Наташа I
5 февраля 2022 г., 12:00
— Мне начинает казаться, что инициатива «Мстители» превращается в ясли, — хмыкнула Наташа, закидывая ногу на ногу. Стив даже не посмотрел на нее — знай себе листал очередное дело, как всегда, даже не подозревая, что оно неразрывно связано со всеми предыдущими.
Сеть Дракова была значительной. Не Гидра, конечно, но приспешников хватало. И не сказать, что у Наташи было сто рук и миллион жизней.
— Сэму не обязательно было на меня стучать, — скучающе ответил он, но уголки его губ опустились вниз, а брови на долю секунды свелись к переносице, потому что Стив никогда не умел врать. По крайней мере, не лицом. Наташа хмыкнула.
— Сэм, в отличие от тебя, умеет отдыхать.
Папка с шелестом опустилась на стол, и Стив, сложив на ней руки, глянул на Наташу тем взглядом, что сдувал репортеров с пути. Это был взгляд, который мог бы придавить к асфальту слона, — тяжелый и пронзительный. Наташа ответила на него, изучая голубые, почти синие радужки, и деловито закинула ноги на пыльный стол, не отводя глаз.
Стив моргнул и прервал контакт.
— Ноги со стола, — буркнул он. — И не надо меня обрабатывать, чтобы я поведал тебе печальную историю. Просто спроси.
— О’кей, — согласилась Наташа, решив не тянуть кота за хвост. — Почему ты его не ищешь?
— Потому что в последний раз, когда я его нашел, ни к чему хорошему это не привело, — честно ответил Стив, вздохнув и сделав глоток черного кофе, который у него выходил на редкость отвратительно. В башне Стиву даже запрещали прикасаться к кофейнику, — точнее, Тони запрещал, будто одно прикосновение капитанских пальцев могло превратить достойный напиток в гадкое пойло.
— А если он не вернется? — поинтересовалась Наташа, выразительно поглядывая на раскрытый альбом, в котором Барнс довоенных времен залихватски улыбался ей черно-белой улыбкой.
Кружка с противным шлепком приземлилась на стол, впечатав в поверхность влажный круглый след. Стив поджал губы, дернул головой, будто отгоняя саму мысль, как надоедливую муху, и поднял на нее глаза.
— Значит, не вернется.
— И ты согласен с этим? — переждав паузу в десять секунд, продолжила Наташа, и Стив, явно начиная выходить из себя, резко выдохнул.
— Я же не могу приковать его к себе наручниками и сказать, чтобы не дергался. Он живой человек.
— Он — киллер, и коды в его голове…
Ладонь шарахнула стол так, что кто угодно бы подскочил от неожиданности, но Наташа лишь осторожно опустила на пол одну ногу, и то только потому, что край стола неприятно впивался в икру. Стив же выглядел так, будто ему стыдно за свой порыв, от которого на деревянной столешнице остался серьезный отпечаток, а щепки оказались на полу, отлетев на пару футов, прямо к холодильнику.
— Прости, — ожидаемо буркнул он и смахнул пыль, будто это могло вернуть стол в прежнее состояние. Наташа выгнула бровь.
Она давно уяснила, что любое упоминание Барнса вызывает цепную реакцию, угадать последствия которой очень сложно даже лучшим аналитикам. Еще когда истекала кровью в грузовике, и агенты Гидры везли их навстречу чему-то великому и ужасному (правда, увы, не волшебнику страны Оз, а подколодной живучей змее), и сознание не очень улавливало суть происходящего, Наташа впервые увидела Стивена Гранта Роджерса, Капитана Америка и символ всея нации, в глубочайшем шоке, от которого обычные люди оправляются днями. Стиву тогда было все равно, куда его везут и что будет дальше, он пялился на свои колени и бормотал что-то едва внятное, дыша через раз и уйдя глубоко в свои мысли. И все потому, что печально известный киллер оказался его другом детства.
Это стало наваждением.
Если раньше Наташа не знала, за какие струны надо тянуть, чтобы заставить Стива говорить, то теперь у нее были в руках все карты. Но она ни разу не сыграла эту партию.
Сначала — потому что давала время. Стив, в конце концов, не был ее миссией, и допрашивать его было незачем. Потом — потому что он чуть не собрал вещи и покинул Башню, когда об этом заговорил Старк. А дальше все пошло наперекосяк, и Наташа поняла, что про Барнса Стив ей расскажет только в том случае, если сам того захочет. Добровольно.
Это было что-то новенькое. Даже у Клинта она выпытала про его семью через несколько лет совместной работы.
— Если он найдет способ, как снять коды, и вернется, я даже спрашивать не буду, где он был, — сказал Стив, вновь делая глоток пойла, названного по ошибке кофе, пока Наташа предпочла потихоньку отпивать нечто более приличное из своего стаканчика из «Старбакса». — Но если я больше никогда от него ничего не услышу, то… пусть будет, что будет.
— Звучит немного самонадеянно для человека, который искал его два года и поставил всех на уши, когда нашел.
Стив коротко взглянул на нее, и его пальцы крепче сжали чашку.
— Тогда я не знал, что с ним, в порядке ли он и помнит ли он хоть что-то. Тогда на нем висело убийство короля Ваканды. Сейчас… чего ему опасаться, Росса? ФБР? Он — легендарный ассасин, думаю, волноваться за него глупо.
Наташа подперла ладонью щеку.
— Ты же все равно волнуешься. И еще ты опасаешься этих ребят из Гидры-не-Гидры, помнишь?
Стив пожал плечами, будто бы безразлично, и Наташа чуть не закатила глаза.
— Баки справится, даже если к нему постучится отряд в бронежилетах. Наверное, он уже где-то в Азии, в Сингапуре, например, куда Росс лапы не протянет.
— Барнс в Лондоне, Стив.
Это было даже забавно — наблюдать, как комично расширяются глаза такого высоченного мускулистого мужчины, способного даже во сне переломить не очень толстую бетонную плиту. Наташа отхлебнула кофе.
— В Лондоне, — растерянно повторил Стив. — В том Лондоне, из которого мы сбежали, потому что нас нашли?
— Вы не очень-то и скрывались, — справедливости ради отметила Наташа. — Ты, точнее. Ты знаешь, что на камерах его лица никогда не видно, даже если вы стоите рядом? — Стив пробурчал что-то невразумительное. — Он шпион, Стив, его одного так просто не найти, даже если его лицо глазеет со всех газет, чего уже не происходит месяца два как. А люди вряд ли запомнили его. Они же люди.
— Они же люди, — согласился Стив, мрачнея лицом. — И как ты тогда узнала, где он?
Наташа широко улыбнулась. Это была лучшая часть.
— Мне сообщил Вижн.
Сообщил — это, конечно, легко сказано. Когда ей на личный номер телефона, который она купила после падения Красной комнаты, пришел код длиной в тридцать символов, Наташа первым делом подумала на Клинта или Лену, но нет. Вижн даже собственное имя закодировал, подписался, все по правилам хорошего тона.
Это, собственно, и сподвигло Наташу оставить джет, который был в полном ее распоряжении и успел превратиться в мини-базу, в заброшенном ангаре на окраине Бридгента, сесть на поезд и добраться до Стива. Сообщать ему, что никакой Сэм ей не звонил, Наташа не стала, потому что происходило что-то весьма интересное, а она любила игры.
Во-первых, Барнс уехал от Стива. Точнее, сбежал. И не куда-то, а в Лондон, к Ванде. Разбираться со своей головой.
Во-вторых, Стива это «устраивало». Стива, который был готов подкопы рыть, чтобы найти его и спасти. Он даже не собирался выяснять, где он. В порядке ли он.
Это было в-третьих, потому что это было странно. Наташа думала, что достаточно настучала Барнсу по мозгам, чтобы тот перестал пытать единственного человека, которого по-настоящему заботило его благополучие. Она была уверена, что это подействовало, потому что ее система не давала осечек, но Барнс все равно дал деру, судя по всему, не предупредив Стива.
Наташа определенно что-то упускала.
Либо они поругались со Стивом, так, как могут только старые друзья, прошедшие через огонь и воду, либо Барнсу просто стало некомфортно, а чтобы его смутить — Наташа знала — и ядерной боеголовки было бы недостаточно.
— Вижн? — Стив явно решил, что ослышался, и осоловело смотрел теперь на нее, забыв про папку и ее содержимое. — При чем здесь… — он осекся, очевидно, сложив две части картинки в одну. — Вижн с Вандой, — медленно произнес он, — а Баки тоже с Вандой, потому что решил снять коды, Иисусе. Почему… Почему он мне не сказал?
