Buck the trend

      Стив проснулся от того, что что-то с чувством грохнулось на пол и кто-то смачно выругался. Он лежал на диване — понял это, даже не открывая глаз, а потом события прошлой ночи нахлынули на него, как цунами, и Стив сел так резко, что аж в глазах почернело.       Баки.       Баки был здесь вчера, и Стив обнимал его, и они рыдали друг другу в шеи, как сопливые подростки. Мысль срикошетила в голову, как криво пущенная пуля, и Стив, проморгав черные круги перед глазами, вскинул голову.       И обалдел.       По небольшой гостиной будто бы пронесся маленький ураган — все было вывернуто наизнанку или сломано, осколки лежали на полу вперемешку с альбомными листами и газетами, краской были заляпаны стены и даже потолок. Соседский кот сидел посреди всего это безобразия и, задрав лапу, вылизывал рыжее брюхо.       За чудом уцелевшим столом на помятых стульях сидели Баки, Наташа и король Ваканды.       Это звучало, как начало дерьмового анекдота.       Стив закрыл глаза и открыл, решив было, что ему мерещится, что это все — неправда, и Баки в помине тут не было, как и Наташи, а Стиву просто приснился странный сон, потому что ему определенно надо больше есть и больше спать. Картина не изменилась — только Баки ухмыльнулся, совсем как в прошлом веке, и у Стива чуть не закоротило нервные окончания.       Ничего не понимая, он облизал пересохшие губы и не придумал ничего лучше, чем сказать:       — Доброе утро.       Наташа вскинула светлые брови, Баки вновь ухмыльнулся, а король Ваканды Т’Чалла встал со своего места, подошел и протянул Стиву крепкую ладонь.       — Доброе утро, капитан.       — Ваше величество, — Стив пожал ему руку, и Т’Чалла нахмурился.       — О, прошу вас, капитан Роджерс, не надо формальностей. Просто — Т’Чалла.       — Просто Стив, — Стив отпустил его руку, стараясь привести мысли в порядок. После случившегося накануне это давалось ему с трудом. — Как вы… — начал было он, скользнув взглядом на Наташу, но та покачала головой, — нашли меня?       Молодой король поджал губы. Он был в темном костюме с яркой вышивкой по манжетам и традиционной африканской обуви.       — Я искал не вас, — просто ответил он, и Стив напрягся.       Баки сидел за столом и прикидывался сервизом, и лишь в его глазах, мягких, серых, Стив видел настороженность и готовность действовать, если понадобится. Будто это не Баки вчера чуть не забыл, как дышать.       Стив поджал губы.       — Если вы пришли за Баки—       — Я пришел к нему, — возразил Т’Чалла, совершенно не по-королевски засовывая руки в карманы. — Если бы я пришел за ним, то я был бы не один.       — Вы и без того не один, — фыркнула Наташа, и уголок губ Т’Чаллы дернулся.       — В свое оправдание я могу лишь сказать, что это была не моя идея.       Стив скорее почувствовал, чем увидел ее — и резко обернулся. В углу комнаты стояла, не шевелясь, темнокожая женщина. Она даже не моргала, а в руках у нее было копье.       — Это Накия, — вздохнул Т’Чалла, — она вряд ли представится, так что я сделаю это за нее.       — Здравствуйте, — вежливо кивнул Стив, и женщина смерила его таким взглядом, будто Стив был не больно интересной передачей по телевизору.       — Душка, правда? — раздался голос Баки, и Стив, не удержавшись, снова посмотрел на него. За последние часы Баки произнес больше слов, чем за последние два месяца, и даже слышать его голос — такой, дрожащий от смеха, привычный, родом из детства… Это было как смотреть на старые фотографии, стирать пыль и прыгать с головой туда, обратно, где все было так просто.       Волосы Баки все еще были длинными, собранными на макушке в узел, он был гладко выбрит, одет в белую футболку, которую Стив раньше не видел, сидел, наплевательски выставив огрызок бионики как смертельное оружие и подперев щеку живой рукой, — и чуть ли не скалился с удовольствием. Как зверь, увидевший жертву.       Стив отвел глаза — в груди сладко, надломленно заныло. Образ Баки, конечно, давно был впечатан в его мозг, но все равно, увидев его вот таким, Стив мог только вкрадчиво спросить самого себя: «как ты мог забыть, что любил его?» и треснуть — себя же — по башке.       На самом деле, он только этим и занимался последние две с половиной недели. Писал одно и то же предложение на салфетках и разбрасывал их по всем углам, чтобы напоминание всегда было перед глазами. Чтобы больше точно про все это не забыть.       Ужас лизнул позвоночник, и Стив зашарил глазами по ошметкам убежища в поиске драгоценных салфеток, поднял взгляд и столкнулся с зелеными, как крапива, глазами Наташи. Та медленно перевела взгляд на подушку под его рукой, и Стив, сжав пальцы, почувствовал под тканью уплотнение.       Он даже думать не хотел о том, как Наташа умудрилась это провернуть. Стив с благодарностью медленно кивнул.       Все это заняло от силы десять секунд, и Стив встал, прочистив горло, и мигом ощутил себя увереннее. Когда он сидел, а Т’Чалла вот так нависал над ним, Стив вновь чувствовал себя воробушком из Бруклина, и ему становилось неуютно. Теперь же он будто вновь владел ситуацией, хотя на самом деле ни черта.       — Значит, вы здесь для Баки? — Т’Чалла кивнул. — Я могу спросить, что вам нужно?       Ответил ему, как ни странно, сам Баки. Стив настолько отвык от этого, что дернулся.       — Он хочет дать мне руку.       — Что? — Стив развернулся, не выпуская Т’Чаллу и его телохранительницу из виду. — В смысле-       — Да блядь, ну не руку помощи протянуть, Роджерс, — Баки закатил глаза, — а вернуть мне. Мою. Руку, — для наглядности он ткнул в выглядывающий из рукава футболки, перетянутый черной тканью огрызок.       — О, — глубокомысленно изрек Стив. — Почему?       Наташа усмехнулась.       — А еще говорят, что дареному коню в зубы не смотрят, — закончила она на русском, и Баки хмыкнул в ответ:       — Бесплатный сыр только мышеловке.       — По-английски, пожалуйста, я так многого прошу? — взмолился Стив, запуская ладонь в волосы.       Голова гудела, как если бы он выпил весь алкогольный магазин.       Асгардский.       Ответом ему были два невинных лица, и Стив даже в тайне порадовался, что Баки и Наташа друг друга на дух не переносят — хотя он знал наверняка, что кроме очевидных причин за этим таилось еще что-то, — потому что если бы они спелись, Стив бы точно потерял покой.       — Стив, — обратился к нему Т’Чалла, — я не смог принести извинения за мои действия в Бухаресте и Берлине. Я поддался на уловку, и из-за меня вы теперь в таком положении, — он обвел глазами их разрушенную гостиную, — самое меньшее, что я могу вам предложить — это новый протез для сержанта Барнса, — Т’Чалла помедлил, — и политическое убежище в Ваканде.       Женщина, названная Накией, наконец подала голос.       — Мой король!       — Накия, — Т’Чалла посмотрел на нее долгим понимающим взглядом, — довольно. Мы это обсуждали. Если капитан Роджерс примет наше предложение, мы позволим ему и его команде поселиться в столице. Во дворце.       — Я чувствую себя принцессой, за которую воюют драконы, — влез Баки, широко усмехаясь, — предложение руки, дворец. Только сердца для полноты картины не хватает, — он так выразительно посмотрел на Стива, что Стив только и мог, что тяжело сглотнуть. Это был очень прозрачный намек на то, что Баки ничего не забыл, и их ожидал Разговор.       Что же. По крайней мере, Баки говорил.       Даже шутил.       Как…       «Хватит», — сказал себе Стив. «Прекрати сравнивать, Роджерс. Просто… хватит».       Наташа весело фыркнула — хоть кто-то находил все это забавным.       — Значит, никаких условий? — спросил Стив, и Т’Чалла внимательно посмотрел на него, склонив голову. Глаза у него были не темные, как у его рода, не напоминали две черные дырки — нет, они были шоколадные, яркие. Добрые, осознал Стив.       — Я — вакандец, — просто сказал наконец король, будто это многое объясняло. — Мы не торгуемся. Я — не враг вам и вашим друзьям, капитан.       — Король Т’Чалла предложил нам полететь с ним, — сказала вдруг Наташа, — но ты спал, и было бы странно решать это без тебя.       Баки хмыкнул.       — Странно, что ты считаешь, что тебя это касается. Лиса.       Наташа прищурилась, повернувшись к нему.       — Я — друг Стива, значит все, что было сказано, меня касается. Призрак.       — Да Бога ради, — Стив раздраженно выдохнул, и они замолчали, как по команде. Т’Чалла вежливо улыбался, а на лице Накии застыло все то же кровожадное выражение.       Было трудно поверить, что в его гостиную вломилась пара вакандцев и завела переговоры, а Стив все это блаженно проспал. В его оправдание, конечно, говорил тот факт, что он был в шоке и пятнадцать дней спал урывками или вовсе не спал, потому что во сне всякое случалось и он мог просто взять и забыть важные вещи, но на самом деле все было гораздо проще.       Когда Стив отключился, он держал в руках Баки. И чувствовал себя так, будто спустя сотню лет — наконец — вернулся домой.       — Баки, — Стив тяжело вздохнул, — чего ты хочешь?       Баки, казалось, удивился. По крайней мере, в его глазах промелькнуло что-то, похожее на изумление, и Стив подумал, что он не ждал, что кто-то возьмет и спросит его мнение.       Это было как наживую разрезать плоть.       — Это твоя рука, — объяснил Стив, чувствуя, что да — объяснение необходимо. Это было так отвратительно, что хотелось блевать.       Баки что же, получается, так просто сидел и отчебучивал шутки, когда решался вопрос о нем самом, чтоэтотакоевообще? Он ждал, что Стив-       Он ждал, что Стив скажет ему, что делать. Что Стив отдаст приказ.       Что Ванда сделала с его головой?       Стиву вновь вспомнился ребенок из супермаркета. Интересно, насколько против правил закатывать истерику перед особой королевских кровей? Это просто неправильно или уже аморально?       — Ну, мне бы хотелось не быть инвалидом, — медленно, пробуя на вкус слова, сказал Баки, и Т’Чалла кивнул.       — Мы можем это устроить.       — Но не сейчас.       Стив осекся.       Баки хмыкнул и забарабанил пальцами по столу.       — Я ценю ваше предложение прямо сейчас запрыгнуть в супер-джет и упизд… улететь в супер-Ваканду, где мне отрастят супер-руку, — обратился он к королю, и тот приподнял брови, — но у меня остались нерешенные вопросы, а проблему переезда полагается хотя бы обдумать. По-человечески, — Баки выразительно обвел взглядом гостиную.       Т’Чалла понимающе кивнул и достал из кармана какой-то шар из гладкого черного металла, под которым сияло что-то настолько синее и яркое, что это слепило глаза, если присматриваться. Накия шумно втянула носом воздух, но Т’Чалла даже не посмотрел на нее.       — Это — пропуск в столицу, — сказал он, кладя шар на стол, будто это что-то объясняло. — Если будете подлетать, подкиньте это в воздух, чтобы открыть барьер.       «Открыть барьер», — повторили за королем дрожащие от смеха губы Баки, и Стиву нестерпимо захотелось нагнуться и сорвать с этих губ улыбку. Испить ее, попробовать на вкус, взмолиться в грешный рот, чтобы чаще улыбался, потому что ему так шло.       Стив сжал руку в кулак, прочно впиваясь ногтями в плоть.       Он не сделал это в тридцатых и сейчас не сделает, дьявол-искуситель, слышал? Не смей кидать в меня своими отравленными яблоками!       — Спасибо, — ответила за всех них Наташа, забирая шар себе, и Т’Чалла улыбнулся ей.       — Рад был увидеться, мисс Романофф, — сказал он. — С вами мы, на удивление, всегда на одной стороне.       — Будем надеяться, что так все и останется, — опасно улыбнулась Наташа королю в ответ, и тот не ответил, обернувшись на свою соотечественницу, на острие копья которой блестело летнее солнце.       — В таком случае, мы попрощаемся. Ваканда будет вас ждать.       С этими словами Т’Чалла в последний раз улыбнулся, кинул взгляд на Накию, и они… исчезли. Стив моргнул.       — Что-       — Появились они примерно так же, — со смешком ответил ему Баки. — Прервали уборку. Очень некультурно.       — Вакандцы, — прошипела Наташа. Ее крапивный взгляд напряженно сканировал комнату, — с такими технологиями им прямая дорога на поклон к Старку.       — Это кто еще кому должен поклоняться, — пробормотал Стив, а потом на него накатило, и он сел на диван, рвано выдохнув.       Этого было слишком много.       Будто вчера, когда он маялся от бессонницы и пихал салфетки себе в карманы, вселенная посмотрела-посмотрела на него и решила, что может лучше. И запихнула Стива в красочный сюжетный водоворот.       Он не успел даже переварить внезапное появление Наташи и новости о том, что Баки у Ванды, как явился уже сам Баки, свежий и куда менее помятый, чем до своего побега, а потом случилось то, что Баки все узнал и чуть не рехнулся. Затем Стива вырубило. А проснулся он вот к этому — очень странному эпизоду очень странного шоу, жанр которого пришлось бы выставлять на голосование.       Чертовски сложный калейдоскоп.       Он не… не был готов к этому. Дни после исчезновения Баки тянулись и тянулись, и Стив заедал их салфетками, черным грифелем и воспоминаниями. Это было как жевать кактус.       Он просто не мог поверить, что ему вышибло память, что он забыл о том, что — дьявол — любил своего лучшего друга так, что башку сносило. Стив впервые понял, каким потерянным ощущал себя Баки, когда Солдат спрятался в его сознании. Странно было смотреть на свою жизнь сквозь призму, думая, что она четко отражает все события, а потом понять, что это было увеличительное стекло, под которым все это время горел его мозг.       Стив думал, что у него всю жизнь была только Пэгги.       Это была единственная истина, в которой он был уверен, и оттого все эти подсовываемые Наташей под нос свидания казались плоскими и безразличными, тенями, проскальзывающими мимо. Стив любил Пэгги даже тогда, когда их разлучило нечто большее, чем льды Антарктики. Он и помыслить не мог, что она не была первой, кто попал стрелой ему в сердце.       Пэгги… Пэгги носила военные брюки и красную помаду, которая смотрелась на ее губах, как захваченный вражеский флаг. Она всегда была одета с иголочки, даже на фронте, где не хватало белых воротничков и носовых платков, ее кудри источали тонкий жасминовый аромат, она красиво улыбалась, и Стив был влюблен в нее. Переживи он войну, он бы женился на ней, и у них была бы жизнь, полная миссий, агентов и войны, потому что они оба горели, как адское пламя, желанием помочь людям и быть нужными. Быть при деле. Хворной Стив Роджерс и девушка, отдающая приказы матерым солдатам.       Они были так похожи.       Им не грозила скука, белый забор перед домом с яблонями и чтение газет по вечерам, они не для того были рождены, нет.       Его сердце заходилось при виде Маргарет Картер.       При виде Баки оно обливалось кровью.       И все равно это — всегда и навечно — был Баки.       Потому что Баки не пронзал его никакой стрелой купидона — Стив сам себя пронзил. Это был его выбор, и его сердце выбрало Баки еще тогда, когда Стив не знал о том, что так можно. Его сердце всегда его выбирало. Когда Баки упал, его сердце упало вместе с ним, и Стив стал… оловянным солдатиком. Игрушкой.       Самым ироничным было то, что люди, оказывается, знали. Сэм знал. Знала Ванда.       Ванда дала ему книгу соковийского писателя, и Стив, читая, думал — вот это да. Это так похоже на то, что было между нами с Баки. Дружба, что за гранью добра и зла, дружба, что не кончается, даже если один из друзей умирает. Что же. Кажется, ему придется перечитать «Плиесердечного». Он читал между строк, и не видел того, что было перед носом.       — Стив? — диван прогнулся. Это был Баки, и от него исходило тепло. Стив приказал себе сидеть смирно.       Это даже было нечестно как-то.       