кажется, что-то шептал, но сам не понимал, что. Он не мог в это поверить.       Он встал, не отрывая глаз от тела, смотря на него так, будто от одного его взгляда Баки должен был открыть глаза, — в этом веке ему повезло увидеть всю его смерть, от начала до финальной точки, и Баки больше не падал с обрыва в его черных снах, нет, Баки лежал в луже крови и не дышал.       Стив нащупал телефон, но не смог его разблокировать — так его колотило. Он не попадал по сенсору и в сердцах чуть не бросил несчастное устройство в окно. Плевать на это. Он упал обратно на колени, сухими воспаленными глазами глядя на родное лицо, восковое, кукольное, будто это стойкий оловянный солдатик в натуральный размер лежит, а не мертвый зимний ассасин.       Баки.       Вот что он шептал.       Это имя было его молитвой, его проклятием, его секретом и первым словом, что приходило на ум. «Что бы сделал Баки», «Что бы Баки сказал», «А вот Баки бы…» И все — в прошедшем времени, потому что до хэлликариерров Баки был его прошлым, пусть и упорно старался быть и настоящим тоже. Став настоящим, он отказывался стать будущим.       А Стив бегал по кругу, как и всегда, как и в Вашингтоне. Поймать Баки — все равно что комету за хвост дернуть и раскрутить над головой, как чертово лассо. Не поймаешь.       Баки профессионально играл в прятки и салочки.       А теперь он, наконец, перестал прятаться и бегать. И вот, лежал на белом ковре. Мертвый.       Его сердце не кололо так давно, что Стив не сразу понял, что это. Он был здоров как бык — лабораторный эксперимент из пробирки, что был призван действовать как машина, машина идеальная, без повреждений, без багов, прекрасный механизм. Но у машины закончилось горючее, а без него шестеренки не двигались и скрипели, как петли на старой двери.       Он прижал ладонь к груди, правую, левой все еще опираясь на пол, нажал и почувствовал боль. То, что неисправно, надо исправлять, обреченно и почему-то весело подумал Стив и рванул пальцами ткань костюма, вжимаясь в чистую кожу, погружаясь ногтями в плоть, надавливая, раздирая, вырывая. И все это — не зажмурившись, с холодной головой и трупом перед глазами.       Бессмысленно. Все это.       Он думал, что причиной, по которой он не сдох во льдах, была Гидра, что это было его миссией — обнаружить паразита и раздавить великим капитанским сапогом. Потом он узнал, кто скрывается за маской Зимнего Солдата, и все встало на свои места: Стив выжил, потому что Баки тоже выжил, потому что Баки нуждался в нем.       Но это Стив нуждался в Баки. Видимо, им одним он дышал, сломленный скелет в костюме супергероя, и теперь ему перекрыли кислород, и с этим пора было кончать. Он не растение, он не будет гнить медленно и долго, он предпочтет вот так — быстро, своими руками, и ох-мать-его как же болит это гребанное сердце…       — СТИВ!       В скулу прилетело тяжелым и холодным, Стив зажмурился, а потом увидел Баки, пнувшего труп себя самого и рванувшего к нему с таким выражением лица, будто Стив еще не свихнулся.       Ебанные призраки не оставляли его даже в смерти.       — Отъебись, — дернулся он, с трудом соображая, нет, нет, все неправда и просто дайте мне уже умереть, я устал, как вы не понимаете, людей нельзя заставлять жить, и Баки врезал ему снова.       На этот раз Стив понадеялся, что достаточно крепко, чтобы он уже не очнулся.       И отключился.       — Капитан Роджерс, мы хотели бы попросить вас написать пару слов о сержанте Барнсе, и, возможно — Стив молча прошел мимо людей, которых не знал, и пошел дальше. Он не был уверен, куда.       Баки не было.       Баки упал.       Но он не коленку поцарапал, а погиб в незнакомой стране, в снегу, который терпеть не мог. А Стив следом не прыгнул.       «Написать пару слов».       А что писать, когда карандаш выскальзывает из трясущихся рук, глаза заволакивает пелена, и невозможно дышать, только сопеть и уговаривать себя, что на войне смерть — дело привычное, и что солдаты умирают, как пешки, выметаемые с клетчатого поля ферзем.       Он браво маршировал под пулями, а Баки прикрывал спину, и они воевали, будто герои их любимых книг, плечом к плечу, и не было ничего, что могло их сломить — мальчишки из Бруклина, заигравшиеся в войну. Но был поезд и было ущелье. А Баки… Баки не было.       «Написать пару слов».       