— Мне казалось, тебя это не волнует, — хитро заметила Наташа, заслужив взгляд «серьезно?» — Стив, он наверняка хотел сделать это один.
Стив, казалось, был на грани того, чтобы вцепиться себе в волосы.
— Я понимаю! — воскликнул он, посмотрел на Наташу, вздохнул и помотал головой. — Нет, на самом деле, нет, не понимаю. Это же… адски страшно и больно, а он решил пройти через это один. Будто бы… — Стив резко сел прямо, будто бы ему в голову ударила молния. — О Господи, — выдохнул он, роняя голову в ладони и потирая виски.
— Стив, — позвала Наташа, но он лишь мотнул головой.
— «Мне кажется, будто бы все наладится, если и я налажусь», — не отнимая ладоней от лица, прохрипел Стив. — Он так сказал, когда считал, что это — правда, что он тянет меня вниз. Он поехал в Лондон, потому что думает, что это как-то исправит все, что было, все, в чем он был замешан.
— Это имеет смысл, — заметила Наташа, и Стив взглянул на нее сквозь пальцы так, словно она его ужалила. — Послушай. Если он задался целью избавиться от Солдата, то это не так плохо. Я не думаю, что он делает это исключительно ради тебя, — Стив, правда, твое эго побьет Тони, — возможно, он просто готов к этому. Это не обязательно плохо. Он может вернуться.
Стив вскинулся.
— Я же сказал, что-
— Ты врешь, — улыбнулась Наташа. — Тебе не может быть все равно. Он — единственный человек из твоего прошлого, который помнит тебя просто Стивом из Бруклина, твой самый старый друг. А ты знаешь, что русские говорят? Старый друг…
— Лучше новых двух, — вздохнув, продолжил за нее Стив и поймал ее ладонь в свою. — Спасибо, что рассказала мне.
Наташа небрежно дернула плечом.
— Может, я и новый друг, но друг же?
В глазах Стива заплясали смешинки.
— Друг.
— И потом, — Наташа обвела взглядом удручающую обстановку мансарды, — ты остался здесь даже после того, как на вас тут напали. Не доказывай мне, что не просто дожидался его здесь.
— Хорошо, не буду.
Они переглянулись и усмехнулись, потянувшись каждый к своему кофе. Стив вернулся к папке, которую Наташа привезла скорее для отвлечения, хотя дело в ней было вполне себе реальное, а сама Наташа потянулась к альбому, предварительно спросив разрешения. Стив молча кивнул и предпочел не смотреть, как она листает страницы.
Стив не рисовал прежде — только не при них, и, насколько Наташа знала, в его личных вещах не было альбомов, холстов и прочих художественных принадлежностей. Разумеется, некоторые его скетчи висели в музее, пожелтевшие от времени, но это было совсем не то.
Иногда Стив рисовал карикатуры на маленьких квадратных стикерах, которые лепил в общей зоне, по типу «Уезжаю в Вашингтон до понедельника» или «Кофеварка опять сломалась», и они вечно шутили, что для этих сообщений есть телефоны, почта и Джарвис, впоследствии — Пятница, но Наташа в тайне любила эти стикеры и даже припрятала парочку, пока их не растащили Дубина и другие роботы, которых Тони разводил, как собак.
Стикеры были очень… стивовские, пахнущие простым мылом и чернилами, заполненные убористым косым почерком с пририсованными смешными скетчами — маленький Железный человек в фартуке с кофеваркой в руке, Клинт в обнимку с фикусом, даже Наташа в футболке «Frankie says relax!», потому что она, по словам Стива, напоминала ему Рейчел Грин [1]. Наташа хранила эти небольшие рисунки в ни разу не использованной по назначению записной книжке с эмблемой Щита, потому что от них веяло какой-то душевной теплотой и заботой…
И где эти стикеры были сейчас.
В лапах какого-нибудь тупицы-следователя, вознамерившегося выяснить, когда Черная Вдова решила свернуть с дорожки, проложенной для нее Америкой и как, черт возьми, в этом были замешаны разноцветные кусочки бумаги.
Но этот альбом… В нем не было ничего общего с теми зарисовками.
Наташа нет-нет, да поглядывала на Стива, листая страницы и стараясь ничего не смазать пальцами, аккуратно берясь за уголок листа. Стив был, что называется, весь в образе Капитана, внимательного и сурового, изучающего свою новую миссию, и даже не обращал на нее внимания, но оно и не было ей нужно. Просто смотреть было достаточно. Смотреть и спрашивать себя, как этот человек мог быть таким хорошим солдатом и таким плохим наблюдателем.
Здесь была его история — прямо у нее в руках, и Стив отдал ее так же просто, как отдал свое сердце, с поклоном и не колебаясь. Отдал человеку с портретов.
Ибо это была она — галерея имени Барнса, его волосы, губы, шея, глаза, скулы, брови, родинки, по отдельности и вместе, как пазл. Баки Барнс. Везде.
Наташа долистала до середины и застыла, когда на нее приветливо взглянуло ее собственное лицо. Это точно была она, сомнений нет: и все же не она. Потому что плох тот артист, художник и писатель, что не пропускает свои творения через собственную душу.
Это была Наташа, но в ней почему-то была решимость и оптимизм Стива.
Это была Наташа, но она не была собой — только той, кем могла бы быть, если бы жизнь была к ней добрее.
Это была Наташа, но Стив улыбался с ее лица и будто бы сглаживал ее поступки, жестокость и боль, сглаживал карандашом, аккуратно и нежно, боясь переборщить.
Не только ее — через страницу обнаружился Тони, затем Клинт, Ванда, Брюс, Тор, даже Халк. Отдельно. А потом и все вместе, там, где все началось четыре года назад.
Команда. Семья.
На секунду стало больно дышать.
Говорили, их раскололи Соковийские соглашения. Говорили, это были события Оймякона, подернутые туманной пеленой загадочности.
Но нет, раскололи они себя сами, и от этого было вдвойне больно.
Они думали, что непобедимы, пока они вместе. Но когда пал Щит, а в Стиве проснулась жажда действовать, уничтожать Гидру и крушить все, что мало-мальски на нее похоже, — тогда-то все и полетело в пропасть.
Все началось с Тони и Брюса в лаборатории башни Мстителей, когда они решили создать искусственный интеллект, и их увенчавшаяся успехом попытка стерла с лица Земли столицу Соковии — Новоград. Наташа догадывалась, что процессом руководил Тони, а Брюс не смог противиться тому, что в нем говорило громче всего — интеллекту, и отчасти не могла его за это простить, потому что оттуда-то все и покатилось ни к черту: взбунтовалась общественность, исчез Брюс, а затем и Тор.
Тони, разумеется, этого не видел. У него появился Вижн, который должен был якобы решить проблему, но не решил, и люди все равно погибли. А когда Ванда разнесла то здание (что даже не было ее виной, по крайне мере, не напрямую, потому что взорви себя Кроссбоунс на площади, жертв было бы не меньше), то все мигом переполошились.
Сказали — вот вам договор, подписывайте.
Тони влез с громкими речами, что им нужен контроль, хотя он просто подметал за собой, собирая осколки беспорядка, который сам и устроил, и неудивительно, что не все пошли у него на поводу. Тони хотел, чтобы они все согласились, подписали, потому что так в этом был бы не один он, а все они. Мол, признаем ошибки.
Стив отказался брать на себя еще и это, а он был Капитаном. Наташа сомневалась, долго, но подписала. Не потому, что считала это правильным и единственным способом разрешить конфликт.
Это была возможность сохранить то, что они так упорно строили.
Лицо того, кем это все было добито и затерто кровью, смотрело на нее с ее колен.
Наташа не была глупой девочкой. Она читала дело Зимнего Солдата и прекрасно знала, в чем тот замешан. И только то же самое знание могло повергнуть Тони Старка в бессильную ярость, которая вымела явившегося по его душу Росса за порог так, будто это был не госсекретарь США, а нагадивший в тапок кот.
Итак, Тони затаил обиду и жаждал крови человека, которого Стив рисовал в свободное время в своем альбоме. Человека, которого Наташа знала с тех пор, как ей было четырнадцать.
— У меня есть остатки пиццы, но они холодные, — некоторое время спустя предложил Стив, но Наташа покачала головой.
— Я перекусила.
Взгляд Стива изменился.
— Ты так и не рассказала, чем занималась, пока мы с Баки прозябали в лесах Квебека и пытались додуматься, как вытащить остальных из Рафта.
— Пыталась додуматься до того же, но более успешно, — хмыкнула Наташа, вспомнив их встречу среди сосен на берегу красивого озера, что в любой другой сезон осаждалось бы туристами.