Он смирился с тем, что Баки ушел, сказал себе, что не будет его искать — баста, и даже не стал никуда переселяться. Отчасти Стиву хотелось, чтобы кто-то очень опасный прыгнул в окно темной ночью и хоть чуть-чуть рассеял всю ту хмарь, что царила у него в душе. Но никто не приходил.       У него было время понять, вспомнить и разбить себе костяшки. Он все принял и проглотил, похоронив, засыпав сталой землей. Возложив цветы к мемориалу.       А теперь Баки снова был рядом — чересчур близко — и это было сложно. Потому что старому, вечному другу нельзя просто так выпалить «я люблю тебя с тридцатых» и ждать, что все будет нормально. Так это не работает.       Его нельзя поцеловать в порыве эмоций, в машине, со свистом ветра в ушах, потому что так будет правильно, — потому что да, так это не работает.       — Все хорошо? — тихо спросил Стив, повернув голову, и чуть не задохнулся от того, как близко оказались штормовые глаза Баки.       — Это ты мне скажи.       — Нет, я… — Стив поморщился, — я нормально. Ты… Нат сказала, ты был в Лондоне?       — Был, — Баки отстранился, упал на спинку дивана, поглядывая на Стива из-под густых черных стрел-ресниц.       Это было так в его духе — прищуриться лениво и сыто и ждать, поддразнивая. Стив облизал пересохшие губы. Ему казалось, что напряжение в комнате можно было намотать на руку и дернуть.       — И… как? — осторожно спросил Стив. Баки перевел глаза на Наташу.       — Ты не думаешь, что злоупотребляешь гостеприимством? — спросил он ее, по-английски, за что Стив был ему благодарен, потому что не знать, о чем речь, порядком раздражало. Наташа с Баки и без того были как броненосцы, катающиеся по комнате и упрямо стукающиеся друг о друга панцирями, и Стиву хотелось понимать, что они говорят, чтобы успеть вмешаться. Ему не нужны были два русских ассасина в боевой готовности в его гостиной.       Наташа закатила глаза.       — Я здесь не ради тебя.       — Нат, — Стив вздохнул, — я бы очень хотел поговорить с Баки. Наедине.       Наташа посмотрела на него — только она так умела. Чтобы было стыдно за то, что на свет родился. Стив почему-то подумал, что в сороковых Наташа и Пэгги правили бы миром.       — Ваше счастье, что я не успела выпить полагающийся мне фраппучино, — она помахала глянцевым купоном, чудом как сохранившимся в их бардаке. Ее губы улыбались, но глаза были серьезными, мрачными. В них так и читалось «это последнее предупреждение-у вас в запасе-десять-девять…», и Наташа — Стив знал, как дважды два — не хотела уходить. Но он попросил, и она послушалась.       Наташа была потрясающей.       Он терпеть не мог эту рыжую.       Баки чувствовал, как на призрачной бионической руке гудят пластины, калибрируясь под удар полной мощности, и как волосы дыбом встают, — так она его бесила. Бесило, что она смотрела на Стива, как Дева-Мария на Иисуса Христа, бесила ее улыбка Моны-Лизы, бесили эти фальшивые белые волосы и красные ногти и полунамеки. Бесила манера перечить, задирать нос и верить, что она-то уж точно знает лучше.       «Ты знаешь лишь того Стива, с которым воевал в сорок четвертом».       Пошла. Нахер.       Баки проводил ее покачивающиеся бедра в обтягивающих — дай Бог каждой — задницу джинсах неприязненным взглядом, выдохнул, когда дверь захлопнулась, и посмотрел на Стива. Впервые за долгое время они были наедине, и Баки… «Ты не потрудился узнать ЭТОГО Стива».       … было стыдно.       Потому что Стив был измотан. Его лицо было белым, как бумага, глаза — воспаленными, и темное золото волос неряшливо растрепалось по его голове, будто там воробушек пытался свить гнездо, но нашел место получше. И во всем этом был виноват Баки.       Стив прочистил горло.       — Так значит, ты был у Ванды? — спросил он, и Баки кивнул, не сводя с него настороженных глаз. Он теперь никогда не собирался выпускать Стива из поля зрения — мощнейшее оружие, опасное для себя и окружающих. Человек, который много раз сдавался, но не до конца.       — Она невероятная, — тепло ответил он, и синева глаз Стива потеплела, как приласканный лучом солнца океан.       — Я знаю.       — Нет, она, — Баки помедлил, — она напомнила мне…       — Ребекку, — тихо сказал Стив, и его пальцы дернулись, но не коснулись Баки, — да. Мне тоже. Так значит, вы?..       Баки медленно опустил подбородок.       — Она сняла код, — выдохнул он. Стив так и замер.       — Что? — неверяще спросил он. Его рука наконец накрыла ладонь Баки. Электрошок. — Бак, ты хочешь сказать-       — Никакой Гидры в моей черепушке, — хмыкнул Баки. Застыл.       Ему было физически больно смотреть на Стива, потому что тот сиял счастьем, как отполированное пенни, и это слепило глаза.       Он был таким взрослым, что хотелось плакать. Червонное золото в волосах и опал аккуратной бороды, никакой пока платины. Будто один из хаттов [1], что клялись отращивать волосы и отпускали бороду, пока не убивали всех своих врагов, и лишь над их телами показывали свое истинное лицо. Баки бы искосил врагов Стива, как сама Смерть, лишь бы тот снова улыбнулся, — и вытянул этой улыбкой из Баки старый гниющий шип. Бесплатная терапия, Стивен Роджерс, приятно познакомиться.       Баки деловито вытянул ноги и положил освободившуюся руку на живот. Вздохнул.       — А теперь давай поговорим о том самолете.       