Прежде чем всё разрушится: не случившееся

      — Ну же? — чуть надавив на голос, в сердцах ожидая согласия, произносит Адам. — Я не прошу тебя залезть на какую-то блудницу. Всего лишь сменишь обстановку.       Наконец, Том незаметно кивает, и тот не сдерживает тихий вздох облегчения: они становятся ещё на один шаг ближе.       Адам круто разворачивается, намеренно пряча лицо, точно зная, что тот сможет вычитать на нём куда больше эмоций, чем ему бы следовало, потому быстро проходит к встречающей у входа в бордель развратнице, которая мгновенно испепеляет окурок в пальцах и поднимает на них демонстративный взгляд, порхнув длинными выразительными ресницами. Она соблазнительно улыбается, и от её улыбки Адаму становится теплее.       — Куда вас проводить, мальчики? — склоняя голову набок, томно шепчет по-немецки.       — Общий зал, — с безразличием по-английски отвечает Адам.       — За мной, сладкие, — манит их девушка и, вильнув бёдрами, направляется ко входу.       Там их встречают двое мужчин, которые мгновенно проводят проверку, и с губ Тома слетает еле слышное ругательство, когда один из них просит палочку для проведения процедуры ограничения магии на всей территории двухэтажного дома. После проведённых манипуляций им отдают палочки, волшебники отступают, и перед ними снова появляется светловолосая блудница, берёт Тома за руку, тянет на себя, открывает дверь и приглашает зайти внутрь.       Здесь, как всегда, слишком туманно, хуже, чем в карточном доме, и если там это были тяжёлые насыщенные клубы табака, то здесь что-то более эфемерное, невесомое, не имеющее ярко выраженного запаха, но будто сразу же оседающее какой-то неразличимой плёнкой в носу. Адам с любопытством замечает, как Том невольно глубоко вдыхает полной грудью и бегло, но пытаясь зацепить каждую деталь убранства, осматривает общий зал, стены которого настолько кажутся невзрачными, будто вместо них уходящая вдаль пропасть, а всё движение и настоящий шарм происходят прямо здесь, перед ними. Тёплые цвета переливаются и приятно кружат голову, плавные движения собравшихся излучают что-то откровенное и вызывают поддаться этому и добровольно обнажить свою суть. Вкус вседозволенности в первые же мгновения оседает на языке и словно прожигает его. Невидимые клубы дурманящего опиума проникают под одежду, навязчиво въедаются в кожу и едва ощутимо согревают, из-за чего Адам видит, как Том машинально расстёгивает верхнюю пуговицу наглухо застёгнутой рубашки и снова невольно вдыхает полной грудью воздух, будто сейчас он был так жизненно необходим ему. Адам в этот момент неслышно выдыхает, удерживая взгляд на воротнике чужой рубашки, затем медленно отводит взгляд и смотрит вперёд.       Том поддаётся царящей атмосфере, может быть, не совсем охотно или пытается собрать все мысли и упорядочить, но Адам точно знает, что здесь такое невозможно и все его попытки обречены на провал. Ещё немного, и пары опиума начнут сводить его с ума, превращая в раскрепощённого и жаждущего внимания и тепла.       Всё та же девушка надевает на них бархатные чёрные маски и отступает. Адам медленно поворачивается лицом к Тому, скрывающемуся за такой же чёрной маской, аккуратно вонзает ладонь в белоснежные волосы и поправляет их, привлекая к себе внимание, после чего выгибает губы в самодовольной улыбке, привычной, отчасти успокаивающей Тома, и кивает в сторону, куда им стоит пройти.       Определённо, эта атмосфера действовала как сильнодействующий опьяняющий яд, потому что Том на мгновение опускает глаза в пол, над которым хорошо был различим самый густой слой тумана, и обращает внимание, что движется будто осторожной хищной поступью, а не привычным шагом.       Адам подводит его к мягким диванам, что наполовину занимают весь тёплый переливающийся огнями зал, подле них валяются мягкие не то подушки, не то бесформенные мешки, обрамлённые пушистыми перьями, на которых плавно танцуют три девушки, а ещё две, абсолютно обнажённые и окутанные туманом, неподвижно лежат с закрытыми глазами, и только блаженные полуулыбки на губах говорят о том, что в них теплится жизнь. Адам бросает пронзительный взгляд на Тома и замечает, как тот слегка пошатывается, оглядывая соблазнительных блудниц, а на видимой части лица проясняется лёгкий красноватый оттенок, говорящий о подскочившем давлении. Опиумные пары начинают удушать Тома и явно отдавать стуками крови в висках, перемешиваясь с гармоничной музыкой, заполонившей всю комнату. А затем Адам видит, как тёмный взгляд фокусируется на двух девушках, одна из которых была такой же гостьей, как и они, после чего Том расслабленно растягивает губы в улыбке и неохотно отводит глаза от разразившейся картины. Адам, опасно сверкая зрачками, смотрит на развлекающихся девиц, затем переводит взгляд на Тома, чувствующего себя будто не в реальности, и не сдерживает насмешливую улыбку.       