Найти их было не самой простой задачей, но все-таки выполнимой. Наташа не сомневалась, что Барнс вышвырнул из джета все возможные устройства, по которым его чисто гипотетически можно было бы отследить, но Наташа тоже не тренировалась абы с кем. Джет она нашла по колебаниям центрических волн, как ее научил Брюс еще до всей заварушки с Альтроном, и было достаточно забавно наблюдать за Стивом и Барнсом издалека до того, как приблизиться — Барнс сидел на пне и сосредоточенно ковырялся в остатках своей руки, пока Стив колол дрова, — эдакая семейная идиллия. При виде Наташи Барнс подобрался, как снежный барс перед прыжком, но душить в этот раз не спешил.
Наверное, потому что Стив не стал церемониться, просто бросил топор (и достал же он его где-то…) на землю и сгреб ее в совершенно нехарактерные для него крепкие объятия.
Потом Барнс просто молчал, сверля ее таким взглядом, что Наташе было впору рассыпаться горсткой пепла у него в ногах. Казалось, что он не спал даже, пока Наташа была на его территории, совсем как Фьюри — будучи одним глазом, но начеку. Вряд ли это было отрицательное качество, но Наташу оно знатно раздражало.
Потому что она привыкла быть Стиву близким другом. Привыкла, что он всегда ее выслушает, может, выскажет свое мнение относительно какого-то плана, но может и просто согласиться без дополнительных раздумий — это всегда ощущалось лучше, чем какое-либо сухое одобрение Ника. Это было ее, как те стикеры с карикатурами, а Наташа очень не любила делиться.
Теперь же был Барнс, и она, конечно, не претендовала на звание лучшего друга, который даже семьдесят пять лет спустя был рядом, более потрепанный, правда, но все-таки рядом, однако… Все стало другим. Барнс не издал и двух слов за то время, что они планировали спасательную операцию и раздумывали, как проникнуть в подводную тюрьму и выбраться из нее незамеченными, но Стив постоянно обращал на него внимание, толкал кружку чая по столу (ее всегда ловили), невзначай спрашивал что-то, дожидался кивка и только тогда продолжал, набрасывал на него плед через плечо, хотя у самого зуб на зуб не попадал, а пледов было два — Наташе и Баки.
«Я провалялся во льду чуть ли не век, не заболею», — шутил Стив, а глаза Барнса чернели от гнева, и плед перекочевывал обратно. Завязывался спор, гласный только со стороны Стива, но им это, казалось, не мешало. Наташе же оставалось наблюдать, убеждать себя, что любой прогресс — к лучшему, а Стив, несмотря на брызги гражданской войны Мстителей, счастлив.
Барнс даже сел за руль джета, когда Стив и Наташа проникли в Рафт, благосклонно оставил Клинта и Скотта Лэнга в том же Квебеке, прямо у стоянки другого джета, и только после этого уступил штурвал Наташе, усевшись напротив Сэма и Ванды и уставившись на них исподлобья, как на бывших союзников, которым не очень-то доверял.
Стив же попросил оставить их с Баки одних на Белых скалах Дувра, хотя Наташа думала, что дальше они продолжат, как команда. Ванда же попросила оставить ее чуть ближе к центру страны, а Сэм — во Франции, где у него, как оказалось, были кое-какие связи. Так что Наташа оставила всех и продолжила работать одна.
Это было самое бескорыстное, что она когда-либо делала.
У нее было много связей по всему земному шару, но среди них было очень мало союзников и еще меньше друзей. Любая семья, которую она когда-либо знала, оказалась вне зоны действия сети.
Так все и вышло, и ничего бы не изменилось, если бы не Вижн и его сообщение.
— Скажи мне, — покончив с холодной пиццей и покосившись на альбом в ее руках, сказал Стив, отодвигая папку с делом на край помятого стола, — что ты на самом деле думаешь о Баки?
Под ее пальцами Баки Барнс, такой, каким был сейчас, едва улыбался, а в его глазах прижилась печаль. Наташа хмыкнула.
— Это разве важно? Мое мнение.
Стив серьезно кивнул.
— Да. Твое — да.
Наташа вздохнула. Она многое могла сказать, но не все из этого Стив бы хорошо воспринял, поэтому она хорошо подумала и сказала следующее:
— Я не пробыла с ним достаточно времени, чтобы сложить о нем мнение, как о твоем друге Барнсе. Я знала его всю жизнь как Зимнего Солдата, сказку, которой пугали в Красной комнате непослушных девочек, если они вообще выживали. Из того, что я видела… Он не сломан, хотя отчаянно хочет заставить тебя поверить, что это так, потому что ему полагается быть сломленным, и он думает, что это странно, что он себя таковым не чувствует. Он упрям, упрямее тебя, возможно, но не глуп и не самоуверен. Он молчит, но не потому, что ему нечего сказать, а потому, что он не думает, что к нему прислушаются. Стив, — тот опустил глаза, и Наташа перегнулась через стол, взяв его руку, — он доверяет тебе. Возможно, во всем мире — только тебе.
— Какой замечательный психоанализ, — раздалось из коридора, и Наташа, сгруппировавшись и пригнувшись, направила на угол пистолет. Барнс даже не шелохнулся, стоя, где стоял, — привалившись к косяку и скрестив руки на груди.
Черт.
Как был Призраком, так и остался. Наташе даже стыдно стало, что она его не заметила, и это чувство оказалось слишком забытым и неприятным, чтобы быть правдой. Ну что поделать.
Обидно допускать промашки перед старым учителем.
— Баки, — Стив встал, сделал шаг и вдруг застыл, будто споткнувшись о невидимую стену. Барнс растянул красные, как коммунизм, губы в улыбке, совсем непохожей на тот оскал, который она видела раньше. Наташа затолкала пистолет обратно за пояс, отмечая, что Барнс будто бы ведет себя… иначе. Более… мягко? Она не была уверена.
— Стив.
Ну вот и как, скажите на милость, тут можно разобраться в ситуации, если эти двое общаются каким-то немым языком очень долгих взглядов и, видимо, читают мысли?
Такому даже ее не учили.
Барнс сам шагнул вперед, к Стиву, хлопнул рукой по плечу, и тут Стив как-то сжался, сглотнул и сделал жест рукой, будто бы пытался притянуть его ближе, но не стал. Это было… интересно. Наташа вгляделась.
Пальцы Барнса сжали ткань стивовой футболки, — словно кот коготками цеплялся, и на его лице застыло странное выражение — он не хмурился, но и не улыбался, а его глаза серьезно глядели на Стива: так, будто тот был началом его координат. Стив же, собравшись и полыхнув решимостью, положил свою руку поверх искалеченного плеча Барнса.
— Я рад, что ты вернулся, — искренне сказал он, и уголки губ бывшего Кулака Гидры поднялись вверх.
— Я тоже.
Наташа прокашлялась, привлекая к себе внимание. Могла бы этого не делать, но ей было интересно, как они себя поведут, вспомнив, что не одни.
Барнс ожидаемо даже глазом не моргнул. Стива же встряхнуло, он обернулся и порозовел, будто она присутствовала при чем-то очень личном.
— Джеймс, — отсалютовала она Барнсу по-солдатски, помня, что он так и просил называть его в их последнюю встречу, и его глаза сузились. Барнс засунул руку в карман черных джинсов и усмехнулся.
— Наталья.
Стив закатил глаза.
— Когда-нибудь вам придется рассказать мне, за что вы так друг друга ненавидите.
— Мы не ненавидим, — хором отозвались они, и Наташа недовольно цокнула языком, встречаясь взглядом с Барнсом и читая в нем отражение собственных мыслей «день, когда мы тебе о чем-то расскажем, станет днем, когда на горе рак свистнет».
Не сказать, чтобы сам факт их знакомства был каким-то секретом. Еще когда они бегали от Пирса и его прихвостней по восточному побережью, и Наташа рассказывала Стиву о Солдате, не подозревая, что говорит о погибшем во время войны Баки Барнсе, она упомянула не только знаменательную встречу в Одессе.
«Я не знаю, работает ли он по контракту или еще как. Его иногда присылали тем, на кого я работала, чтобы он тренировал девочек вроде меня», — так она сказала тогда, умолчав о том, что когда-то одной из этих девочек была она сама. Умолчав еще о паре вещей, потому что они никого не касались.