Сказал — как ножом отрезал. Приказал себе не дрожать и не истерить, жалея, что старая добрая маска, так хорошо скрывающая его лицо, давно уже гниет в канализации Флорида-авеню в Вашингтоне, и наконец выпустил зверя, что обгладывал его изнутри последние десять часов, рожденный из страха и соли. Стив поджал губы.       — Баки-       — Нет, ты не понял, — Баки зло покачал головой. Эмоции забурлили под кожей, как самый въедливый яд. — Говорить буду я. Иначе тут опять будет потоп, а мне оно по второму кругу не надо.       Стив выпрямился, будто готовый к спору, но сразу же обмяк — увидел в его глазах, что Баки своего ферзя никуда не сдвинет. Шах и мат.       Терпкий вкус проигрыша на языке.       — Во-первых, — Баки пожалел, что у него нет второй руки и он не может сцепить пальцы в замок, потому что раньше это его успокаивало, — ты придурок. Мне плевать, сколько раз я уже это говорил. Ты придурок и козел, и я понятия не имею, как так вышло, что ты все еще жив - с твоим-то отношением, и - молчать! — рявкнул Баки, увидев, что Стив открыл рот. — Нет-нет, Роджерс, сейчас я говорю, не переживай, тебе дадут слово, — если Баки сможет держать себя в узде и не задушит Стива раньше времени, — а пока заткнись и слушай. Я даже не буду распинаться о том, что ты поехал крышей еще в прошлом веке и просто притащил обдолбанность за собой в этот, потому что это очевидно. Но ты решил, что будет очень героично взять и сдохнуть, прямо посреди войны и миссии, браво, капитан! ЦЫЦ! — снова пришлось шикнуть Баки. Стив опустил голову.       Черт.       Баки заметил, что его ресницы стали влажными.       Он проглотил это, как данность, вызвал всю свою выдержку на подмогу, сжал зубы и продолжил ковырять загноившуюся рану. Тыкать палкой в змеиное гнездо.       — Я никогда не думал, что ты способен на такое, Стив, мне даже в голову не приходило там, на войне, что если я умру, ты свихнешься. Мы были солдатами и все понимали, на что шли. Я упал с того поезда, и у тебя… — Баки помедлил. — У тебя не стало друга. Но у тебя были другие друзья. Было будущее. Любое, какое бы ты ни захотел. С Пэгги, — имя обожгло ему рот, словно он был демоном, произнесшим имя Бога, — с другой девчонкой. И ты просто решил махнуть на это все рукой и врезался в айсберг. Ты, блядь, не Титаник, Стив.       Стив сидел с закрытыми глазами. Его губы дрожали.       Он весь дрожал.       Но вот он открыл глаза, и Баки чуть не захлебнулся в горькой синеве.       — Я могу говорить? — хрипло спросил Стив, и Баки кивнул. — Хорошо. Я разбил тот самолет не потому, что у меня не стало друга, Баки. И до того, как ты что-то скажешь - я не потому шагал из джетов без парашюта.       — Спасибо, что напомнил, — процедил Баки, и Стив зажмурился, словно ему было больно, и уткнулся лбом в свои руки.       — Господи, Бак. Я даже не знаю, как… — он глубоко втянул в себя воздух. — Тот самолет никогда не должен был долететь до Америки. Ты и сам прекрасно знаешь, почему, — Баки кивнул, — мог ли я выпрыгнуть в ледяную воду и пробарахтаться в ней несколько часов-дней, пока меня бы не нашли? Возможно, да. Возможно, я бы прыгнул и выжил. Но… передо мной были все эти рычаги, кнопки, панели, все это искрилось и вертелось, и даже портрет Пэгги был перед глазами, а я думал… — Стив глухо рассмеялся, — я думал, как здорово будет рассказать обо всем этом Баки, он обожает такие истории. А потом я понял, что у меня даже не будет могилы, которой я смогу шепнуть пару слов. И больше… больше я ничего не помню. Только двадцать первый век.       — Либо все, либо ничего, да ты максималист, Стив, — едко съехидничал Баки. Его колено тряслось — будто у него был тремор, старый, хорошо забытый в углу и присыпанный домашней пылью.       Стив посмотрел на него.       — Ты даже не представляешь, какой, — тихо ответил он, и его голос гулко разнесся по помещению.       Повисла пауза.       Было слышно, как надоедливый рыжий кот шуршит раскиданными по полу газетами.       Баки вспомнил слова Вижна, о которых запретил себе думать, и медленно повернул голову.       Казалось нереальным, что тот — мог быть — прав. Нереальным, как Страна Чудес, говорящие кролики и цветы.       Баки так долго и упорно отучали надеяться, что сейчас он был в полной растерянности. Он мог получить все, что хотел, одним словом, но это же слово могло взять и расхерачить его только устаканившуюся реальность.       Баки стоял на рельсах собственной жизни и показательно-равнодушно смотрел на несущийся к нему на полных парах поезд.       В тот месяц, когда они со Стивом не разговаривали, Баки посвятил себя викторианской литературе. И там был Оскар Уайльд с его образами, метафорами и жестокостью души. И у Уайльда была сказка, в которой был шип и был соловей [2].       Соловей пел розовому кусту, чтобы розы стали прекрасными и алыми, как кровь. Он нашел самый длинный шип и кинулся на него, трепеща темными крыльями, и чем ближе был шип к его глупому соловьиному сердцу, тем громче и прекрасней он пел. Но розовому кусту не было нужно сердце соловья, куст насытился и расцвел румяно, а соловей упал в траву, мертвый и никому не нужный.       Это была слишком образная и красивая история для такого идиота, как Баки, но он почему-то вспомнил ее, посмотрел на Стива и подумал — мне тоже нужно искать самый смертоносный шип? Стив, нужно, скажи?       