Том и Адам опускаются на мягкий диван, что расположен не так далеко от девушек, но и не так близко к остальным гостям, и оба не успевают полностью снять верхнюю одежду, как за спиной появляется блудница в золотой маске — она сладко улыбается пухлыми губами, кладёт им на плечи ладони, тем самым заставляя откинуться на спинку и поднять на неё голову, а затем присаживается на краешек дивана, плавно и изящно перекидывает над головой Адама спрятанные в чёрные чулки ноги и помещается между ними, наклоняясь к их лицам.       — Что предпочитаете выпить, зайки? — по-немецки интересуется она, сверкая туманными, ничего не видящими глазами, опьяневшими от опиумного дыма.       Адам смотрит на оголённые бедра, медленно склоняя голову набок, поднимает глаза на Тома и замечает, как тот лениво расслабляется на спинке дивана, кудрями касаясь бархатистой кожи девицы, и с хрипом отвечает:       — Всё что угодно, только холодное.       — Зайка слишком горяч? — томно хихикает та, притягиваясь к нему ближе, чтобы заглянуть ему в глаза своими одурманенными.       Адам сам притягивается к гладкой коже ног, властно обхватывает округлое бедро и осторожно прикасается щекой, глубоко вдыхая сладкий аромат масел, которые те втирали, прежде чем появиться перед клиентами. Затем он медленно поднимает мерцающий в прорезях маски взгляд на Тома и ощущает, как блудница в этот же момент склоняется к нему ближе, начиная томно нашёптывать на ухо:       — Сладкая конфетка хочет оказаться в твоих властных губах... Прикоснись ими... Ты же хочешь...       Выслушивая нашёптывания, от которых хочется усмехнуться, Адам не сводит пристального взора с Тома, который приоткрывает тонкие улыбчивые губы, завороженно наблюдая за ними с откровенно странным ощущением, и тот внимательно следит, как он медленно смыкает ресницы и снова поднимает их, не в силах отвернуться от довольно притягательного зрелища.       Здесь пахнет чем-то сладковатым, и лёгкое головокружение касается разума — так действует опиум: тёплые переливающиеся тона становятся более плавными, золотистый свет, источаемый маской девицы, кажется притягательным, а обивка дивана ещё мягче и вызывает странное ощущение, будто необычайная мягкость буквально втягивает в какой-то водоворот скользящих движений, которым хотелось безмерно покориться.       Привычная среда, такая знакомая и манящая, открывающая в сердце Адама ту натуру, в которой он любил погрязать, отдаваясь наркотическому дурману, скользящим жестам, с ума сводящим взглядам и манящим касаниям.       Пальцы Адама медленно и почти не касаясь притрагиваются к округлому колену, осторожно поглаживают, а сам он притягивается к шелковистым волосам девицы и, сквозь прорези маски всё так же глядя на Тома переливающимися на свету льдистыми глазами, источающими что-то таинственное и запрещённое, приторным голосом отвечает:       — То, что я хочу, тебе лучше не знать.       Том всё так же долго и неотрывно смотрит на них, не зная, о чём они перешёптываются, но явно пропадая в жарящих и завороженных ощущениях, пока в какой-то момент девица наконец не выпрямляется в спине, возвышаясь над ними, осторожно приподнимает напряжённые ноги, легко выпутываясь из властного обхвата руки Адама, перекидывает их через его голову и, напоследок ласково проведя тонкими пальцами по его заострённому смазливому лицу, ускользает. Адам медленно переводит взгляд на Тома, и тот почти незаметно приподнимает подбородок, свысока заглядывая ему в блестящие льдистые глаза, взор которых кажется ему абсолютно незнакомым.       — Ты её знаешь? — с лёгким хрипом интересуется Том.       — Она нежная, — сквозь приятную улыбку шелковистым тоном мурлыкает в ответ Адам и провожает взглядом то, как он медленно опускает взор на себя, расфокусированными зрачками растерянно пытаясь рассмотреть бледные ладони и пальцы, что сами по себе сдавливают мягкую поверхность.       Слишком душно и дурманно, потому Том притягивает ладонь к рубашке и расстёгивает вторую пуговицу, едва ли замечая, как пристально за ним наблюдает Адам. Сколько мгновений проходит, прежде чем ощущает на себе его цепкий взор, Том явно не понимает, но в какой-то момент поднимает на него глаза и внимательно всматривается в таинственный блеск льдистых радужек, в его точёно очерченные губы, легко изгибающиеся в предвкушающей улыбке, а затем провожает взглядом то, как Адам ловко расстёгивает пуговицы на своей рубашке, интуитивно копируя его жест.       