Стиву не нужно было сожаление и сочувствие, слова, взгляды и объятия. Он не привык к этому в детстве и не собирался привыкать сейчас. Когда умерла его мама, с ним был Баки, и только Баки мог подобрать слова, мог сказать или сделать то, что возвращало Стива в строй. Теперь же ушел и сам Баки, и у Стива одновременно было ноль и очень много слов, чтобы описать это.       Он так и не заплакал.       Он жил в этом подвешенном состоянии почти неделю, между смертью и реальностью, думал, придумывал, строил стратегии и планы. Не Стив — ходячий труп. Стив сдох на том поезде, цепляясь холодными пальцами за поручни и смотря на тело лучшего друга, которого должна была вот-вот поглотить бесконечность падения.       Из равновесия его вывели эти проклятые военные журналисты.       «Написать пару слов».       Стив дошел до заброшенного здания, ввалился внутрь, как подбитая собака, и завыл, пряча лицо в ладонях. Сознание отключилось. Он стоял и рыдал, горячие слезы текли по щекам и падали на бетон под ногами, пыль кружилась в воздухе, и Стив всхлипывал, дрожал и захлебывался, не понимая, как же так. Как же так получилось, что здоровый, сильный, лучезарный Баки умер, а он, Стив, которому прогнозировали зимнюю смерть с двенадцати лет, был жив. Это была жуткая несправедливость.       Так и потянулась череда дней — много заданий и работы, много всего, лишь бы не думать-думать-думать. А по вечерам, в одиночестве, — разбитые костяшки, сопли, заглушаемые подушкой вопли и ледяное серое отчаяние. И хуже всего — ебанные вопросы.       «Как организуете похороны?»       «Я бы хотел прийти попрощаться, когда будем в Штатах»       «Можно написать письмо и сжечь его, и тогда он его получит»       Стив вежливо кивал, внутренне разваливаясь на части и моля Бога, — этого жесткого очевидца всех ужасов, Бога, которого критиковал перед Баки сто тысяч раз, — чтобы это все прекратилось. И чтобы никто не организовывал ему, Стиву, никаких прощаний, чтобы никто не проходил через то, через что проходит он. Коммандос его не трогали, но среди них никто не ходил с красным носом и припухшими глазами, так что Стив сделал вывод, что они справлялись.       А однажды вечером один из его всплесков застала Пэгги, когда Стив не выдержал сразу после собрания и вырубил Капитана Америку, стоило закрыться двери за Говардом. Он даже не понял, откуда она взялась. Просто в один момент его обхватили теплые руки, усадив на ближайшую поверхность, и он позорно рыдал ей в плечо, и ткань ее выглаженной формы мокла от его слез, пока Стив, как заведенный, повторял: «Ну как же так? Я не смогу, Господи, я не справлюсь… Быть Капитаном и смотреть им в глаза, когда Баки… Боже, я не смогу, как же так, ну как?»       Его выжимало досуха. То ли потому, что он не был наедине со своим горем, то ли потому, что Пэгги ничего не говорила, и, как выяснилось, тихо плакала, кусая губы, чтобы не делать ему хуже и пыталась не всхлипывать, хотя ее лихорадочно трясло, но Стив так долго сжимал ее в руках, что пришел в себя только тогда, когда старинные, чудом пережившие бомбардировки уродские часы пробили час ночи. К тому времени он успел перейти из истерики в короткие редкие всхлипы, слишком уставший и опустошенный, чтобы что-то еще говорить, и Пэгги, наплевав на все правила приличий, отвела его в свою комнату, уложила и накрыла пледом.       На следующее утро Капитан Америка уже планировал поимку Красного Черепа и выглядел таким же идеальным символом нации, как и всегда. Бесстрашным командиром.       Баки ничего не боялся, но его глаза — лютые и северные, как проклятые пики Альп, источали страх, когда его пальцы разжались. Его рот был плотно сомкнут в тонкую линию, а в глазах плескался жгучий страх, потому что Баки не хотел падать и не хотел умирать. Баки был олицетворением жизни, и смерть просто была противоположным полюсом, что не мог его притянуть. Это просто противоречило всем законам физики.       Лучший друг детства и целый мир сразу после.       «Написать пару слов».       Что, к чертям собачим, Стив должен был написать?       Выпив бутылку коньяка и ничего так и не почувствовав, он в слепом отчаянии чиркнул пару слов, всучил их не глядя тем, кто просил, и на следующий же день разбил самолет о холодный лед. Стив тоже умер, упав с неба, как гребанный падший ангел, которому отрезали крылья на небесах за грехи.       «Баки нельзя было не любить».