*
Первым воспоминанием Наташи были пуанты. Балет был неотъемлемой частью подготовки — благодаря ему будущие черные вдовы становились гибче воска и менее уязвимы к травмам, приобретали грацию, если не обладали ей от рождения, учились правильно держать спину и кисти рук. Она помнила большой зал с зеркалами, черные пуанты и трико и то, как прикрикивала на них Рапунцель, когда они путали первую позицию и третью. Потом Наташа стала частью семьи-под-прикрытием, ей дозволили покрасить волосы в синий, потому что она видела это в одном мультике и ей понравилось, она поверила в светлячков и теплый воздух и в то, что нужна кому-то. Затем это отняли. Наташа вернулась в зал с зеркалами и черными пуантами, полыхая яростью, ужаленная предательством. И не останавливалась. Как любой обиженный ребенок, она выбирала, на кого изливать свою обиду, и не нашла кандидатуры лучше, чем она сама. Другие девочки, новенькие, которых она не видела раньше, были зареванны по вечерам, с большими от постоянного страха глазами и дрожащими губами. Коленки, ребра, спина и бедра Наташи были темно-индигового цвета из-за покрывавших их синяков, но она плакала лишь однажды — в грузовике, когда оказалась одна и поняла, что теперь это навсегда. Ее стали замечать. Балет, мультики на семи разных языках, игры по типу «кто быстрее вскроет замок» и «кто спрячется так, что не найдут» плавно перетекли в вольную борьбу, муай-тай, изучение истории, IT, политики и психологии, а еще в уроки Белоснежки под гордым названием «Познание возможностей своего тела», которые можно было бы описать как расширенное сексуальное обучение, включающее в себя просмотр особенных фильмов, изучение анатомии, мышц, всевозможных практик, — всего, что только существовало в мире, если честно. И все это — теоретически. Потому что грех было профукать будущего работника, если бы кто-то залетел. Так что в четырнадцать Наташа знала о методах убийства, шпионажа, истории Советов и их главных врагах, сексе и взламывании десятикилометровых кодов больше, чем любой среднестатический человек. Пятидесятилетний. Оставался год до обряда инициации и перехода в высший ранг среди вдов на обучении, и то только потому, что на этом настоял Жнец. Наташа была готова в любой момент — она была лучше всего своего потока и не стеснялась это показывать. Всех этих девочек ждали еще годы подготовки, а она собиралась стать одной из лучших и там, выше. Повалять по полу Рапунцель и Белоснежку, потому что обе они были жестоки, и жестоки неправильно. В какой-то кривой манере, как сломанное зеркало. Тогда-то Красная комната и выписала у Гидры Солдата. Солдат тренировался с высшим рангом, но Наташа все равно о нем знала, потому что у нее были личные тренировки с Красавицей, а та знала все и про всех. Красавица была получше Белоснежки и в разы лучше Рапунцель, она называла Наташу «лисичкой» и однажды принесла ей печенье с шоколадной крошкой, хотя им запрещали такое есть, чтобы не портить фигуру и кожу. Наташа, как хорошая девочка, донесла на Красавицу Жнецу, и больше она ей ничего не приносила, лишь смотрела странно, словно ждала, что Наташа пырнет ее ножом исподтишка. Красавица была рыжей, как и Наташа, но цвет ее волос не был огненным, скорее каким-то ржавым, как вода в стоке. Ее глаза тоже были зелеными, но не такими яркими, ее губы — не такими полными, и Наташа прекрасно понимала, что лучше нее. Красивее. Моложе. Соблазнительней. Уроки Белоснежки даром не прошли — она прекрасно знала, на что способно ее тело. Лучше всего этому, конечно, научила комната боли, как ее называли между собой девочки. Оттуда не все возвращались, хотя видимые увечья им не наносили — чтобы не портить товар. Позже Наташа поняла, что среди всех техник было выбрано именно психологическое насилие, как самое действенное — посиди в камере без света и еды три дня, и, если не рехнешься и сможешь отразить удар — то годишься. Красавица была горазда потрепаться на самые различные темы, от цветов радуги до политики Горбачева. В одной из таких бесед Наташа и узнала о Солдате. Именно поэтому, когда в зал, где она врукопашную дралась со своими сверстницами, вошел мужчина в черном и с железной рукой, Наташа не удивилась. Ее заинтересовала его маска, похожая на намордник, сила руки и из чего она сделана, но сам мужчина на тот момент не сделал ничего, чтобы ее впечатлить. Солдат компенсировал ее безразличие с лихвой, уложив их всех на лопатки за пару секунд и буркнув ругательство подошедшему Жнецу, который — заметила Наташа — смотрел на Солдата, как на бешеного зверя, которого пытались удержать на хилом поводке. Жнец боялся Солдата, и так Наташа поняла, что Солдат опаснее его. Одной девочке (кажется, Алисе) Солдат сломал руку, и больше они Алису не видели. Его визит, как оказалось, был конкурсом на отбор. Кого в топку, а кто остается. Их тогда было двадцать. Осталось шесть. Когда Солдат раскидал всех в третий раз, казалось, и мизинца не согнув, Наташа углядела для себя возможность. Восстановив дыхание и дождавшись момента, когда Солдат повернется в три четверти, она съехала по полу, в кувырке вставая на ноги с разбегу обхватывая шею Солдата бедрами — прием, которому ее научила Красотка на одном из индивидуальных занятий, — пытаясь опрокинуть его навзничь. Результата это, разумеется, не дало — это было все равно, что пытаться сдвинуть с места Эверест, — и Солдат отцепил ее от себя в два счета, в яростном броске швырнув через весь зал, как куклу. Наташа врезалась спиной в стекло и упала на пол. Через секунду на нее посыпались осколки (одному из них она по сей день была обязана шрамом над левой бровью), но Наташа к тому моменту потеряла сознание. Придя в себя на своей койке с трещиной в позвонке, которая зарастала три месяца, делая из Наташи на время калеку, она узнала, что Солдат выделил ее. А он никого не выделял. — Я не смогла даже навредить ему, — бросила она в порыве ярости, что была ее лучшим другом годами, но Красавица лишь ухмыльнулась. — Лисичка, как ты думаешь, многим ли за годы удалось хотя бы коснуться его? Вот так Солдат, выведя ее из строя и чуть не отправив в компостную кучу к другим неудачницам, одновременно спас ее. Случись такое во время простой тренировки, никто бы не стал бегать вокруг нее с лекарствами и супами, ее бы просто выкинули за борт. Но в тот день Наташа перестала быть просто Наташей, она стала Лисой Солдата, как бы странно это ни звучало. Так у нее появилось первое кодовое имя. В следующий раз Солдат появился через полгода. Наташа к тому времени справила пятнадцатилетие и вылечила позвоночник, обнаружила, что ослабла за время, пока его лечила, и принялась за тренировки с усиленным рвением, попеременно поглощая литературу, которую ей выдавала с кривой улыбкой Белоснежка, а еще тренируясь с агентами, которые не имели таких слащавых «сказочных» позывных и были в два раза больше нее, и думала Наташа о Солдате разве что изредка, когда появлялся Жнец, выдыхал дым от своих кубинских сигар ей прямо в лицо, щупал ее за попу и грудь и облизывал ее губы своим скользким языком. — Красотка будешь, моя Наташа, — говорил Жнец, пока его пальцы хозяйничали у нее между ног, — уже такая аппетитная, рыженькая. Как лисенок. От Жнеца ее тошнило. Он не выглядел опасным, но был им, а еще он был главным, и Наташа послушно открывала рот и раздвигала ноги, зная, что он не станет нагибать ее прямо на столе и врываться в нее, потому что это все было чревато последствиями. О нет, Жнец был умным — он ждал, пока не свершится Очищение, чтобы прийти за тем, что и так ему принадлежало. Наташа знала, что оставался месяц. Ей было дико страшно, хотя она была экспертом в сексологии и анатомии. Она смотрела кучу фильмов, ее годами тренировали лучшие вдовы, смотрели, как она изгибается, улыбается и соблазняет, изучали ее тело руками, лепили, учили, как применять его. Но ей все равно было страшно. До церемонии предстояло пройти еще одно испытание, но Наташа не знала, какое. Никто не говорил ей, даже Красотка молчала, а Рапунцель лишь ехидно улыбалась, будто намекая «ты не сможешь, зачем тебе говорить». И вот, когда Наташа думала, что начала сходить с ума в ожидании, никак не показывая это внешне