Близнецы

Уже не было смешно. Даже для Оскара это было слишком. Джим решился спросить у Освальда: после ночи любви со всеми нежными прелюдиями, разве что без цветов и конфет. Он готовился к этому, подгадывал его настроение, чтобы Освальд точно ответил ему. Потому что это было важно. – Освальд? – Джим гладил его по плечу максимально ласково, стараясь не выдать нервозность. – Что, Джим? Освальд вытянулся, привычно подобрав ногу, и зевнул. – Что с Оскаром? – А что с ним? – Я не видел его уже два, нет, два с половиной месяца! Он не берёт трубку, то есть, номер недоступен. Какого чёрта? Освальд нахмурился и вздохнул. – Ты скажешь или нет? – Гордон начал терять терпение. Эти братья… Из-за них ему приходилось жить даже не двойной, а тройной жизнью. Вдруг сев на постели, Освальд притянул его голову себе на колени. Джим не сопротивлялся. Глаза Освальда светлы и наполнены печалью. В глубине их – неясная для Гордона боль. Но Освальд вообще любитель всё усложнять. В отличие от простого и понятного Оскара. – Джим, дорогой мой Джим. Ты опять всё забыл? – Забыл что? – это начинало раздражать. Освальд гладил его по щеке. – Оскара не существует. Ты его выдумал. Есть только я, Джим. Номер недоступен, потому что это вымышленный номер. Гордон резко открыл глаза и уставился на Освальда: – По-твоему, это смешно? Тот смотрел всё так же, а потом глаза его заблестели. – Нет, Джим, мне уже совсем не смешно. – Как понять – выдумал? Мы с ним… Он другой. Он – не ты. – В чём? Джим твёрдо ответил: – Как минимум, у него нет таких проблем с ногой. В сексе, если уж быть точным. – Проблемы на месте, но ты вертишь мной, как тебе угодно, а я терплю. Наутро боль просто невыносима. Но что жаловаться… Освальд поднял голову и смотрел куда-то в окно. Наблюдая за ним, Гордон никак не мог разглядеть признаков лжи. – Если это ваш идиотский розыгрыш, или его, Оскара, то я его убью, ей-богу, убью за такое. – Конечно, Джим. Только даже если ты перевернёшь весь мир, ты не найдёшь человека по имени Оскар Кобблпот. Это твоя фантазия. Впрочем, что говорить… Ты снова забудешь. Прикрыв глаза, Гордон старался не сопеть сердито. Эти два брата… Уроды моральные, однозначно. И он наваляет Оскару, когда тот появится. А пока он постарается реже видеться с Освальдом, потому что его грустный взгляд уже набил оскомину. Гордон провалился в работу, как в болото, по самую макушку. И, конечно же, не прошло и пары недель, как Оскар объявился. Позвонил ему, как ни в чём не бывало, с этого самого якобы не существующего номера. Джим даже удивился: какого хрена Освальд выдумал эту небылицу? Заревновал? Оскар при встрече соблазнителен, как никогда, но Джим зол на него, зол. Он пнул его по ноге, по правой, пусть похромает, как и Освальд. Выдал ему затрещину и двинул в челюсть. Просто потому что не нужно было быть таким говнюком. – Ещё раз так себя поведёшь – прибью, – обещал Гордон, зализывая свои удары. Секс, как и всегда, восхитителен. Он опустошал, и даже голова ненадолго переставала болеть. С возвращением Оскара Джиму стало легче. Он видел и Освальда после, тот выглядел ещё более бледной тенью, чем обычно. Видимо, стыдился своей выходки. Неожиданно Оскар задал ему перца в своём духе, заявился прямо в полицейское управление, пытался взять на слабо, чем нехило разозлил. Дождавшись их встречи, Джим наставил ему неслабых тумаков, пусть в следующий раз думает, прежде чем позорить его на весь город. Господи, а ведь жизнь могла бы сложиться совсем по-другому. Если бы Оскар не имел такого влияния на брата. Если бы Гордон встретил только Освальда. Возможно, они даже смогли бы тихо жить