*

      Стив пришел в себя с осознанием того, что скоро заморозится. Было холодно, и он еле разлепил веки, тут же натыкаясь на настороженный взгляд Баки, и поморщился, приподнимаясь на локтях и замирая на полпути, вспоминая эту комнату и то, что в ней произошло.       В метре от него лежал труп. А на диване сидел Баки, что был мрачнее самой мрачной тучи.       Заметив взгляд Стива, Баки осторожно отложил винтовку, которую собирал, чтобы чем-то занять руку, а затем взял и гаркнул:       — Не смей снова истерить.       — Ты жив, — одновременно с этим выдохнул Стив, но Баки его порыва не оценил, по-кошачьи ловко спрыгнув с дивана и приблизившись к нему, наклонившись и уставившись на Стива, как на экспонат с выставки.       — И что это было? — обманчиво-ласково поинтересовался Баки, кивая на труп, а затем переводя взгляд на изодранную одежду Стива. Стив опустил глаза и уставился на расположившиеся на его груди открытые раны. Странно. Он не помнил, откуда они взялись.       — Давай я кое-что объясню тебе, Стив, — выдохнул Баки прямо ему в лицо. — Когда я снял придурка, что явно собирался снять тебя, я совсем не ожидал, что ты ринешься к нему, заламывая руки. И представь себе мое удивление, когда ты мало того, что стал завывать мое имя над его хладным трупом, так еще и попытался выцарапать свое собственное сердце.       Стив выпучил глаза.       Фрагменты памяти возвращались к нему, как в обратной перемотке.       Баки едко улыбнулся.       — У ублюдка было две руки, зеленые глаза и даже другое оружие, но ты принял его за меня. Знаешь, о чем это говорит?       — Что я больной, — качнул головой Стив, и Баки прищурился.       — Нет, Стив. Это говорит о том, что ты так боишься меня потерять, что даже не думаешь ни о чем другом. И при малейшем риске… Теряешь голову.       — Но я не могу тебя потерять, — Стив покачал головой, — Баки, во второй раз я этого просто не переживу.       Раздался вздох.       Стив не мог смотреть ему в глаза, какие-то слишком настороженные и слишком больные, но он не был трусом и заставил себя поднять голову и уставиться прямо на друга.       — Я уж понял, — Баки бросил выразительный взгляд на его грудь, встал, тяжело, будто был сделан из пластика, суетливо собрал волосы в хвост. Кинул ему «Ветадин» и вату. Отошел к окну. Достал сигареты. Закурил.       Стив смотрел на него с пола, как на картину в галерее.       Наконец, Баки выдохнул дым в форточку и спросил.       — Почему?       Стив нахмурился, не поняв суть вопроса.       — Что — почему? — тупо спросил он, и Баки повернулся.       — Почему ты так боишься меня потерять? — разъяснил он ему, как дошкольнику, и причмокнул губами, будто ставя маркировку. Помечая то место их разговора, где он приставит к горлу Стива нож. У Баки их много было.       Стив моргнул.       — Потому что ты — мой друг, — просто и так привычно сказал он, и Баки хмыкнул.       — Это я и на хэликэрриере слышал. У тебя в этом веке есть другие друзья. Менее проблематичные, более богатые. Но ты их кинул, чтобы сидеть тут со мной. Я хочу знать, почему.       — Потому что ты сделал для меня то же самое. И даже больше.       — Тогда это не дружба. Это долг. Разве постоянные догонялки, перестрелки, проблемы, кровь, пот, слезы, — дружба?       — Самая настоящая.       Смех из Баки вырывался клочковатый, будто сгустки тепла на холодной мансарде.       — Нет, Стив. Я могу не помнить, как звали газетчика, что придавливал газеты кирпичом, но я помню, как ты врешь. Херово. И сейчас ты врешь. Я только не пойму, зачем.       Докуренная сигарета отправилась в окно.       Стив покачал головой.       — Я не знаю, что тебе сказать, Бак.       — Правду. Что во мне было такого, что ты стал калечить себя над моим мнимым трупом?       — Все, — вырвалось из Стива прежде, чем он успел закрыть рот.       «Баки нельзя было не любить». Эту фразу переделали для выставок и музеев, ловко подделав его почерк и поместив обрывок карты, неотличимый от того, что использовал Стив, за надежное стекло. «Баки нельзя было не уважать» — написали они, лжецы и трусы. Это даже не было синонимом. Это звучало пафосно и глупо, но Стив не сказал им, что у них в руках дешевая подделка. Он мог только догадываться, что случилось с оригиналом.       Теперь у них было его прошлое, еще одна часть ложной мозаики, составляющей образ Капитана Америка, еще одна часть, пришпиленная за стеклом. У Стива же был Баки.       Был ли?       Баки горько усмехнулся.       — Когда Вдова сказала мне, что, случись мне пустить себе пулю в рот, ты сделаешь то же самое — даже с улыбкой, я не поверил. А теперь я стал свидетелем того, что она была права. И — Стив. Я врагу не пожелаю увидеть то, что увидел я.       — Баки, — начал было Стив, но Баки махнул на него рукой, призывая замолчать, доставая новую сигарету. Стиву могло показаться, но его пальцы будто бы слегка дрожали.       — Мне надоело, что ты сравниваешь. Меня прошлого и меня настоящего, не спорь, я знаю, что ты так делаешь. Но я — не Баки и не Зимний, Стив, я ебанный гибрид, вот так вот, делай с этим, что хочешь. Ты… Ты так боишься, что я уйду, что меня не станет, и вся твоя система вертится вокруг меня, но я — я не солнце, — догоревшая сигарета обожгла Баки пальцы, и он чертыхнулся. — Я не понимаю, чего ты от меня хочешь, Стив, и мне кажется, что ты тоже этого не понимаешь.       — Я… — Стив запнулся.       В новом времени все ждали быстрых решений. Тут уж было так принято — скорость информации: миллионы гигабайт за наносекунду, новости: сотня тысяч за час. Капитан быстро привык. Стив нет.       Стив ненавидел принимать неверные решения, а потому всегда долго думал и взвешивал. Решение стать Капитаном, что одновременно спасло Баки жизнь и оборвало ее, Стив принимал несколько дней.       Как он мог за мгновение рассказать Баки все, что он значил для него, сообщив хоть что-то новое?       Никак.       — Я не хочу, чтобы все было, как раньше, — сказал он наконец, и Баки сбросил пепел на подоконник. Затянулся. — Я… честно? Я думаю, что хотел бы, чтобы не было заварушки с Тони и Соглашениями, чтобы мы были в Нью-Йорке и не бегали от каждого подозрительного типа в округе.       — Ты сорвал с костюма звезду, — заметил Баки как бы невзначай, но его глаза ввинтились в Стива вопрошающе и настороженно.       Стив осекся.       Костюм пришел ему в коробке вместе с папкой, содержащей информацию по их новому делу. Тому самому.       Пока они готовились, наблюдая за домом в предрассветные часы, у Стива было время сто и еще один раз разгладить складки на костюме Капитана, который так и остался в джете и который теперь Наташа раскопала и даже прислала ему чистым и свежим, будто в насмешку, и в какой-то момент Стив просто не выдержал.       Ему хотелось бросить костюм. Закинуть, как пиявку, куда подальше, никогда больше не видеть. Это была шкура Капитана, в которую Стив влезал годами, идеальный костюм, неотъемлемым атрибутом которого был такой же звездно-полосатый щит. Его мой отец сделал. Не заслужил.       Но где был щит и где был Стив, а?       Если щит ему больше не по руке, не по званию, ведь Капитан — он сам по себе, а Стив Роджерс и до сержанта бы не дослужился, то как костюм может быть пригоден? Стив долго ходил вокруг да около, пряча костюм от Баки, будто тот мог его осудить, и в итоге срезал с него выпуклую белую звезду.       Это было решение, принятое той частью его мозга, что пыталась мыслить рационально и понимала, что костюм — это не только символ. Это прочное высокотехнологичное волокно, это безопасность, это шанс, что Баки один не останется. Сам Баки прекрасно себе вписывался в тактический костюм, который нашелся на одном из его схронов, который они посетили еще до заселения в квартиру в Дувре, так что Стив оставил свой.       Без звезды, с затертыми — тер он долго, потому что они упорно не поддавались — полосками, костюм был просто костюмом. Он был слегка потрепан, но вся колония новых, пошитых по его меркам вручную в лабораториях, осталась на базе под Нью-Йорком, да и не нужны они ему были.       Этот костюм был на Стиве и сейчас, порванный на груди, но в остальном целый.       — Я ведь больше не Капитан, — ответил Стив, и Баки кивнул, будто принимая его ответ.       — Больше нет. Но ты хочешь им быть.       — Что… — Стив запнулся, — нет. Баки. Капитан, это все, все в прошлом.       Баки пожал плечами. Выдохнул дым.       — Опять врешь. Стив, — он лениво открыл один глаз, и Стив, подобравшись с пола, встал, складывая руки на груди и уже собираясь встрять в спор, — помолчи пока. Я просто расскажу тебе, что вижу.       У Баки был глаз снайпера еще до Гидры, и видел он, должно быть, достаточно, так что Стив захлопнул рот. Баки снова смежил веки.       — Тебе за тридцатник. Ты — трудоголик и зависимый, вместо иглы подсевший на войну. Ты боролся всю свою жизнь, против болезней, предубеждений, а затем и настоящих демонов, возомнивших себя богами. Возможно, у тебя был шанс отступить, но вот он ты, все еще сражаешься. Тебе просто невыносимо сидеть, сложа руки, и я прекрасно тебя понимаю — пенсия и здоровый образ жизни совсем не для таких, как мы. Так скажи мне, — Баки для уверенности открыл глаза, — за что ты сражаешься сейчас? Ты — не Капитан, но где-то глубоко внутри думаешь, что это временно, что тебе надо снова завоевать доверие людей, и тебя возведут на пьедестал. А для этого нужно вылечить меня, так?       Воцарилась тишина, которой можно было бы резать масло — да что там масло, сталь, без печек и накала, просто так.       Смеркалось, медленно зажигались фонари.       — Не так, — медленно, четко проговорил Стив чуть погодя. Не выдержал. Сорвался. — Мне не нужен никакой пьедестал, признание и щит, Баки! И я не собираюсь тебя лечить ради какой-то собственной эгоистичной цели! Я… — не смогу без тебя, — пытаюсь тебя понять. Ты просто очень затрудняешь процесс.       Когда-то Стиву нравились аплодисменты, заставлявшие его, тощего мальчишку-бруклинита, чувствовать себя особенным, чувствовать себя чем-то большим. Когда-то он позировал для плакатов и винтажных карточек, что сильные личности мира сего носили с собой и протирали на ночь тряпочкой.       Но эта мишура, эти маскарадные маски и лакированные сапоги, — он оставил это за плечами, когда сиганул с самолета Говарда Старка прямо за линию фронта. И Баки…       Господь…       Баки отстранял его.       