и нацепляя идеальную маску, которая с каждым днем врастала в ее лицо, появился Солдат. Их оставалось пятеро — Оля пропала из комнаты одним утром и никто не знал, куда ее дели и за что, но с тех пор Наташа чуть ли не спала с одним глазом начеку. Они все делили спальню, но, поскольку та была рассчитана на двадцать с лишним коек, а новоприбывших у них не было, каждая из вдов забилась в свой угол, образовав там берлогу. Это было вовсе не потому, что они все ненавидели друг друга. Точнее, нет, все, как правило, дружно ненавидели Наташу, но делали это молча, никак не перешептываясь. Им запрещено было дружить и налаживать отношения между собой — это могло помешать на миссии, так что они провели вместе все детство, но не знали друг о друге ничего, кроме имен, слабых и сильных сторон и отношения к Наташе. Ну, в последнем все были схожи. Почему? Правильно, потому что Наташа не была человеком, которого бы все любили. Она сама презирала большую часть людей, которых знала. Было за что. Обнаружить Солдата вместо уже ставшего привычным Якоря — загорелого, с сединой на висках, но сильного, как бык, — было как найти под елкой подарок. Метафорически, разумеется. Ну где Наташа и где елка с подарками. — Нападай, — сухо сказал Солдат, и Наташа кинулась на него прямо с порога — подчинение приказам вышестоящего руководства было свято. К стенке в тот раз она не отлетела, но Солдат перехватил ее руку правой, живой, железной схватил за пояс и собирался уже было припечатать к полу, когда Наташа извернулась, гибко протиснувшись под его рукой, оседлала плечи, нагнулась вперед, готовясь опрокинуть, перекатиться и продолжать, но Солдат церемониться не стал — ухватил за пятки и сбросил. Даже не запыхался. Наташа вскочила на ноги и напала снова. Через десять минут она начала уставать. Через двадцать ее ресницы намокли от пота. Через полчаса Наташа еле встала с пола, сжала зубы и бросилась было опять, чуть не рыча от злости на саму себя, но Солдат поднял правую — живую — ладони, останавливая ее. — Хватит с тебя, — ей показалось, что под маской он усмехнулся, и это вывело из себя сильнее, чем должно было. Так что Наташа на свой страх и риск метнулась к нему в захвате, используя тот же прием, что и в прошлый раз, уже мысленно готовясь к тому, что в этот раз проломит стену. Но этого не произошло. Солдат сбросил ее мягко, как котенка, Наташа даже приземлилась на носочки и вскинула голову, встречаясь с задумчивым взглядом Солдата. Холодная сталь обожгла ее. — Я тебя помню, — вдруг сказал он, хмурясь. — Я польщена, — съязвила Наташа и внутренне подобралась — грубить не стоило, в нее крепко это вбили, сейчас он как замахнется и-и-и… Солдат же лишь моргнул и отвернулся. В тот день Наташа уходила с тренировки с чувством, будто чего-то так и не поняла. А через пару дней приняла решение. Солдат все еще ошивался в Красной комнате, видимо, дубасил новичков и шлифовал взрослых вдов. Наташа больше его не видела, но знала, что ему отведена целая комната в отсеке Старейшин, куда доступ не получали до Очищения. Вот только у нее, Наташи, доступ был — Жнец, появляясь на базе, любил позвать ее к себе поболтать о том-о сем и потискать, так что у нее была своя ключ-карта. И она собиралась использовать ее, чтобы пробраться к Зимнему Солдату. Миссия самоубийцы. Она дождалась, пока ее соседки по комнате не засопят, и выскользнула ужом вон, накинув халат поверх комбинации — подарка Жнеца. Он любил дарить ей вещи, которые Наташе просто некуда было надевать, потому что любой выход в мир предоставлялся после инициации, но иметь что-то свое ей нравилось. Другие девочки обходились стандартным набором одежды и белья, в то время как Наташе перепадали красивые сорочки, туфли на каблуках, которыми можно было убить человека как минимум десятью разными способами, заколки для волос и косметика. Возможно, за это ее тоже ненавидели. Что же. Тренироваться надо было лучше. В отсек Старейшин Наташа пробралась без проблем, а уже в нем умудрилась не попасться патрулю, вовремя забившись в вентиляцию — Жнеца на базе не было, так что прикрытие ее бы не сработало. Комната Солдата была далеко внизу по узкому коридору, и Наташе даже не пришлось копаться с замком — ее ключ-карта была универсальна. Впрочем, дверь ей итак открыли. Сам Солдат. Наташа часто думала потом, что понятия не имела, что сподвигло его тогда посторониться и пропустить ее, молча и без вопросов. Возможно, он прочел что-то в ее глазах, правда, она сама не знала, что в них отражалось. Упрямство? Его комната была не так роскошна, как апартаменты Жнеца, но в ней было два кресла, журнальный стол, кровать, застеленная мягким покрывалом и ого — даже окно. Высоко на потолке, темное, потому что была ночь, но звезд было не видно. Солдат смотрел на нее, пока Наташа оглядывала комнату, и она чувствовала этот взгляд кожей. Наглядевшись и собравшись духом, она обернулась. Вскинула голову, встречаясь с ним взглядом и краем сознания гадая, что скрывается под его маской. Вздохнула. И развязала халат, спуская с плеч лямки сорочки. Солдат замер, нечитаемым взглядом глядя на то, как ткань сползает к ее ногам, как чешуя, оседая шелковым облаком на ковролине. Наташа перешагнула через нее, выдыхая, замирая перед ним, и в Солдате впервые проявилась какая-никакая эмоция. — Уходи, — отчеканил он, но не как робот, нет, совсем не так, а как человек, который не понимал, что происходит. Наташа покачала головой. — Не уйду. Она рискнула и приблизилась, ухватила его за железную руку, которой он мог переломить ей позвоночник (одним большим пальцем, откровенно говоря), и без стеснения положила себе на грудь. Наташа знала, что красива. Знала, что ее фигура делает ее старше, чем она есть, мягкими изгибами и полнотой форм. Она впервые добровольно была обнажена перед мужчиной. Холодные пальцы пустили по коже мороз, соски напряглись, Наташа почувствовала бегущие по ребрам мурашки и подалась вперед, прижимаясь плотью к бионике, не разрывая зрительного контакта. Пластины на руке Солдата зашумели. — Тебе не нужно это, — сказал он, и Наташа сморщилась. — Ошибаешься, — ответила она и положила руку ему на пах. Солдат будто осатанел в миг, вскинулся, тряхнул длинными волосами, сгреб ее в охапку, стиснул ягодицы, приподнимая над полом, а потом на этот самый пол уронил, приземляясь сверху. Он был зверем, оглушенно поняла Наташа, — и зверем, заявляющим права. Жнец с ним и рядом не стоял. Солдат за секунды успел ткнуться ей в шею, грудь, между ног, обвести пальцем губы и дать ей втянуть его в рот, пуская по пластинам нить слюны — и все молча, почти не дыша. Наташа потянулась руками к застежкам его маски, но Солдат молниеносно перехватил ее запястья, зарычав, и Наташа поняла, что это была запретная территория. Поэтому она изогнулась, как учили, открывая ему доступ к шее, по которой тут же мазнула горячая ладонь, пропутешествовав дальше, — сжав соски по очереди, попробовав грудь на вес, пощекотав живот и ниже, ниже. Ее учили, как возбуждаться по щелчку, потому что никому не нравилось трахаться насухую, и Наташа честно пыталась следовать инструкции. Но ей это не понадобилось, когда чужая ладонь — ладони — горячая и холодная — коснулись ее там. В самом правильном месте. Она сжала коленями его пояс, обхватывая за стянутые тактическим костюмом плечи, впиваясь ногтями и кусая губы. Свои, разумеется, — губы Солдата были надежно упрятаны под маску, но Наташу этот факт мало волновал. Она была занята его ремнем, потому что ей не нужны были прелюдии, да и Солдат не был на них настроен, так что Наташа распутывала его ремни и застежки, пока его пальцы орудовали в ней. Черт. Без практики все ее уроки казались дерьмом собачим. Наконец, Наташа приспустила его штаны и обхватила ладонью сочащийся смазкой член, довольно хмыкнув, после чего сунула Солдату под нос презерватив, который обменяла у Красотки на жемчужное кольцо, подаренное Жнецом — к счастью, тот не запоминал, что таскал ей, когда был в благостном расположении духа. Спустя несколько секунд Солдат толкнулся в нее рвано и резко, и Наташа поморщилась, потому что это было неприятно, и укусила ткань на его плече, обнимая ногами за пояс. Уроки вылетели у нее