Прикажи — и я верну тебя к жизни, только не жди, что спою, сам помнишь, это не входит в мои таланты.       Кровь Баки тоже была алой, разве нет? Алой, как губы и платье Картер. Алой, как волосы Романовой на рассвете.       Алой, как жизнь.       Или, как сказал однажды Стив — влюбленность.       Стив тоже смотрел на него. Серьезный.       — Я не буду за это извиняться, — сказал он, упрямо мотнув головой, будто приняв для себя решение. — Не дождешься.       Баки этого и не ждал, но вскинул брови.       — И почему же?       Стив поднял глаза.       — Потому что в итоге… все это вернуло мне тебя.       Блядь.       Только Стив мог говорить такие вещи с такой миной. Будто они действительно были в какой-то до жопы драматичной пьесе, мистер Шекспир, подвиньтесь, свет загораживаете!       Баки сглотнул и тряхнул башкой.       Черт с ним.       Он должен был знать.       — Почему ты разбил тот самолет? — спросил Баки вкрадчиво, въедливо, совсем неосторожно. Сердце билось в груди — соловей, все-таки бросившийся на шип в немом плаче.       Стив криво усмехнулся.       — Я уже сказал. Не потому, что у меня не стало друга, Баки.       Ах, как важны в нашей жизни акценты.       Баки застыл. Ничего не мог с собой поделать.       Он, конечно, верил Ванде и Вижну.       И все же не верил. Это было жутко, — как быстро его тело утратило подвижность и как голова стала пустой, как пробка. Квартира, из которой выселили всех жильцов. The subscriber is busy at the moment. Please, leave your message after the long signal.       — Баки, — выдохнул Стив, дернувшись. — Господи, Бак… Я не… Мне так…       — Скажешь, что тебе жаль, и я тебя добью, — пробормотал Баки, пытаясь восстановить связь с реальностью. The subscriber is busy at the moment. Please, leave your message after the long signal.       Все-таки некоторые вещи лучше узнавать иначе. Не через несколько часов после панической атаки или нескольких десятков минут после визита самого настоящего короля. Когда школьник Баки Барнс протянул ладонь Стиву Роджерсу, он совершенно точно не ожидал, что этот человек возьмет его жизнь за шкирку, встряхнет и вышвырнет в окно, ожидая, пока она не приземлится на четыре лапы, чтобы встряхнуть опять. И затем еще раз.       А оно вот как получилось.       Рядом с ним неловко поерзал Стив, и Баки принял решение. В чем-то Романова, как ни крути, была права. Он не мог всю жизнь бегать, как страус, и прятать голову в песок.       Но перед тем, как сделать то, о чем он мечтал с двадцати лет, Баки надо было — до чесотки — знать, что он может и что Стива не гложет какой-то тупой червяк, которых Стив мог радостно подкармливать и выращивать в фут длиной, позволяя пожирать себя сомнениями.       — Так, блядь, — выдохнул Баки, на миг прикрыв глаза. — Есть что-то, о чем ты хочешь поговорить? Кроме этого? — Стив напрягся, и Баки заскрежетал зубами, — не по тем причинам, о которых ты думаешь, Стив. Но раз уж выметаем сор из избы, то лучше разом и весь. Поэтому. Что. Тебя. Волнует.       Что его волнует. Чудесный вопрос, Баки. Очень к месту. Очень логично.       Полный бред и масштабный хаос, и это — его Баки.       — Сор из избы, — тупо повторил Стив, и Баки махнул на него рукой.       — Это звучит гораздо лучше по-русски.       — Ага.       — Да уж поверь.       Стив не представлял, куда все катилось — на который из кругов Данте. В этом времени он привык что-то не знать, но это никогда не касалось его чувств и эмоций — в них Стив всегда был уверен.       Теперь же все будто смешалось.       И он не… не понимал, что только что произошло.       Баки… не понял, что он сказал?       Сидел, поджав под себя ногу в темных джинсах. Смотрел. Только сигареты не хватало меж губ, а так ни дать, ни взять — Баки сорок второго года. Даже взгляд тот же. Стив напомнил себе о том, что он — солдат, а солдаты не тупят, как малые дети.       — Код, — выдохнул он, цепляясь за слово, как за свой последний барьер. — Расскажи, как вы от него избавились.       Баки поморщился.       — Сбиваешь весь настрой, — пожаловался он, но Стив не понял, о каком настрое шла речь, а потому ничего не сказал. Баки вздохнул. — Ладно.       И рассказал.       Стив слушал, не вполне доверяя своему суперсолдатскому слуху, на миг позабыв даже обо всем том, что предшествовало его просьбе. Это звучало слишком футуристично — даже для него, успевшего сразиться с инопланетянами и поболтавшим с поехавшим искусственным разумом. Даже сам Баки не знал всего, подозревал, что Ванда не стала все рассказывать, — но факт был фактом. Солдат ушел, а с ним ушла черная дыра в голове Баки, в которой Солдат жил. Дыра и ее гордый обитатель перестали блокировать воспоминания, что пытались занять свое законное место в голове Баки, и теперь его мозг, наконец, был целым, как у обычного человека. Даже все детали были на месте.       — Я плохо помню, как они зачитали коды, — усмехнулся Баки под конец, — на тот момент я боялся, что вот-вот врубится Он. Но Он не врубился, хотя больно было просто адски. Мои мышцы видимо привыкли… ну, содрогаться, когда я слышал эти слова. Как чертова собака Павлова. А когда ничего не произошло, я зарыдал. Я в жизни так не рыдал, Стив.       