Он делал это с таким профессионализмом и осторожностью, что Стив не понимал этого до сих пор, но Баки сторонился его, как будто вместе с сывороткой Стиву вкололи стафилококк. Не потому, что Стив стал громадиной из мускулов. А потому, что Стив мелькал на листовках.       Неужели все те годы войны Баки думал, что ему это нравится? Быть обезьянкой в цирке?       Неужели…       — Я никогда не хотел этого, Бак, — туго, глухо признался Стив, смотря куда-то ему за левое плечо, прямо во мрак, — и мне бесконечно жаль, что ты так думаешь. Думал… Я не знаю! — захотелось вцепиться себе в волосы. — Это был этап, на который я согласился, но ровно до того момента, пока не случилось Аццано, и я помыслить не мог, что ты так к этому относишься! Это…       Это несправедливо, хотелось сказать Стиву, прямо с крыш прокричать, — как задевало подобное мнение человека, роднее которого у него не было — ни в прошлом веке, ни в этом. Баки, как он сам признался, был гибридом, что значило, он впитал ДНК Баки и Солдата. Солдату до Стива дела не было — он его не знал, значит, это была черта Баки.       Который верил, что его восстановление приравнивается Стивом к восстановлению собственной репутации. Который… поэтому не хотел снимать триггеры в собственной голове, хотя знал, насколько это опасно? Он… мстил ему?       С визгом слетели тормоза и предохранители, и внутренний волк поднял голову, принюхиваясь, почуяв кровь. Балерине надоело ходить на цыпочках, и она сняла пуанты.       — Не смей говорить мне такое, — процедил Стив, жмурясь. Некстати вспомнился ребенок из супермаркета. — Если бы ты решил скрываться всю жизнь и, не знаю, ловить рыбу в джунглях, я бы согласился. Когда ты сорвался с того поезда, мне будто что-то отрезали, это ты понимаешь? — тело пробрала крупная дрожь, поднявшаяся по позвоночнику пламенем. — КАК ты вообще можешь…       Его обхватили за плечи — одной рукой, и, совсем как в детстве, подули в висок.       — Прости, — шепнул Баки, выдыхая. — Прости, Стив. Я брякнул, не подумав.       — Но ты так думаешь, — выдавил Стив.       — Ты должен понять, — Баки глубоко вздохнул, не отпуская его, — я не очень хорошо помню прошлое. Я помню какие-то отрывки, ощущения, но это — просто ужасная мешанина, в которой я мало что понимаю до сих пор. Возможно, когда-то мне просто была неприятна эта тема, возможно, потому что на тебя смотрели, как на кусок мяса, который должен был отрастить ноги и сплясать всем на потеху. Я не знаю. Но я был в Смитсоновском музее, читал про тебя, смотрел новости, и я видел, что тебе это нравится. Быть Капитаном. А теперь я тебя этого лишил, и мне кажется, будто бы… Будто бы все наладится, если и я налажусь.       Стив прижался ближе и обхватил Баки обеими руками, зарываясь носом ему в волосы, пахнущие сигаретным дымом. Все еще не веря, что может. Что Баки сам обнял его, наговорив всю эту чушь.       — Дело не в Капитане, — признался он погодя, и Баки зашевелился, будто желая отстранится, но не отстранился, — мне нравилось снова быть частью чего-то. Мстителей. Команды. Я делал это, как Капитан, и у меня никого… не было. Это был шанс… побыть с людьми, которые не лезли ко мне на плечи и не стремились прикончить.       — Блядь, — выдохнули ему в шею. — Блядь, прости. Мясорубка в моей башке не оправдание, я знаю, просто… Стив. Там, на войне, все крутилось и менялось слишком быстро, и я не успел привыкнуть к этому. А потом… ты сам знаешь, что было.       Стив отпустил его. Не хотел, но сделал, потому что ему необходимо было увидеть лицо Баки, когда он ему это скажет.       — Так ты поэтому не разговаривал со мной те первые недели? Думал, я решу, что ты пришел в себя, и кину?       Баки скривился.       — Скорее хотел, чтобы ты решил, что я безнадежен, и смылся восвояси.       Стив притянул его обратно.       — Нет уж. Мы со всем разберемся. До последней черты, помнишь?       Баки молча кивнул.       — И с кодами разберемся, и с ФБР, и с Тони, — зашептал Стив ему в волосы.       Он не мог винить Баки за его собственные домыслы. Должен был, наверное, но не мог. Стив принял правила игры, позволил этой черноте разрастись, хотя раньше никогда не сдавался, и вот, что получилось.       Они могли просто жить дальше и надеяться, что у них получился.       — Разберемся, — наконец согласился Баки, снова выпутываясь из его рук. — Давай избавимся от этого, — он брезгливо показал на труп, будто тот одним своим существованием наносил ему оскорбление, — а потом поужинаем.       Стив кивнул.       За ужином они говорили о Зигмунде Фрейде, которого Баки читал в последние дни, а еще обсуждали падение курса акций «Эвергранде», крупной китайской компании-застройщика, про которую вычитал в газете Стив. Это ощущалось по-новому.       По-старому.       Как в обветшалой бруклинской квартире, в которой сидели двое юношей, у которых были только они сами.       Будто с этого вечера что-то в них поменялось, неуловимо, но весомо. Стив даже поверил, что они выпутаются из всего этого, как и всегда.       А на утро Баки исчез.