вдвоём. Но не с этим сорванцом Оскаром. Из-за него, того и гляди, прихлопнут и его, и Освальда. Почему, почему он не мог вытащить шило из своей задницы и жить, как все нормальные люди? После очередной бурной во всех смыслах ночи Джим проснулся рядом с Освальдом: странно, чего он припёрся? Должно быть, Оскар снова сбежал, оставив все сложности отношений на братца. На тумбочке со стороны Освальда стакан с водой, и пузырёк из-под таблеток. Гордон присмотрелся: обезболивающее. Опять нога замучила? – Раньше Оскар не позволил бы себе сбегать от неудобных разговоров. Освальд глубоко дышал, но, как оказалось, не спал. – Да, Джим, как может позволить себе сбежать тот, кого не существует? Кажется, они уже что-то такое проходили? Джим припоминал. – Таблетки? Нога болит? – Болит всё. Ты же на мне свой гнев вымещаешь. А я не мастер рукопашной, если быть честным. Джим фыркнул: – Снова ты заводишь эту шарманку. – Я больше не могу, серьёзно, – в голосе Освальда почувствовался надлом. – Я не справлюсь один. Я долго не верил в очевидное. Придётся связаться с Буллоком. – Ты с ума сошёл? – Джим скривился, что за бред он нёс? На кой чёрт нужен Харви в их личных отношениях? Освальд открыл красные глаза, а затем растёр их ещё сильнее. – Если бы, Джим. Боюсь, что это ты сошёл с ума. – Я повторюсь: не смешно. – Да, согласен. Гордон впервые с такой брезгливостью покинул эту квартиру, не в силах слушать навязываемую ему чепуху. Освальд опять ревновал. Но было бы к чему или к кому! Ведь только его Джим любил, любил по-настоящему и… И почему-то сейчас ушёл от него. В висках гулко стучала боль, грозясь через час-другой разразиться настоящим штормом. Джим вновь начал ощущать липкое омерзение. К братьям. К себе, что ввязался в это. Бросить их, и дело с концом. Происходящее действительно напоминало бред сумасшедшего. Освальд плаксиво давил на жалость. Оскар был ушлым мерзавцем, не желающим уступать. Зачем ему, Гордону, этот бардак вместо личной жизни? Он решился игнорировать их обоих, но хватило его ненадолго. Если с Освальдом он мог завязать, любовь любовью, но давить он на себя не позволит, манипулировать – тем более, то Оскар… За его фонтанирующими эмоциями Гордон прибежал, как миленький. Избил его, конечно, но секс после был умопомрачительным, освобождающим, смелым. Он вытрахал Оскара во всех желаемых позах. Но проснулся в постели один. Трус. Оскар стал таким же трусом, как и Освальд. Впрочем, так даже проще. Гордон вспомнил про знакомства в барах и неплохо проводил там время. Когда Оскар объявлялся – мстил ему за долгое молчание, а затем вытрахивал из него душу. Освальд… Он не хотел думать о нём. С Освальдом стало слишком неуютно. Больной, мрачный, вечно какой-то потерянный. Всё шло своим чередом. Новая жизнь, новая реальность. С минимальным присутствием братьев. Гордон перестроился. – Поехали, – сказал ему рано утром Харви на работе. – Новое дело? – с понимающим предвкушением спросил Джим. – Нет, напарник. Едем в больницу. – Зачем? – Ты знаешь. Поехали. Харви сидел за рулём и был убийственно серьёзен. Недосказанность бесила – с чего вдруг Харви что-то от него скрывал? Не мог сказать нормально? Но, вообще, Гордону не хотелось всерьёз злиться: да мало ли к кому они едут. Кто-то близкий для Буллока, например. Не угадал. На больничной койке Пингвин, ныне Освальд. Гордон узнал его по проклюнувшейся страдальческой морщинке между бровей. Давно не виделись, и Гордона неожиданно и вопреки всему затопила волна нежности и тревоги: он любил его, всё ещё. Так кто посмел тронуть короля Готэма? – Что с ним? – спросил он у Харви. – Помолчи, – раздражённо оборвал