из головы — и она решила, что на этот раз забудет про них. Про все это. Представит, что это нормально — трахаться с ассасином на полу. И они трахались. Во всех движениях Солдата было что-то звериное. То, как он брал ее, дыша со свистом, как его пальцы тянули ее за длинные рыжие пряди, хватали за шею и грудь, как он вздернул ее на себя, подхватив под ягодицы, и продолжил иметь, как игрушку. Он пах снегом и потом, а еще опасностью, адреналином и нарушенными правилами. Наташа тихо стонала и кусала губы, в отместку кусая его, куда придется, дергая за пряди и глядя в по-прежнему ледяные глаза. Она знала, что у них было что-то общее — они оба были теми, кто выживает. Просто так, из чистого упрямства. Тогда, когда становилось невтерпеж хорошо, Солдат запрокидывал голову и едва слышно ругался по-русски, и ей казалось, его заботит только он сам. И в такие моменты всегда оживали его руки — гладили ее, пили, пробовали на вкус, как деликатес, собирали капельки в углублении ключиц и на линии позвоночника. Наташа чувствовала, как чужая плоть двигается в ней, как поршень, и отстраненно, между вздохами и стонами, думала, что действу, такому простому по своей сути, отдается слишком большое значение. А потом бионические пальцы накрыли ее там, внизу, и в голове стало ошеломляюще-пусто и бело. Будто солнце сдетонировало. Да. Это было совсем не так, как делать это на глазах у других или на камеру. Не так, как делал Жнец. Со Жнецом экстаз был сухой, выдоенный, а с Солдатом — горячий, желанный. Почему-то правильный. Солдат крупно вздрогнул и тоже затих. В ней. Затем скатился и вытянулся, лениво наблюдая за тем, как Наташа, восстановив дыхание, потянулась за одеждой. — Почему? — спросил он, и Наташа, натягивая на плечо лямку, сказала ему чистую правду. — Потому что я не хотела, чтобы моим первым мужчиной стал Жнец. Наташа попала в паутину. Чтобы выжить, ей пришлось стать пауком.*
— Так что, каким ветром ты оказалась здесь? — небрежно, грубо спросил Барнс, когда они вернулись к столу, а Стив полез в холодильник, в котором, как оказалось, хранилось покупаемое для Барнса пиво. Факт того, что оно там было до сих пор, говорил о многом. Наташа взглянула на него, и Барнс поджал губы. Он будто знал, о чем она только что вспомнила. — Вижн, — коротко ответила Наташа, принимая пиво, которое Стив выдавал по бутылке, как надзиратель в детском саду. Барнс сделал глоток и поморщился. — Выдохлось, — пожаловался он, но бутылку не опустил. Хмыкнул. — Вижн сообщил тебе, где я, и ты… что? Решила проведать Капитана Америка, пока его сумасшедший друг не ошивается рядом? — Баки! — недовольно одернул его Стив — тоном, которым отчитывают провинившегося питомца. Наташа закинула ногу на ногу. — Всего лишь решила, что ему не помешает пообщаться с друзьями, которые его не бросают. Стив раздраженно вздохнул, но ничего не сказал, в то время как губы Барнса презрительно скривились. — Неужели? — он выгнул бровь. — Что-то не видно тебя было последние месяцы, ты в шкафу пряталась? Наташа хмыкнула. Ну, шкаф однажды тоже случился. Ей не хотелось ругаться. Не потому, что ей нравился Барнс, а потому, что Стива это расстраивало, а у него и так хватало поводов для расстройств. Раньше, года два назад, она бы, наверное, надавила. Раскопала землю голыми руками в поисках корней, истоков души — возможно, существующей лишь фигурально — Барнса, но сейчас она просто не стала этого делать. И пожала плечами, сдаваясь. Позволяя Барнсу оставить последнее слово за собой, хотя это и поцарапало ее гордость. Впрочем, Барнс, видимо, был в настроении затеять ссору — Наташа уже видела такое раньше. Когда внутри бурлит слишком много эмоций и надо выпустить пар, но делать это просто так — все равно, что расписаться в собственном бешенстве. — Нет, ответь мне, — Барнс облизнул губы и наклонился к ней, — эта твоя деланная забота продиктована желанием пообщаться со Стивом, или грянул очередной мировой кризис, и ты прискакала за подмогой? — он кивнул на папку, и Наташа прищурилась. Барнс был как ручная граната. Дернешь — взорвется. А Стив кинется сверху, прикрывая собой. — О господи, — пробормотал Стив, забирая со стола альбом. — Вы грызетесь, как собаки, не поделившие кость. Барнс рыкнул. — Я тебе говорил, что она мне не нравится. — Мило, — съехидничала Наташа, но Барнс лишь дернул головой, позволяя темной челке упасть на глаза. Он посмотрел на нее потемневшими глазами, теми самыми, которые Наташа изучила слишком хорошо в своей юности, и, несмотря на всю ее профессиональную выучку, у нее по крестцу пробежали мурашки. Не предвкушения — опасности. — Ты заявляешься, когда тебя никто не ждет, — выплюнул Барнс, — ты знаешь Стива сколько? Четыре года? И сколько из этого времени ты провела, шпионя за ним и втираясь в доверие? Сколько диалогов провела не со Стивом, а с Кэпом? — Баки, — жестче, чем раньше, сказал Стив, но Барнс даже не посмотрел на него. Наташа стиснула зубы. Барнс знал, куда тыкать, чтобы было больно. Они и впрямь были почти одинаковые. — Тебе было плевать. Когда он из джетов шагал и вытворял хер знает что, тебе было плевать, потому что ты, Лиса, идеальный шпион, и я помню, что тебе всегда было плевать на всех, кроме самой себя. Легендарная Черная Вдова, которая выживет, даже если прострелишь ей селезенку. Стив разбил тарелку, которую мыл, и уже поворачивался со словами на губах, но Наташа не дала ему и слова вставить. — И тем не менее, мы прикрывали друг другу спину, — она вздернула подбородок. — А ты думаешь, что знаешь его, верно, Джеймс? Барнс откинулся на спинку стула, а Стив так и застыл с потерянным выражением лица, не зная, кого из них поливать из огнетушителя — Наташе даже стало его жалко. Она бы предпочла, чтобы Стива тут вообще не было, потому что вести такие разговоры при нем было… Ах да. Русский. — Ты думаешь, что знаешь его, — продолжила она, глядя, как усмешка Барнса становится шире, будто она перчатку ему в лицо бросила, — но ты знаешь лишь того Стива, который воевал с тобой в сорок четвертом, если конечно, помнишь что-то о нем, — это было жестоко, но иногда это было эффективнее любого другого метода, чтобы проветрить голову, — ты не потрудился узнать ЭТОГО Стива, ни разу не вышел с ним на связь, а потом неделями просто игнорировал его существование. Затем, судя по всему, вы в чем-то разошлись во мнениях, и ты просто сбежал, вновь не поставив его в известность и не связавшись НИ РАЗУ, чтобы сказать, что у вас все хорошо. Мир, дружба, жвачка. А теперь вваливаешься обратно в его жизнь и думаешь, что это нормально. Что он примет тебя, потому что ты несчастный солдатик из пыточной, старый друг и далее по списку. На какой-то короткий момент времени Наташе показалось, что она провалилась в собственное прошлое. Барнс смотрел на нее, как Солдат смотрел на Жнеца (Дракова, Наташа, у него есть… была фамилия, а не это богоподобное прозвище!) — как на мушку, которую лень даже прихлопнуть. Что поделать — Солдат был честнее. И, признаться, он Наташе импонировал больше. Захвативший управление Герой Второй Мировой ей не нравился: он был эгоистом, взбалмошным и сумасбродным, существовал будто бы отдельно от всего мира и, если бы не Гельмут Земо, вряд ли бы вышел со Стивом на связь. Да, с тем самым Стивом, что стер пятки в его поисках. Хоть одному из этого дуэта было не плевать на второго. — Мне надо было разобраться со своей головой, — глаза у Барнса были узкие и ледяные, — чтобы не тащить на порог дерьмо. Возможно, вы привыкли, что Стив решает за вас ваши проблемы, но со своими я предпочитаю разбираться самостоятельно. — Какая забота. Так и передам ему, когда ты снова исчезнешь. — О, не обращайте на меня внимание, — пробормотал Стив, взяв в руки стаканчик, из которого Наташа пила кофе, и выкидывая его в мусор. — У нас на хвосте вовсе не висит непонятная Гидро-не-гидровская организация, так что вперед. Поругайтесь. Глядишь, поможет. — Стив, — Наташа вздохнула. — Я ценю, что… — Какая организация? Барнс резко сел прямо. Как курок взвел. — Бак, — Стив тяжело опустился на стул напротив нее и по правую руку Барнса и нервно взъерошил свои отросшие волосы. — Черт, совсем забыл. Помнишь последний вечер перед тем, как