*

      Стив, обойдя весь город, как дурак, все же позвонил Сэму. Знал, что не стоит светить номером просто так, без кризиса мирового масштаба за плечами, но он и так держался долго. Ему нужно было с кем-то поговорить.       Его квартира на мансарде выглядела безлюдной и пустой без Баки, который не удосужился и записки оставить, взял и сбежал, все как обычно, именно сейчас, когда его могли схватить эти подозрительные не-гидровцы.       Стив знал, почему.       Но хотел услышать это от кого-то другого.       Сэм будто ждал его звонка, подняв трубку после первого же гудка.       — Кэп? — раздалось в динамике, привычное и знакомое, и Стив закусил губу. Он стоял у выбитого пулей окна, в тапочках, прямо на осколках, и позволял шотландскому ветру задувать внутрь июльскую хмарь.       — Все в порядке? — хрипло спросил Стив, и Сэм громко усмехнулся.       — Порядок. Сам-то как?       Стив промолчал, барабаня пальцами по старой обветшалой раме.       — Баки сбежал, — выдавил он, отворачиваясь и обводя взглядом комнату, будто проверяя, хотя прекрасно знал, что Баки не прячется за комодом с ехидной улыбкой. Сэм откашлялся.       — Ты удивлен?       — Нет.       Стив подобрал альбом, переполненный Баки, — альбом, столь явное его, Стива, отражение, — полистал и выдохнул.       — Я не знаю, что я сделал не так. Я… — голос сел, как проклятая батарейка. — Я не давил на него. Честно.       — Возможно, зря, — помедлив, отозвался Сэм. — Если бы ты на меня пялился четыре месяца своим щенячим взглядом, я бы тоже сбежал. Это пиздец как пугает, Стив.       Стив пожевал губы, а затем вывалил на него все.       О холодной отстраненности Баки, о том, как они бегали по Шотландии, как безумные, как Баки прикончил гражданского по одной только старой выучке, про свою реакцию на его «смерть»…       Стив выплескивал из себя эмоции, как океан — волны, и до тупого отчаяния мечтал, чтобы его волны встретились с берегом Баки, потому что так было заведено. Круговорот воды в природе, и они с Баки — в самом его эпицентре.       Сэм не перебивал, дышал в трубку, показательно, мол, слушаю, и на его конце играла какая-то французская классическая музыка, и все это был какой-то лютый ужас.       — Я не знаю, искать мне его или нет, когда он просто ушел, — Стив подавил желание вцепиться в собственные волосы. — Это глупо, да?       Сэм вздохнул.       — Глупо, что ты до сих пор не понял, что влюблен в него, как мальчишка. Все остальное просто… звучит, как психушка.       — Никакая не психушка, мне сто лет и мне положены срывы, — огрызнулся Стив, выковыривая ногтем пластик из рамы, а затем так и застыл, когда до него долетели самые первые, самые страшные слова.       Мир сузился до одной крохотной трещинки, и все остальное послушно убежало на задний план, страшась того момента, когда заводские настройки Стивена Гранта Роджерса полетят в преисподнюю, забирая с собой все в радиусе пяти миль. Сэм не отвечал. Очевидно, правильно разгадал колкое, стылое молчание и теперь давал ему время. Зачем, Стив не знал.       — Что… — наконец выдохнул Стив, едва вспомнив нужное слово, — что ты—       Сэм со свистом выпустил из себя воздух. Его голос уже не казался таким извечно-веселым, — будто гелий из шарика выветрился, оставив лишь оболочку.       — Честно? Стив, я не знаю, как ты умудрился прожить столько лет, и не понять этого. Это очевидно. Прости.       — Это не— Стив потерялся в алфавите. — Сэм, я не понимаю, что—       На том конце вымученно застонали.       — Стив, ты ради него начал войну. Ты… блядь, ты чуть себе сердце не выдрал, когда решил, что он умер. Друзья — это важное дерьмо, Стив, но Барнс не друг тебе, и мне кажется, ты и без меня это знаешь.       Стив так крепко сжал зубы, что те чуть ли не покрошились у него на языке. Его ладонь так плотно впечаталась в зубчатый край того, что осталось от окна, что стекло впилось в нее десятками острых кинжалов, и Стив недоуменно проследил за тем, как его кровь, горячая и темно-гранатовая, орошает подоконник.       — Он мой очень старый друг, — попытался настоять он, но вышло жалобно, как у котенка. Сэм даже не фыркнул. Стив чувствовал успокаивающий вес его ладони на своем плече даже за сотни миль.       — Он твой очень старый друг. И ты любишь его.       — Нет, — дернулся Стив, с ужасом чувствуя, как увлажняются глаза. — Нет, неправда.       — Стив.       — Ты врешь, — жалкий, мокрый шепот, и кровавые пальцы, нажимающие на «отбой».       Идиотские, мерзкие инсинуации.       Не было ничего общего у улыбки Баки и колюще-режущего чувства в груди Стива. Две параллельные прямые. Непересекающиеся. Никогда. Простая геометрия.       Две параллельные прямые. Или знак равенства.       Разве нет, Стив?       