его тот. – Просто стой рядом. Оглянувшись по сторонам, Харви осторожно положил руку Пингвину на плечо, а затем произнёс: – Освальд. Джим был в шоке. Харви никогда не называл Пингвина по имени. Что здесь происходило? Почему он, Джим, не в курсе? – Я не сплю, – слабо ответил Освальд, не открывая глаз. – Он здесь, так? – Так, – ответил Харви. – Расскажи мне. Я не верил, каюсь. Но, кажется, был не прав. – Тоже начал замечать? На губах Освальда появилась какая-то нехорошая улыбка. Какая-то… Оскаровская. Харви вздохнул: – Я намекнул ему про то, что, возможно, вас двое. И он мне выложил как на духу весь этот бред. Про Оскара. Я ушам своим не поверил. И это было максимально нездорово, знаешь. Но я всё равно перепроверил. Запросил записи из роддома, где рожала Гертруда Капельпут. Губы Освальда растянулись безобразно широко в больной улыбке. – И что выяснил? – Что никакого Оскара не существовало, конечно же. Джим вмешался: – Так в том и соль, что он уничтожил все упоминания о себе! Харви грубо заткнул его: – Помолчи, бойскаут. – Теперь ты веришь, Харви? Помоги. Не мне, так ему. Харви снял шляпу и потеребил волосы: – Что я могу? Как? Он – полицейский. Это же… Дьявол, никаких слов не хватает. Это ничего, что мы говорим при нём? Освальд, наконец, немного приоткрыл глаза, но на Джима даже не посмотрел. – Он уже завтра всё забудет. Можешь позже снова намекнуть ему на существование Оскара, и он заново выложит тебе все свои домыслы. – Я… Ладно. Но насколько я тебя знаю… Почему ты позволил ему так с собой обращаться? Освальд уставился в потолок. – Я думал, что это игра. Ну, знаешь, он не смог принять меня тем, кем я являюсь, поэтому разделил меня на условно светлую и тёмную версии. И, в основном, это было про секс. Ничем не хуже каких-нибудь ролевых игр в медсестру и пациента, на первый взгляд. Харви, которого знал Гордон, непременно отпустил бы с десяток шуточек в ответ на такое, но Харви только спросил: – Но как дошло до избиений? Он, э-э, и насиловал тебя во время этих приступов? – Я не буду стесняться, ладно? – Я здесь, чтобы помочь, разве нет? Освальд пожевал губу и ответил: – Я уже ничего не теряю, в любом случае. В общем… Секс с этим Оскаром всегда был грубоват. Моя нога, конечно, страдала, но что не сделаешь ради любви, – невесёлый смех. – Однако после череды ссор это уже был не секс. Он просто избивал меня. Хотя, кончал при этом так же бурно, как если бы вставлял мне. Страшно подумать, что в своей-то голове он наверняка трахал меня. То есть, Оскара. – Освальд, завистливый ты сукин сын, – начал закипать Гордон. – Джим, заткнись или выйди. Мне уже всё понятно, – Харви. – Что тебе понятно? – зарычал он в ответ. – Джим, милый. Гордон отвлёкся на это отчего-то знакомое до боли ласковое обращение. Слыша эту гипнотическую нежность в голосе, присущую только ему одному. Растерянно уставился на Освальда, вдруг замечая на его руках чёрные синяки. Разбитую губу. – Что, Освальд? – Как твоя голова? Болит? Прислушавшись к себе, Джим понял: ещё как. Просто он увлёкся их разговором и забыл, что внутри гудело, как на электрической подстанции. – Возьми у меня таблетку. Вот, держи. Харви, передай ему, пожалуйста. Там есть вода, по коридору налево. Сходи, запей. Тебе полегчает. Я обещаю. Взяв из рук Харви капсулу, Джим послушно вышел в коридор за водой. Набрав стакан, он запил таблетку. С всё ещё наполовину полным стаканом он вернулся в палату. Освальд сразу же приветливо обратился к нему: – Сядь вон там, к окну. Свежий воздух. Тебе станет лучше, Джим. Было бы хорошо, если так. Он присел к приоткрытому окну и стал ждать, пока в голове