И Том абсолютно не понимает, буквально не улавливает тот момент, когда к Адаму притягивается женская ладонь, запуская утончённые пальцы в рубашку, помогая справиться с очередной пуговицей. Адам тут же поднимает глаза на блудницу, приподнимает подбородок, позволяя пальцам соблазнительно вычертить невидимую линию к заострённым скулам, и блаженно закатывает глаза, испытывая желание поддаться мягкой ласке.       Та опять перекидывает через него ноги, оказываясь между парнями, опускает поднос с напитками ближе, и Том сразу же тянется к коктейлю, очевидно, рассчитывая на то, что он его освежит и приведёт хоть немного в чувство.       Холодные напитки не выводят из опиумного дурмана. Алкоголь только больше подводит к эйфории и заставляет поддаваться безбашенным мыслям, реализуя их в поступки.       Том осушает всё залпом, особо не улавливая горечь и противоречивый приторный вкус, на минуту чувствует себя легче, но ещё спустя минуту ощущает, как в голову ударяют алкогольные пары, превращая плавный мир в ещё более растекающийся, как масляная густая краска на запотевшем стекле. И глядя на весь томный притягательный шарм этого места он готов превратиться в эту краску и растечься ею на любой скользящей поверхности, интуитивно предчувствуя желание стать частью загадочной интриги, разразившейся перед ним.       Это было слишком странное место — выдёргивающее в другую реальность, будто нескончаемые часы, проведённые за этими дверями, были не с ним, да и в целом казались невозможными, несуществующими и настолько далёкими, как самая тихо гаснущая звезда на невидимом горизонте небосвода. Том не вспоминает, из какого мира пришёл сюда, и даже не думает этого делать, полностью погружаясь в каждое колебание воздуха, отзвук томной музыки, вдыхая в себя сладковатые пары опиума, заставляющие приоткрыть тонкие губы, а глаза — всё так же неотрывно наблюдать за скользкими движениями девицы, которая медленно опустилась рядом и привлеклась к щеке Адама, губами оставляя невидимые влажные следы на скулах, устремляясь к подбородку и находя приоткрывшиеся губы, между которыми мелькает язык и ласково очерчивает линию.       Адам ощущает сладость, влагу и прикрывает глаза, улавливая эйфорию и легко впадая в привычную для себя атмосферу соблазнов, затем дрожит ресницами и очень мягко в ответ захватывает чужие губы, скользит своими к уголку, демонстрируя ласковый язык, чуть больше поворачиваясь к Тому, и с вожделением смотрит ему в глаза, продолжая ласкаться с девицей и не отводить пристального взора.       Он безумно обожает целоваться.       Он безумно обожает дразнить дыханием и губами, обхватывать нижнюю и кончиком языка очерчивать по ней невидимую черту, осторожно прикусывать и отпускать, дразняще отстраняться на пару миллиметров, чтобы увидеть, как в чужих глазах вспыхивает жар и неукротимое желание притянуться и прикоснуться к ним снова. Он мягок, но не углубляет поцелуй, а скользяще движется, источая влагу, оседающую на нежной коже губ, и его ладонь прикасается к спрятанным за узорчатыми чулками коленям, медленно поднимается по нитям выше, останавливается на подоле коротенькой юбочки, пальцами проникает глубже, в ловком движении отодвигая намокшее бельё, и на мгновение задевает нежную кожу, тем самым вызывая томный протяжный стон, который удовлетворённо ловит губами и пальцем отстраняется от пульсирующей кожи, сгорающей в желании подобных прикосновений.       Скосив сильнее глаза на Тома, Адам наблюдает за тем, как он медленно моргает, поднимая взгляд с подола юбки на него, и прекрасно различает, как выпитый ядовито-розовый коктейль кажется ему слишком малой дозой, чтобы избавиться от вспыхнувшего жара от вида открывшейся ему соблазнительной натуры, невероятно скользкой и гривуазной, очаровывающей плавными и умелыми движениями, о которых он мог только догадываться.       Адам выглядит для него настоящей обольстительной загадкой, что читается в тёмных одурманенных глазах, с проявившейся толикой жадности наблюдающих за ним.       И Адаму это очень нравится.       Ему до ласково обрушившегося наслаждения умопомрачительно приятно быть главным героем соблазнительно грязного сюжета, в котором его самый обожаемый зритель находится рядом, неотрывно наблюдает, заряжается его обольстительно-распаляющей энергией и испытывает едва терпимый жар, ясно отражающийся образовавшимся бугром в брюках.       