ты уехал? — Сбежал, — поправила Наташа, но Стив метнул на нее взгляд и продолжил: — До того, как ты подстрелил того парня, которого я принял за тебя… Другой агент, совсем юнец, пробормотал, что у него есть задание — прикончить нас обоих. А затем он расколол капсулу с цианидом, как… — Гидровец, — закончил за него Барнс и по-совиному склонил голову набок. Наташа же, нахмурившись, перевела взгляд с одного на другого, решившись уточнить. — Стив, ты принял за Джеймса какого-то агента? Барнс издал грустный смешок. — Он чуть не сдох, потому что решил, что это Я у него на руках кровью истек. Все, как ты и говорила. — А можно по-английски? — устало и нервно попросил Стив, подпирая голову рукой. — А то у меня такое впечатление, что что-то происходит у меня под носом, но я не могу даже понять, что. Наташа моргнула. — Ты пытался себя убить? — она ошарашенно повернулась к Стиву, которого ее вопрос застал врасплох. Голубые глаза расширились, стрельнули в Барнса, который невозмутимо отхлебнул пива, а затем Стив сполз по стулу вниз, застонав. — Черт, Баки, ну зачем? — Затем, — отрезал Барнс, — что твои друзья, видимо, не в курсе, что их разлюбимый Капитан — суицидник. — Стив, — даже ей ее голос показался слабым, — Стив, о чем он? Это не укладывалось в голове. Наташа непонимающе хлопала ресницами, пытаясь впитать в себя новую правду, которую Стив даже не отрицал, правду, в которой… Господи Боже. Этого просто не могло быть. Стив с Барнсом молчали, но для Наташи все и так внезапно сложилось в одну картинку. Будто последняя деталь пазла встала на место, и картинка получилась совсем не такая, что была на заводской коробке. — Ты решил, что Джеймс умер, и чуть не убил себя, — медленно сказала Наташа, и на нее посыпались какие-то слова, но она даже не придала им значения, пытаясь записать на жесткий диск это новое знание, — а в сорок пятом разбил самолет, из которого мог бы выпрыгнуть, потому что Джеймс упал с поезда. О Господи. Это имело смысл, разве нет? Это была какая-то чересчур жестокая реальность. Наташа не хотела быть ее частью. Потому что Стив, которого она, казалось, знала, был сломан. Она догадывалась — они все догадывались, но это было подтверждение, в котором она, как выяснилось, не нуждалась. Стива нашли и вернули к жизни, вот только ему это даром было не нужно. Смысл его жизнь обрела не с раскрытием Гидры, а с падением маски Зимнего Солдата. И это что, дружба? О. О. Наташа резко выдохнула и вскинула глаза, только теперь осознав, в какой оглушающей тишине провела последние секунды. Стив не смотрел на нее — его взгляд был обращен на Барнса, а в позе читалось желание кинуться вперед, прямо на гранату, а Барнс… Казалось, его ударили в солнечное сплетение небольшой планетой. Он побледнел, как папиросная бумага, резко обтянувшая его обострившиеся скулы, и даже губы у него перестали напоминать киноварь, а в глаза… В глаза было страшно смотреть. — Это правда? — жестко, тихо спросил Барнс, и Стиву даже кивать не пришлось — наверное, они действительно умели читать мысли друг друга. Эдакие односторонне-настроенные каналы связи. — Блядь. Барнс встал, грохнув бутылку на стол. Сунул руку в карман, хотя пальцы у него дрожали. Достал. Выдохнул. Сел на диван. Снова встал. Вдохнул. А затем пнул журнальный столик с такой силой, что тот, радостно сверкнув в полете, врезался в телевизор и переломился пополам, послав осколки во все стороны. — Черт, — прошипел Барнс, яростно моргнул и пошел в разнос. Стиву удалось скрутить его спустя пару минут — без своей второй чудо-руки Барнс был менее опасен второму супер-солдату, и Стив взял его в жесткий захват прямо на полу, среди раскиданных газет, обломков штукатурки и осколков, показывая Наташе, чтобы не вмешивалась. Наташа стояла у стены, наготове, с пистолетом в руке по старой привычке, с браслетом-шокером под толстовкой. — Баки, все хорошо, ну, я же живой, — говорил Стив, завалившись на Барнса, шепча всю эту дурь ему в лицо, а Барнс часто дышал, невидяще смотря перед собой, и если Наташа что-то знала о панических атаках, то это была она. Барнса трясло. — Стив, отпусти его, — скомандовала она, и Стив, видимо услышав в ее голосе что-то особенное, послушался. «Тебе уже не девятнадцать», — дернула себя Наташа. «Ты знаешь, что делать». Только бы не налажать. Наташа приблизилась и села на корточки, сжала зубы и заставила себя схватить Барнса за плечи. Сильно, крепко, оказываясь прямо у него перед лицом, хотя она знала, что Барнс даже не видит ее. Так что она взяла в ладони его лицо, массируя виски, и зашептала. — Эй, Барнс, смотри на меня, — встряхнула, — на меня, Барнс! Гигантские глаза скользнули по ней и сосредоточились в замершем за ее спиной Стиве. Наташа прикусила язык. — Ладно. Хорошо. Смотри на Стива. Можешь дышать? Сделай глубокий вдох. Он сделал, не моргая. Так не пойдет. — Закрой глаза. Барнс, Стив никуда не уйдет, Стив, возьми его за руку! Закрой глаза, Стив здесь, дыши, Барнс, дыши. Вздох. Закрой глаза, да, вот так, хорошо. Выдох. Спустя пару минут его дыхание выровнялось. Барнс так и сидел с закрытыми глазами, сжимая ладонь Стива в своей с такой силой, что, будь Стив кем-то другим, этому человеку понадобился бы гипс. Наташа продолжила подсказывать, когда дышать, пока Барнса вдруг не передернуло и он не ткнулся лбом Стиву в плечо, кусая губы. Вторая ладонь Стива опустилась ему на голову, вплавляя Барнса в себя, будто они были единым целым — целым с одной поехавшей крышей на двоих, судя по всему. Барнс вцепился в Стива, горячо дыша ему в шею, и Наташа, заметив на его щеках влажные дорожки, резко встала. При подобном ей не полагалось присутствовать. — Я пройдусь, — сообщила она, не будучи уверенной, что ее услышат, но Стив едва заметно кивнул, хотя его губы тоже дрожали, и нет, Наташа при всей ее эмпатии не собиралась становиться третьим водопадом в комнате. Так что она ушла, тихонько прикрыв за собой дверь и решив насладиться теплым шотландским вечером. Оставалось найти хорошее место, чтобы полюбоваться закатом.Неподслушанный разговор II
— Стив, как ты мог? Ты… блядь, ты… — Баки, посмотри на это с такой стороны — если бы не Валькирия, я бы точно не участвовал в заварушке двухлетней давности, точно бы тебя не узнал, и ты все еще был бы у них, Бак! Просто… — Придурок, нет, ну какой же ты придурок, Стив, нельзя же так… Вечное твое ебанное «все, что ни делается, все к лучшему!» Так, что ли? Нет, не дыши так недовольно, будто я неправду говорю, ты! Просто! Конченный! ИДИОТ! Я сказал, что поколочу, если узнаю о таком, но это… Стиви… — Баки… черт, Бак, не надо, ну посмотри на меня, не надо, я же здесь, здесь, АУЧ! — Я буду размазывать сопли столько, сколько мне потребуется, Стив, и тебя спасает только то, что Старк отгрыз мне руку… Ид… идиот несчастный… — Бак… — Что — Бак? Ну что, Стив? Ты хоть представляешь, что я сейчас чувствую? Я узнал, что человек, ради которого я мог бы эту чертову вселенную разбомбить, добровольно врезался во льды! Желая… блядь… желая себя у… убить. И мне по-хер, Стив, по-хер, ЧТО тобой руководило. Если бы своими глазами не видел, как ты чуть не помер в этой самой комнате, даже не поверил бы. А ты… ой, вот только не смей теперь рыдать, Стив, это твои, мать их, действия, учись за них отвечать! Что ты… — Я не отпущу тебя. Баки, ты можешь… не знаю, кричи, ударь снова, мне все равно. Не… не пущу. — Не смей мочить мою куртку, мелкий ты придурок… — Перебьешься. Блядь, Бак, я иногда до сих пор просыпаюсь и не верю, понимаешь? Что ты жи… живой. Ты всегда падаешь, Бак, а я еду и… все. И тебя никогда нет на том конце туннеля. — Меня и нет, потому что я живой! Не сдался, как видишь, и нет, сиди уж теперь, раз решил не пускать! Твое счастье, что у тебя есть сыворотка, Стив, уж очень тянет тебя прибить собственноручно… — Бак. Я не знаю, как сказать тебе, чтобы ты, наконец, понял — я последую за тобой. Там, на Валькирии, я думал, что так и делаю… Я следую за тобой всю жизнь, Баки, просто… ты всегда убегаешь. — Ну уж нет. Не смей сводить все на это. Стив, ты… я… — Тш-ш-ш… Дыши. Бак. Просто дыши. — Знаешь, у вас с Вандой много общего. Вы на редкость упрямые мазохисты. — … это… интересное замечание? Тебе