Близнецы

Джим Гордон знал: он не сам раскрыл эту тайну. Ему помогали. Посмеиваясь, подтрунивая, направляя. С тех пор, как он бросил все силы на наблюдение за Кобблпотом, детали медленно всплывали тут и там, пока, наконец, не собрались в единый паззл. День за днём поражаясь тому, каким разным может быть Освальд, Джим подмечал всё больше и больше. Эта хитрая улыбка, которая всегда сочеталась с огнём в глазах и никогда – с невинным взглядом. Этот страх с мольбой или решимость с разрушительной энергией. Чёрное и белое. Кажется, Джим порой слишком пристально смотрел, и под этими взглядами Освальд Кобблпот едва заметно розовел и отводил глаза. Обнаружив себя с ним в одной постели, Гордон признал: так даже удобнее. Он всё ещё оставался ищейкой, и теперь следить будет проще. Это тихое и, несомненно, влюблённое в него создание, Освальд, стало очевиднее и понятнее. Всего через три месяца Джим нашёл решение. – Вас двое, ведь так? – спросил Гордон как-то утром, одеваясь. – Двое. И он свешивает на тебя всех собак, но руководит империей и добивается всего – он. Широко раскрытые глаза Освальда красноречивее любого ответа. Гордон попал в точку. Итак, что он имел: двух братьев. Освальд и Оскар. Освальд, любимый сын Гертруды, скромный и способный парень. И Оскар, на имя которого не существовало документов, и который пользовался именем брата. Вот как им удавалось всех надуть. У них всегда было преимущество. Из них двоих хромал только Освальд, на самом деле. Оскар же умело копировал его хромоту. Торжество этого открытия пьянило. Гордон стал проще относиться к своей привязанности к Освальду. Ведь тот никогда не занимался никакими зверствами и, возможно, даже не убивал никого. Он был всего лишь трусливой марионеткой, появляющейся на публике. Играл роль глупого Пингвина и путал врагов империи своей искусственной беззащитностью. И все клевали на это. Вот тут-то их и поджидал Оскар. Улучив один из моментов, когда балом правил именно Оскар, Гордон подошёл к нему и тихо сказал: – Я в курсе всего, Оскар. – Разве? – дьявольские огни в глазах и предупреждающая усмешка. – Но и я в курсе ваших постельных дел с моим нерадивым братцем. Вот кому всегда противостоял Гордон: не Освальду, нет. Оскару. В дальнейших стычках это так бросалось в глаза, что он рисковал когда-нибудь при всех назвать его настоящим именем. Этого хитрого ублюдка. – Тебя устраивает такая жизнь? В тени брата? Освальд смотрел на него своими прозрачными глазами, на дне которых едва была различима тревога. Может, Освальд и был тем ещё ребёнком на фоне Оскара, но глупым он не был. – Джим, не лезь в это. – Я ведь могу помочь. – Не нужно. Сколько бы Гордон не бился с Оскаром на улицах Готэма, в одном укромном местечке Освальд всегда согревал его постель. Джим и не заметил, как полюбил этого в чём-то наивного человека, использованного собственным братом. – Нужно просто посадить его, и ты будешь свободен. Джим гладил Освальда по щеке. – Только помоги мне взять его. – Его невозможно посадить, – Освальд не открывал глаз. – У него нет документов. Он неуловим. Он затаится. Вы посадите меня, а не его. Тебе никто не поверит. – Тогда я поговорю с ним. – О чём? – О том, что он подвергает тебя опасности. Твоя нога… Всё из-за него. – Джим, это всё неважно. – Ещё как важно! Он часто не понимал такого снисходительного отношения Освальда к брату. Нет, кровь есть кровь, но нельзя было спускать ему абсолютно всё. У Освальда должна была быть его жизнь, а не только та, которую навязывал ему Оскар. – У меня есть жизнь с тобой, – говорил Освальд и тянулся к его губам. А потом Оскар сам явился знакомиться. В их убежище. Когда Гордон зашёл и привычно позвал: – Освальд! Ответом ему было издевательское: – О, нет, Джим, сегодня здесь только мы с тобой. Гордона словно ледяной водой окатили. – Что с Освальдом? – С ним всё хорошо, не волнуйся. А вот нам нужно поговорить по душам. Джим сначала уговаривал его по-хорошему, затем запустил в него лампой, потом был готов убить прямо здесь и сейчас, но Оскар ускользнул от него. В памяти остался только раздражающий смех. Ты ничего не сможешь изменить, Джим Гордон. – Я убью его, – грозился он Освальду позже, но тот лишь устало отмахивался: – Джим, забудь. Просто забудь. Он пытался. Но Оскар поддевал его в своём клубе, в полицейском управлении, в мэрии, всюду. Гордону хотелось стереть его в порошок. Чтобы остался только Освальд, его беспроблемный Освальд. Он бесновался до тех пор, пока Оскар снова не появился в месте их встреч вместо Освальда. И не впился ему в губы укусом с шипящим: – Какой ты на вкус, самый честный полицейский Готэма? Завязалась борьба. Гордон тщетно пытался найти между братьями отличия, но они были до ужаса, до самой маленькой кошмарной детали идентичны. Неотличимы. Пока кто-то из них не открывал рот, понять, кто это, было практически невозможно. Хитрый задирающий взгляд Оскара так и говорил: «Давай, Гордон! Давай!» Он