Снова трель, снова Сэм, снова доказывать, что нет, он ошибся, он не туда смотрел. Странное чувство дежа-вю.       — Стив, не вешай трубку, — сказал первым делом Сэм, и пальцы Стива, все в кровяной корочке, зависли над дисплеем. — Стив, мне так жаль.       — Жаль, что ты ошибся? — уточнил Стив, переводя дух и позволяя себе вдохнуть. Пролетело. Мимо. Пиф-паф. Ничего страшного не случится. Шаг назад от жерла вулкана.       Сэм сглотнул, громко, и Стив услышал, как он покачал головой.       — Жаль, что ты понял все вот так. Ты не думал, что Барнс ушел поэтому? Не смог больше ждать?       — У нас никогда ничего не было, — Стив прикрыл глаза. — С чего бы ему ждать чего-то?       Не смог больше ждать.       Бред какой.       Баки ушел, потому что боялся, что Стив свихнулся на почве его личности, а вовсе не потому, что пришел к таким же великолепным, блядь, выводам, что и Сэм.       Будто Стив был влюблен в него, как мальчишка.       — Стив. Эй, Роджерс. Это не конец света. Дыши.       В голосе Сэма было такое назойливое участие, что у Стива сорвало крышу.       — Я. Не. Люблю. Баки! — заорал он, отчетливо, громко, спугнув пару толстых голубей, примостившихся на карниз. — Баки мой друг, МОЙ ДРУГ и только, Сэм, не смей опошлять меня, НЕ СМЕЙ, это… Это наша история, и она, сука, старше, чем ты!       Отчасти Стив надеялся, что Сэма это угомонит. Он настолько редко выходил из себя, что его вспышки все принимали за знак, что надо сворачивать все то, что к ним привело. Стив был опасен, он прекрасно знал это, пусть другие и забывали, рисуя из него плюшевую личность с кротким нравом.       Стив был бомбой замедленного действия, что в Бруклине сороковых, что в Эдинбурге две тысячи шестнадцатого года. Все одно. Стивен Грант Роджерс, бешеная собака, фу.       — Стив, успокойся! — заорал в ответ Сэм, и Стиву нестерпимо захотелось так сжать телефон, чтобы тот превратился в суфле. Телефон, конечно, не Сэм. Сэм был ему все-таки другом, пусть французский-или-какой-там воздух явно не шел ему на пользу. — Что ты петушишься, мать твою? Я сказал тебе правду! Почему ты так ее БОИШЬСЯ?       — Я не боюсь! Я…       С компанией Стэнли Баки связался в доках. Все мальчишки бегали туда, возвращаясь какими-то загадочными, другими, будто бы более взрослыми. Стэнли был тревожным звоночком, а его шайка прихвостней была совсем непохожа на пиратов из любимых романов Стива. Они все были задирами и хулиганами, и у парочки из них бейсбольные биты были в затертой крови.       Баки совсем не вписывался в их компанию. Ну как солнце может вписываться в адские угли?       Баки не так давно исполнилось шестнадцать, он был совсем уже взрослый. Взрослый и красивый, думал Стив иногда, отчаянно бросая на него въедливые взгляды, чувствуя себя пиявкой, присосавшейся к греческой статуе. Рисовал его до мозолей, бережно сворачивал бумагу и хранил рисунки в жестяной коробке под кроватью. А тут на тебе — Стэнли. Звенит себе звенит, а Баки уши поднимает и бежит на звон. «Они хорошие ребята, громкие малость», — говорил Баки, заваливаясь к нему в отцовской рубашке, «тебе надо с нами погулять».       Стив пожирал глазами дорогую ткань, то, как она стекала по телу Баки, и кивал, и был готов пойти за ним таким хоть в порт, хоть на край света. Он не знал, может ли быть по-другому, но Баки был его чертовым яблоком из садов Эдема, — от него даже несло вечно яблоками за милю, будто Баки на ферме жил, и Стиву нестерпимо хотелось подойти, уткнуться носом ему в шею и дышать, пока не сдохнет.       Он пошел с Баки. Стэнли напоминал ему быка, что жить не мог без красной тряпки, а его компания заглядывала отчего-то Баки в рот, хотя Баки и был младше. В общем, они гуляли по порту, Стэнли свистел вслед девушкам, и те ускоряли шаг и беспокойно оглядывались, но Стэнли это только заводило.       Он угостил их ромом, который ему выкатили друзья-матросы, и все налакались, даже Стив. Его повело мгновенно, и, чтобы не упасть, он вцепился в Баки. Баки машинально приобнял его плечи, как делал всегда, потрепал по макушке, а Стиву в нос ударил ядреный аромат яблок, и он дернулся, чуть ли не заурчал под сильной рукой, как кот в гон.       Потом резко очухался и даже воровато пошарил глазами — не заметил ли кто, но все пили и болтали, и на Стива никто внимания не обращал. «Пронесло», — подумал тогда Стив. «Никакого больше рома».       Стэнли, как оказалось, увидел тогда в Стиве свою заветную красную тряпку, и через пару дней пришел в компании своих троллей — бодаться.       Стива они притеснили в подворотне недалеко от его дома. Баки отдувался за прогулы после уроков, а Стив возвращался домой и думал, успеет ли по-быстрому зарисовать по памяти его профиль, освещенный солнцем. Баки сегодня сидел прямо напротив окна, и Стив с трудом мог слушать рассуждения мистера Ривера про Гражданскую войну.       