Стиву захотелось притянуть Баки поближе и сказать ему, что все хорошо. Что теперь — все хорошо. Но Стив не мог позволить себе такой вольности.       — Сидел я там значит, размазывал сопли по лицу, и просто поверить не мог, что это кончено, — Баки нахмурился, — хотя нет. Вру. Тогда моя башка вообще ничего не соображала. Я рыдал, не понимая, почему рыдаю, и там было оглушающе пусто. То, что его больше нет, — голос Баки дрогнул, — это удивительно. Как если бы я лежал все это время под горой, а она оказалась вулканом и взорвалась, и я вылез из лавы и выжил.       Стив растерялся.       — Это… хорошо? — попытал счастья он. Влажные глаза Баки смеялись.       — Будто первый глоток весеннего воздуха. Будто росой умыться. Будто поцелуй любви всей твоей жизни, — его голос снова поплыл. — Это лучшее чувство в мире, Стив.       В глазах Баки были слезы.       В сердце Стива была любовь.       Он не понял, как это произошло. Они просто резко подались друг к другу, и рука Баки оказалась на его колене, а его губы… Господи, губы Баки, Стив мечтал о них с тех пор, как ему было тринадцать       … его губы оказались так близко, что Стив мог разглядеть на них мелкие трещинки. Баки был рядом, он был по-настоящему жив, впервые за семьдесят лет, и его ладонь жгла Стива сквозь одежду. Будто Баки действительно вылез из лавы и выжил.       Баки выжил.       Даже столько времени спустя это заставляло Стива дрожать.       Вся соль земная подкатила к его горлу, глазам, и он тяжело сглотнул ее, едкую, полную ран прошлого пилюлю.       Радужки Баки блестели, как у обдолбанного наркомана.       — Я никогда не говорил тебе, какой ты красивый, Стив, — теплые пальцы окрасили его щеки в пыльно-розовый, — даже лохматый и тонкий, будто хэллоуинский призрак. Это было опасно, и я боялся, — Баки коротко облизнул свои губы — киноварь — и уставился на него, словно первый раз увидел. Стив подумал, что еще чуть-чуть, и пол просто развернется под ними, и они упадут куда-то, необязательно в ад, просто… в другую реальность. Что. Творится. С. Миром.       — Черт, — все те же пальцы убрали с его лба особенно непослушную прядь, — ты такой красивый, Стиви. Мне иногда от этого сдохнуть хотелось. Да и сейчас. Я сдохну за тебя, знаешь?       Стив издал едва ли человеческий звук — полу-бульканье, полу-хрип, поймал чужие пальцы и коротко прижался к костяшкам губами.       — Ты лучше живи за меня, Бак. Пожалуйста.       И они упали.

*

      Стив не знал, чего ждал, когда выпалил свое признание, слишком открыто, слишком чисто, морально готовясь к тому, что Баки встанет и уйдет. Но последним, чего он ждал, было вот это.       Он сказал «пожалуйста», и Баки не преминул рвануть его руку на себя, чуть ли не сталкивая их лбами, взглянул по-особенному, выжигая душу, разум и сердце, коротко облизал губы, горячо обжег дыханием его щеку, а потом ткнулся прямо туда, в скулу над бородой, влажным, смазанным поцелуем.       От его волос и кожи разило кисло-сладким запахом яблок.       Баки задержал губы на его скуле, а потом порхнул к его лбу, другой скуле, ставя свои метки, нерушимые печати, и Стив прерывисто выдохнул, не смея закрыть глаза.       Его вырубал самый мощный на свете наркотик.       А потом губы Баки нашли его, и все вопросы улетели к Данте — на любой из его кругов, честно, Стив никогда не был привередой.       Глаза Баки были такими серыми, что Стив будто бы смотрел в шотландское небо. Его губы были раскаленными и красными.       И везде были несносные яблоки.       — Стив, — Баки оторвался от него, полоснул его рот лезвием своего дыхания, и пальцы осторожно коснулись его шеи, спустились вниз по сухожилию и задержались у ключиц, а Стиву показалось, что все его нервные окончания устремились туда, где его касались подушечки пальцев Баки. — Стив, прошу, скажи мне, что я не ошибся.       Стив моргнул. Баки был серьезным и нервным, натянутым до предела. Смотрел. Пах яблоками. Дышал ему в губы.       Стив коротко осмотрел эту картину, приказал всем своим внутренним зверям заткнуть пасть, скользнул ладонями к чужой талии и впился в алые губы укусом-поцелуем. Так, как хотел сделать однажды в порту. В другой жизни.       Баки распахнул глаза — зрелище, достойное полотна Рафаэля Санти, — а потом коротко всхлипнул, обнял Стива за шею и ответил, и никогда, ни в одной из своих жизней, глядя на то, как Баки Барнс обхаживает дамочек, Стив не думал, что это будет ощущаться вот так.       Это не был поцелуй из романтической комедии. Эпичной мелодрамы. Скандального боевика. Это не был мазок губ, не был французский поцелуй.       Стив верил, что наконец нашел занятие, которому мог бы посвятить всю отпущенную ему жизнь.       Его наизнанку выворачивало. От запаха яблок он дурел, прижимал Баки к себе, сходил с ума, шептал что-то в перерывах, что-то, что ни один из не слышал и не понимал, и чувствовал, что еще чуть-чуть, и сердце выпрыгнет из клетки ребер — прямо в грудь Баки, возвращаясь к владельцу — и даже без долговой расписки. Его глаза были мокрыми, и в нем было слишком много всего, и Стив выливал всю свою тоску, страх, боль, гнев, одиночество — все отдавал. Без остатка.       И Баки пил, пил его досуха, до дна, кусая, оттягивая нижнюю губу, рыча ему в рот, смежая влажные ресницы, и потолок дрожал от их смешанной энергии, грозя обвалиться им на колени. Стив нырял и нырял, и Баки учил его плавать. Снова.       