придется рассказать мне, что произошло, ты же знаешь? — Угу. Только сопли дай утереть и свыкнуться с мыслью, что… — Баки, не надо. Это было сто лет назад. С тех пор многое изменилось. Ну, хочешь, я пообещаю, что не буду больше летать надо льдами? — Хера с два ты не будешь, если на кону будет судьба человечества. Я тебя как облупленного знаю, что бы там эта не болтала. Просто… не надо, Стив. Живи. — А ты не умирай. — Господи. Тебе бы в писатели. — Да? И как мне назвать свою первую книгу? — Понятия не имею, ты же писатель. Жаль, что «Записки сумасшедшего» уже занято. — Баки! — Я в курсе, как меня зовут. О, придумал — «Сказ о том, как Стивен Роджерс ебнулся, затем умер, воскрес и снова ебнулся». Бестселлер будет. Гарантированно. — Как же я скучал по тебе, Бак. И ты все еще придурок. — А ты все еще сопляк. Наташа вернулась, когда небо затянуло темно-синим бархатом, и оно, укутавшись в этот роскошный наряд, отправилось на променад с луной. Стив с Барнсом к ее приходу успели сделать только одно — переместились на диван, сплетясь так крепко, что было непонятно, где начинается один и заканчивается второй. Эдакий суперсолдатский кокон. Они были бы невыносимо милыми, как котята, если бы Барнса все еще ощутимо не потряхивало. Он встретил ее равнодушными глазами и, что-то пробурчав, как пятилетний, отвернулся, уткнувшись носом Стиву под ухо. Самым впечатляющим во всей этой ситуации было то, что Стив спал, и у Наташи зародилось подозрение, что это был первый раз за недели, когда его сон был здоровым и спокойным. Вся ситуация выглядела куда интереснее с учетом недавно открывшейся ей вечной истины — Стив любил Барнса, вымученно и преданно, и Наташа знала, что сам Стив об этом не знал. Она бы заметила — ее учили подобное замечать. И Стив тогда затонул не потому, что потерял боевого товарища и друга детства. Он потерял свой мир. На нее нагоняло сплин. Барнс, прикидываясь мирным зверем, приклеился к Стиву и игнорировал ее присутствие, и даже его затылок своеобразно показывал ей средний палец. Наташа прекрасно знала, что после таких срывов человек не может сразу нормально функционировать, вот и Барнс не мог, обратившись к единственной константе, которую когда-либо знал, оплетая ее конечностями, как змея, и охраняя, вдыхая, пытаясь нащупать ускользающую реальность. На короткий миг Наташе захотелось выругаться на дрыхнущего Роджерса, который не мог выбрать другой момент, чтобы прикорнуть, но на деле… На деле она просто хотела, чтобы эти двое разобрались между собой. Чтобы просто все… было хорошо. Наташа ужасно устала быть той, кто постоянно выживает. Ей хотелось пожить. Как и все те, кто слишком рано примерил на себя боль взрослого мира, Наташе было сложно пускать в свою жизнь новых людей. Когда ее завербовал Щит, она поначалу чувствовала себя, как белая ворона — потому что агенты Щита знали друг друга. Не только имена. Не только клички. Нет, они ходили в бары вместе. Штаты были очень странной страной. Даже Клинт, спасший ее в Будапеште, далеко не сразу получил воображаемый «пропуск», хотя они неплохо успели изучить друг друга, сидя в вентиляционной шахте над проносящимися стрелой поездами и ожидая, когда явится Великое Нечто, чтобы забрать их из этого кошмара. У нее была квартира и свободное время, с которым Наташа положительно не знала, что делать. Первые месяцы она игнорировала это, тренируясь и изучая необходимую литературу, пока Клинт не потащил ее в молл, фактически, буквально за руку, чтобы попробовать какие-то супер-пончики. Наташа на тот момент в жизни не ела ничего калорийнее. И вкуснее. В ней будто проснулся давно похороненный ребенок с волосами цвета дешевой сахарной ваты — ребенок, который когда-то давно верил в добро. Верил в лучшее. Наташа огляделась и вздохнула свободно — и затхлый пластиковый воздух молла показался ей самым свежим, самым изысканным бризом. Оживший ребенок стал просыпаться чаще по мере того, как Наташа притиралась к Америке. Еще до того, как начали говорить об инициативе «Мстители», до того, как Тони Старк соорудил свой первый костюм, до того, как на землю спикировало божество из открытого космоса, до обнаружения знаменитого щита и прилагающегося к нему Капитана Америка, — в общем, до событий, в которые обычному человеку было сложно поверить, Наташа пошла в магазин игрушек. У нее никогда не было игрушек, потому что в Красной комнате леденцы заменяли пилюлями смерти, а вместо кукол были они, будущие вдовы. Им просто полагалась играть в эту до ужаса простую игру — игру на выживание. Наташа выбыла, и ей нужны были новые игры, но ряды одноликих барби не привлекли ее внимание, и она пошла дальше, меж стеллажей, улыбаясь редким покупателям. Те, наверное, думали, что она присматривает подарок для дочери, или сына, или племянника. Наташа с придирчивостью настоящего шпиона осмотрела ассортимент и уже собиралась уйти, когда ее внимание привлек стеллаж с плюшевыми медведями. Все эти медведи представлялись в самых разных цветах и размерах, но Наташа смотрела на одинокого медвежонка, стоящего на нижней полке. Медвежонок был приятно-карамельного цвета, в синей шинели и даже с ружьем, в общем, опасный такой медвежонок. И смотрел этот медвежонок на другого медвежонка, в котором Наташа признала погибшего американского героя — при нем даже щит был. На спине. Этикетка первого медвежонка гласила загадочное «Bucky Bear», и, судя по дате, он сидел на этой полке несколько лет, в то время как второй из серии был завезен всего пару дней назад. Наташа взяла тогда Баки на руки и подумала, что он очень мягкий. И очень одинокий. Ее это почему-то растрогало, и она, подхватив Капитана, гордо прошествовала на кассу, и, когда кассир спросила, не желает ли Наташа приобрести для медвежат специальную подставку, потому что они вроде как идут в комплекте, Наташа кивнула. Уже поставив медвежат на полку, так, чтобы было видно, Наташа подумала, что вместе они смотрятся будто бы счастливей. Даже глаза-бусинки медвежонка в синей шинели будто бы смеялись. Она тогда потрясла головой и вбила в гугле волновавший ее вопрос «кто такой Баки». Впоследствии, после тяжелых миссий, когда ужасы прошлого будто бы оживали перед глазами и тянули к ней свои костлявые руки, Наташа подолгу отмокала в душе, надевала что-то удобное и забиралась в постель, устало жмурясь. В особенно плохие дни медвежата перекочевывали в ее кровать, потому что Наташе было попросту некого обнимать, кроме них, а они были мягкие и какие-то родные, свои. Только не обнимали в ответ. Она так с ними сроднилась, что, когда Клинт стал ее полноправным другом, с которым, как оказалось, можно было не только перебрасываться саркастичными комментариями, но и серьезно говорить (это чувствовалось так, будто он без ножа ковырял ей мозг, но после этих разговоров будто бы становилось легче), после Мстителей (а еще знакомства с тем, кого являл собой второй медведь — весело было) и подобия устойчивости, нормальности, Наташа… У нее рука не поднялась их выбросить. Это были детские игрушки, а ей перевалило за третий десяток, но просто взять и избавиться от друзей — ее первых друзей — было как добровольно шагнуть с обрыва. Так что в один прекрасный уик-энд Наташа положила их в коробку и отбыла к Бартонам. Она подумала и решила, что Натаниэлю не помешают друзья. Даже такие маленькие. Тогда Наташа, конечно, не знала, что настоящий Баки Барнс — тот еще ходячий кошмар. Он был похож на скорпиона, а не на змею, как она малодушно предположила раньше. Нет-нет, змеи нападали на обидчика, громко шипя и вонзая зубы в плоть, снова и снова, если было необходимо, а их яда не было достаточно. Скорпионы же ударяли молниеносно и жалили, чтобы убить. Было дико смотреть на то, как Стив дремал в объятиях этого самого Скорпиона, но Наташа уже успела смириться с тем, что Барнс всегда, видимо, будет ошиваться рядом с ним. Она вздохнула, бросила на напряженную спину последний взгляд и начала убираться, чтобы хоть чем-то себя занять. Со Стивом ей все еще нужно было поговорить. И, учитывая последние события, с Барнсом тоже. У Наташи все-таки был план, и она не собиралась давать наглецу родом из двадцатых годов прошлого века возможность ей помешать.