перестанет бить колокол. Харви спросил: – Может, тебе стоит уехать? – А смысл? – устало ответил Освальд. – Он же убьёт тебя. Ты представляешь, какой это будет геморрой? Для тебя, для меня, для города? – А так он убьёт кого-нибудь другого. Он переключится, как я думаю. И это может оказаться куда более хрупкий партнёр, чем я. – Ты не врач и, тем более, не психиатр. – Поэтому я и попросил у тебя помощи. Его нужно уговорить. В лучшие дни, понимаешь? Иногда они у него есть. Харви переплёл пальцы рук: – Как я, чёрт побери, о них узнаю? – Спрашивай про Оскара. Ты поймёшь. Однажды он тебя не услышит. Или спросит, что за херню ты несёшь. И тогда ты должен его убедить… Рассказать про всё и убедить в том, что он нуждается в помощи. – Ему нельзя лечиться в Готэме, это будет первоклассный скандал. Освальд вздохнул: – Не проблема, организуем всё за пределами города. Лишь бы он согласился. Я всё оплачу. – Если будешь жив к тому моменту! У тебя трещина в ребре! – Харви. Гордон наблюдал за ними, но с каким-то нахлынувшим отупением. – Почему вы так милуетесь? – спросил он. – Освальд, ты что, флиртуешь с ним? – Нет, конечно нет, – устало отозвался тот. – Как твоя голова? Джим рапортовал: – Всё ещё не в порядке. – Тогда дыши дальше свежим воздухом. Смотри, какая хорошая погода за окном. И попей воды. Освальд дело говорил. Гордон облокотился на подоконник и вдохнул воздух полной грудью. Отпил воду из стакана. Такая вкусная, будто сладкая. Гордон поглядывал на говорящих через плечо, но разговор интересовал его всё меньше. – Так какие варианты? – Харви. – Я пришлю тебе список известных мне лиц, которые готовы работать анонимно. Хочешь, пробей их по всем каналам. Джиму нужно будет взять отпуск. А тебе… Сходить к его врачу хотя бы перед первым сеансом и всё рассказать. – Мне? А ты? Освальд покачал головой: – Не сейчас, не в таком состоянии. Пожалуйста, Харви. Харви долго молчал. – Это никак не отражалось на его работе, знаешь. – Да. И это страшно. – Я вижу только сейчас, что… У него правда болит голова? Может, там какая-нибудь опухоль? – Типун тебе на язык, – беззлобно отозвался Джим. Ему уже было удивительно всё равно. Освальд не обращал внимания на слова Гордона: – Может. Но, надеюсь, что нет. – Если её нет, значит, у него реальные проблемы с головой. – У него реальные проблемы с головой, – голос Освальда твёрд. – Прими это. И проведи с ним этот рабочий день как-нибудь так, чтобы никто не увидел его в таком состоянии. Я дал ему сильный транквилизатор. Этого нельзя делать, знаю. Но только в этот раз. Они тихо переговаривались ещё некоторое время. Гордон перестал вникать в смысл слов. На улице ярко светило солнце – редкость для Готэма. Ветерок загонял через приоткрытое окно свежий воздух в палату. Голова практически не болела. Вдоволь надышавшись, Гордон подошёл обратно к больничной койке. Освальд перевёл на него взгляд. – Освальд, почему ты здесь? – спросил Гордон. Харви отчего-то напрягся и сидел, как на иголках. – Я приболел. – Я, по-твоему, слепой? – с лёгким укором пожурил его Джим. – Кто наставил тебе эти синяки? – Никто, милый. Я просто оступился на лестнице. Ты же знаешь, что я и моя проклятая нога не дружим с лестницами. – Ты должен пользоваться лифтами. Или звонить мне. Я не хочу, чтобы ты падал с лестниц, Освальд. Я же люблю тебя. – Ты помнишь, что любил меня? – Конечно помню, что за глупый вопрос. Протянув руку, Джим погладил его по волосам, надеясь, что уж там-то у него нет шишек от неудачного падения. Смотря на лицо Освальда, он не понимал, почему на его щеках блестят свежие влажные дорожки. Харви закашлялся и вышел из палаты.