Целовать Стива Роджерса — все равно что играть в игру на выживание. Целовать Стива Роджерса — это как выкурить три сигареты подряд на рассвете. Целовать Стива Роджерса — то, ради чего Баки выжил.       — Я люблю тебя, — не выдержал он между поцелуями, в которых они задыхались, — Стив, я люблю тебя. Я столько раз говорил тебе это, когда ты не слышал — Стив накрыл его губы своими, лизнул, зарылся носом ему в волосы и вжал его в себя. Задышал.       — Мой, — обожгло Баки. Он провел рукой по спине Стива, прямо по линии позвоночника, и Стив вздрогнул, втиснулся сильнее, крепче, намертво. — Я понятия не имею, как, — Стив задохнулся, — описать тебе…       Когда кажется, что в груди два сердца бьются, и одновременно с этим — ни одного. И голова отказывается работать, можно просто стрелять в них прямо сейчас, на поражение, и они не сдвинутся. Когда знаешь, что можешь отключить легкие и дышать чужими.       — Я знаю, — шепнул Баки и вслепую (соль разъедала глаза) потянулся к нему, — знаю, Стиви.       Давно забытое «Стиви» прострелило сознание, и поцелуй стал из эмоционального голодным. Стив не знал, что так может быть. Что ему когда-то захочется влезть под шкуру другому человеку и остаться там жить навсегда. Он всхлипнул в губы Баки и опрокинул их на многострадальный диван.       Баки почувствовал, как что-то впивается ему в поясницу, пошарил за спиной рукой и вытащил на свет подушку, при виде которой Стив вдруг резко перестал целовать его шею и так и замер, после чего сел и вытянул руку.       — Ты должен кое-что увидеть.       Баки сидел среди кучи салфеток, на которых было криво выведено грифельным карандашом «Я люблю Баки» много, много раз, и щеки у него были влажными. Стив протянул было ему одну из этих салфеток, и Баки бросил на него убийственный взгляд.       — Я ни за что не буду в это сморкаться.       Стиву не нужно было ничего говорить — он видел это в его глазах, но Баки не рассчитывал получить такое подтверждение слов, которые он читал в его глазах. Их выношенная временем, изуродованная, покрытая криво зарубцевавшимися шрамами любовь смотрела на него со всех уголков комнаты, ей пестрел пол и диван, и Баки просто…       Искал новую религию на чужих губах.       Какая, говорят, самая мощная движущая сила?       Любовь? Надежда?       Нет.       Вера.       Во имя любви делают подвиги и отравляют соперников. Во имя надежды продолжают двигаться вперед, даже когда очень трудно идти. И только во имя веры сжигают города.       Стив вспомнил, как с пеной у рта доказывал Баки, что вера переоценена и недостаточно сильна, что она нужна лишь слабым духом. Чего Баки не знал, так это того, что Стив исправно прочитал Библию от корки до корки в этом веке. И ходил на мессы по воскресеньям, как в старые добрые времена. Но в Бога он все-таки не верил.       Потому что, возможно, именно Баки и был его верой. Его единственной религией.       Баки было категорически наплевать на редкие выдохи Стива, мол, что скоро вернется Романова. Он сильно сомневался, что она увидит что-то новое. Под правой ладонью билось сердце его вселенной.       Младенцы постигают новый мир через рот, пробуя все на вкус. Стив начал придерживаться той же стратегии. И начал со рта лучшего друга.       Они падали, падали, падали и падали. И делали это вместе.

*

      — Я так и знал. У тебя всегда есть План, — пробурчал Стив, когда Романова кинула в них толстенной, перевязанной бечевкой папкой. Рыжая (она всегда была для Баки Рыжей, вне зависимости от цвета ее волос) хмыкнула.       — Эти ваши гидровцы — не гидровцы. Я просто не успевала вам это сказать, потому что вы тут же устраивали драму, — Баки швырнул папку обратно, но Романова, продемонстрировав, что он не просто так гонял ее часами, поймала ее так лениво, будто Баки был семилетним ребенком.       — И кто же они тогда такие? — спросил он, невзначай пригладив засос на стивовой ключице. Романова проследила за его рукой и прищурилась.       — Остатки сети Дракова. Они — те, кому достались Вдовы, которых мы не успели расчипировать.       — А мы им на кой черт? — не сводя глаз с засоса, лениво поинтересовался Баки. Ему хотелось обернуться драконом и утащить Стива в пещеру в горах на пару столетий.       — Это и мы хотели бы знать, — ответил ему чужой голос, и Баки мигом подобрался, потянулся к схороненному под диваном пистолету, поднял взгляд… И подумал, что если Романова — просто Лиса, то вот это — Серебряная Лиса. Зимняя. Даже нос острый.       — Я же просила подождать, — Романова покачала головой, но Серебряная Лиса нагло цокнула языком и растянула губы в по-детски наивной улыбке, бросив на них веселый взгляд.       — Но в чем тогда веселье?       — Нат? — пару секунд спустя все-таки спросил Стив, переплетая их с Баки пальцы в таком естественном жесте, будто делал это каждый день. Баки заурчал бы, если бы не посторонние в здании.       Ему резко захотелось встать и вытолкать обеих лис взашей, приказав вернуться через пару дней, но он не стал этого делать и откинулся назад, с интересом разглядывая их — таких разных и таких похожих.       Романова деланно закатила глаза.       — Это Елена, моя сестра. И нам нужна ваша помощь.