трахнул Оскара, разложив его так, как никогда не мог разложить Освальда из-за больной ноги. В этом плане Оскар был куда доступнее. Он горел, как пламя. Был жарким, необузданным, совершенно иным. Порой приходилось заламывать ему руки, чтобы остановить. Так бурно Джим не кончал уже давно. С такой смесью стыда и восхитительного звериного удовольствия. Оскар скалился под ним с довольной миной на лице. Конечно, когда эйфория прошла, Гордон не знал, как наказать себя. Господи, он переспал с братом того, кого любил. Переспал с тем, кого считал его злобным близнецом. И это было отвратительно, отвратительно. Он хотел объясниться. Использовал первый же подвернувшийся шанс, чтобы сделать это. Освальд смотрел на него печальными глазами. Джим сбивчиво шептал какие-то нелепые оправдания. У них было мало времени. – Всё нормально, Джим. Он всегда был лучше меня. Гордон ощущал себя последним подонком. И, конечно, являлся им. Он метался, огрызался на всех на работе, срывался без разбора. Ненавидел себя и этого хитрого уродца, Оскара. Ненавидел до боли в желудке. В очередной раз вспомнив, как сладко было кончить внутрь него, Джим еле добежал до ванной. Его стошнило. Какая же ты мразь, Джим Гордон. После того, как он наказал себя всеми доступными способами, он снова искал встречи с Освальдом. Плевать, он готов был ползать на коленях. Получив на миллион звонков ответ: «Завтра, в обычном месте», Гордон успокоился. Следующий вечер он провёл на полу, обнимая ноги Освальда. Он сжимал их так сильно, что Освальд, в конце концов, просипел: – Джим, мне больно. Дай хотя бы сесть. Гордон позволил ему это и снова припал к его коленям. Близость Освальда исцеляла. Мысли исчезали. Голова становилось пустой. Ощущая руки Освальда на своих волосах, Джим пребывал в спокойствии, которого не знал уже несколько недель. – Тебе нужно поспать, ты же знаешь? – Я не хочу спать, – пробормотал Гордон. – Тогда чего ты хочешь? Он хотел любить его: всю ночь, весь следующий день и всю жизнь. Но им была позволена только ночь. Джим старался быть ласковым, каким, в сущности, быть никогда не умел. Освальд, на удивление, не устраивал истерик и не убивался почём зря. Джим пересмотрел своё мнение о его слабости. Нет, Освальд крепко держал удар. Он не был жалким. Он терпел своего брата, а теперь и Джима. Какой толщины были его воистину стальные нервы? Спустя месяц Гордон трахал Оскара, чувствуя, как болят рёбра. Оскар крепко врезал ему в ходе драки. Но это было неважно: то живое пламя, что он давал, всё искупало. Он смеялся, как в последний раз, бил со всей силы, оставлял укусы по всему телу, был гибок и изящен, говорлив и бесконечно незаконен, неправилен, аморален. Он разъедал Джима не хуже кислоты. Он утягивал его за собой в бездну. После секса Гордон напряжённо думал о случившемся, чувствуя этого змея у себя под боком, который разве что не урчал от удовольствия. – Освальд. – Что «Освальд»? – недовольно протянул Оскар, потягиваясь, обнажая силу сухих подтянутых мышц. – Я подвёл его, снова. – Расслабься. Он не против. Он и глазом не моргнёт. Гордон нахмурился и посмотрел на него. – Боже, Джим, – на лице Оскара появилась укоризненная гримаса. – Мы же братья. Мы привыкли всем делиться. Я же делюсь с ним своими достижениями. – Он сполна поплатился за них. Ногой, к примеру. Оскар скривился: – Этого не должно было случиться. Но осечки бывают, знаешь. – Я ненавижу тебя. – Никаких проблем, – он хищно растёкся по его телу, горячо прижимаясь кожей к коже. – Оставь любовь для Освальда. Так и повелось. Освальд никак не реагировал на их встречи с Оскаром. И говорил о нём весьма неохотно. Только однажды заметил: – Мы с ним – будто одно целое, Джим. Поэтому я могу это принять. Казалось бы, что может быть лучше? Гордон одно время был окрылён, как в дешёвых романах. Порхал между Освальдом и Оскаром. В одном – стабильность и нежность. В другом – ругань и дикий секс, и как только сердце не останавливалось от бешеного ритма? Он сам не понял, как однажды что-то начало меняться. Освальд становился всё грустнее. Оскар всё злее. Джим пытался разобраться: кажется, всё дело в их противостоянии в Готэме. Полиция и мафия. Он ссорился с Оскаром, раз от разу сильнее. Секс грубее и жёстче, но пока что больше примиряющий. Голова шла кругом. А потом Оскар исчез. Гордон думал, что он выделывается, отойдёт. Но его не было месяц, пошёл второй. В клубе Джим неизменно находил Освальда, смотрящего на него с отрешённой грустью. Это злило. Гордон набирал номер Оскара каждый день по несколько раз. Номер недоступен. Он злился. Он скучал. Он сходил с ума. Пока не трогал Освальда с расспросами, но вот-вот доберётся и до него. Куда он делся? Какого чёрта? На улицах его тоже заменял Освальд, с совсем другой харизмой, с меньшим огнём и меньшим пафосом в речах. Где он? Что с ним? У Гордона раскалывалась голова. Не замечая, он пил одну обезболивающую таблетку за другой. Это не помогало.