Баки хотелось сожрать, как самое спелое яблоко. Стив не собирался ему об этом этом говорить, разумеется. Это было его, личное.       — Вам что надо? — взбрыкнул он, когда Стэнли пихнул его в грудь. Стэнли зло усмехнулся, недобро, пальцы разжал, но продолжил нависать над ним скалой.       — Ты нам и нужен, уродец, — прошелестел он губами у Стива над ухом, а потом взял и лизнул там кожу, широко, гадко, мокро. — Не думай, что я не видел, как ты пялился на Барнса, урод. Но он теперь с нами, слышь?       — Ничего я не делал, — плюнул Стив, как всегда, хорохорясь перед дракой, — прекрати немедленно.       Стэнли расхохотался. Его пальцы сгребли ткань на груди Стива и вздернули его, как маленького, прижав к стене и дыхнув перегаром ему в лицо.       — Не делал, конечно, но хотел, по глазенкам твоим видел. Мог бы — достал бы свой член и отдрочил на него прямо там, при всех, да, уродец?       — Ты болен, — зашипел Стив, дергаясь. Стэнли пыхтел ему в лицо, говорил, говорил и говорил, и Стиву было плохо, его начинало тошнить от ужаса, что Стэнли расскажет, что Стэнли поверят, что Баки услышит…       Потому что ублюдок-Стэнли не так далеко ходил от той границы правды, что очертил для самого себя тринадцатилетний Стив, никогда не забывая об этой границе, но всегда помня, чему граница обязана своим появлением. Проклятые яблоки.       — Тут только один больной, уродец, и это ты. Но ты не переживай, мы с парнями знаем лекарство…       Сначала его бил Стэнли. Его глаза бешеной собаки, дорвавшейся до избивавшей ее руки, горели наслаждением. Он бил методично по лицу, и Стива мотало вправо-влево, и искры из глаз сыпались, но он даже отпор дать не мог, хотя пытался. Обычно, когда дело было дрянь, появлялся Баки, но сейчас Стив молился, чтобы Баки задержали в школе. Стив бы лучше сдох, чем позволил Стэнли рассказать Баки, что его лучший друг…       Было больно. Адски болела голова и скулы, и, кажется, Стэнли поставил своей задачей так разукрасить Стива, чтобы его родная мать не узнала. И выбить пару зубов. Для профилактики.       Что же.       Случай Стива, как правило, решался за бледными каменными стенами в креслах с электрошоком. Если подумать, Стэнли выбрал более щадящий вариант.       — Забудь о нем, или мы все расскажем. Ты же этого боишься? Почему ты так БОИШЬСЯ, уродец?       После Стэнли подключились его друзья, и Стива скрючило у лужи в подворотне, пока тяжелые мысы рабочих ботинок отбивали у него легкие, печень, сердце и желание жить. Он помнил только горькую боль, жгучий страх, что войдет Баки, крепко стиснутые зубы и какие-то слова, что немо шептали его губы.       «Я забуду, забуду, только пусть эта боль уйдет, уйдет, уйдет».       Даже если они бы рассказали, даже если за Стивом бы пришли парни в халатах, Баки бы выпрыгнул вперед и сдался бы им, потому что таким уж он был — рыцарем в доспехах, пиратом без мозгов. Черта с два Стив бы ему позволил, но когда это Баки требовалось его, Стива, разрешение?       Стив чуть не умер в тот день.       Его легкие наполнились кровью, и он не мог дышать.       Его мама рыдала и просила сказать, кто это сделал, но Стив не помнил. Он попросил ее достать жестяную коробку и сжечь содержимое, но не знал, почему это важно.       Баки носил ему учебники.       Стив никогда не умел играть в прятки, но тогда он нашел себе прекрасное убежище. Спрятался так хорошо, что сам себя потерял.       — Стив? Стив!       Стив стоял над осколками собственного прошлого и пялился в него мокрыми глазами. Ребра фантомно болели, будто это призрак Стэнли вылез из могилы и щекотал его своими обглоданными червями костями.       Пахло яблоками.       Стив втянул в себя сладковатый запах, а потом его скрутило на месте, и он грохнулся коленями на осколки, подавляя странный рвотный позыв, странный, потому что он не ел больше суток, и давиться ему было нечем, кроме собственной желчи.       Баки стирали память лучшие ублюдки этого мира, и даже таким, искалеченным, сломанным, Баки видел в Стиве то, что сам Стив запаковал в лучшую бумагу, перекрестил подарочной лентой и зажевал, чтобы никогда никому не подарить.       Баки видел, что за одержимостью Стива скрывалось нечто куда более страшное, но не спрашивал, потому что не знал, не мерещится ли ему.       Самому же Стиву понадобилось потерять Баки дважды, а потом еще несколько раз, вспомнить весну тридцать четвертого года, красные губы и аромат яблок, а еще опухоли по всему телу и лютый, зверский страх разоблачения, — и все это, чтобы разоблачить самого себя.       Ебанный свет.       — Я люблю его, — признал Стив и скорее почувствовал, чем услышал, как Сэм ругнулся.       — Эврика.