Том ни черта не понимает из увиденного, ни одна мысль не кружится в голове, отключаются проблески разума и поддаются только настоящим чувствам: слуху, что улавливает томную гармонию звуков, перемешанную с озорным смехом гостей, вкрадчивыми полушёпотами и скользящей музыкой; глазам, что бегло улавливают тёплые лучи, пронизывающие дымный опиумный сумрак, плавные соблазнительные движения и вызывающий взгляд Адама, направленный так долго и так непоколебимо прямо на него; обонянию, ощущая магнетическую сладость на языке и в пазухах, осевшую невидимой тонкой плёнкой и ввергающей с каждой проведённой здесь минутой в ещё больший дурман, из которого всё меньше и меньше хотелось выбираться; кожу, что прожигается невидимыми парами, медленно загорается и готовится плавиться от неконтролируемого желания оказаться открытой, кем-то задетой и, наверное, обласканной. Всё выглядит настолько притягательно и безмерно умопомрачительно, что Том слишком стремительно пропадает в этом, не понимая, почему его пальцы сильнее сдавливают мягкую поверхность дивана, голова наклоняется набок, роняя кудри на лицо, а глаза так и не могут разорвать контакт со взглядом Адама, пронизывающим его насквозь.       Адам снова касается влажных губ девицы, находит её язык и завлекает в грязный танец, одновременно снова задевая намокшую ткань под юбкой, отчётливо слышит рваный стон и ладонью чувствует, как выгибается утончённое тело. А затем он бросает зачарованный взгляд на Тома, который всё так же не может отвести одурманенный взор, с ещё большей жадностью наблюдая за ними, и Адаму становится так невыносимо душно и в то же время триумфально, что он готов хоть сейчас же схватить эту девку за ягодицы, притянуть к себе и войти в неё, по-прежнему не прерывая с Томом зрительный контакт, ощущая нестерпимое желание быть увиденным, оценённым, признанным. Девица кажется восковой фигуркой в руках опытного скульптора, который любым незаметным касанием может придавать необходимую форму, и чем соблазнительнее она получается, тем больше удовольствия получает скульптор, да только ещё больше ему нравится быть мишенью именно зрителя, по взгляду которого он прекрасно понимает, насколько великолепно получается у него придавать фигуре форму.       И наконец Адам добивается того, чтобы Том смотрел на них жадно. Он в ту же секунду притягивается к полуприкрытой груди девицы и осторожно, дразняще скользит по ней, из-за чего та ещё сильнее выгибается, разрывая поцелуй, нестерпимо ощущая, как пальцы вновь обольстительно прикасаются к намокшей коже под юбкой, и выдаёт слишком горячий томный стон, во время которого с безумством блестит глазами сквозь прорези золотой маски, и Адаму кажется, что та вот-вот сама прямо здесь начнёт тереться об него, не выдержав соблазнительную игру в прикосновения.       Но он смотрит уже не на неё, а поднимает глаза на Тома, одаривая всё тем же таинственным и вызывающим взглядом, из-за чего тот мгновенно сглатывает и почти незаметно напрягается.       Адам бесспорно красив. Некая кукла с совершенными очертаниями, утончёнными, восковыми и до безобразия смазливыми, — его внешность так и тянет чем-то манящим, соблазнительным и сладострастным, перемешиваясь в смесь с чем-то невыразимо хитрым, таинственным и пафосным, а сейчас, в этой обстановке, Тому он кажется совершенным. Ему так это всё идёт, что странный восторг отражается на его лице, медленно разъедает ему сущность, и Адам при виде скользящих по его красивым очертаниям этих эмоций восторженно чувствует себя желанным трофеем, алмазным венцом, к которому только Тому позволит протянуть свою руку.       Если бы все смертные грехи имели человеческое обличие, то нельзя сомневаться, что сладострастием оказался бы Адам.       Фарфоровая кукла, изобретённая изящными руками, сделав и его таким же изящным, выбивающимся среди всех аристократов непозволительной смазливостью и притягательно благоухающий сладостью. Он кажется венцом этого места и всей пропитанной похотью атмосферы, очаровывая и заставляя даже Тома поддаться и наслаждаться видом его скользящих движений пальцев и губ и зачем-то практически неотрывно смотреть ему в сверкающие глаза, в которых сквозит беспощадный и беспристрастный ледяной холод, беспечно покрывающий всё безмолвным льдом, но за ним опасно блестит дикий интерес и величественная блажь, облачая его в мантию самого дьявола искушения: здесь он — господин.       Адам отстраняется от девчонки, показывается поверх её плеча, позволяя той немного расслабиться и отклониться на спинку дивана, берёт коктейль и притягивает к своим мокрым после поцелуев губам, размеренно глотая ядовито-розовую субстанцию, и в этот момент замечает, как к ноге Тома прикасается женская ладонь, осторожно направляется выше, к животу, груди, плечам, нежно обласкивая жарящее под рубашкой тело. Тот плавно переводит взгляд на скрытое за маской лицо, затем опускает завороженный взор на пухлые влажные губы девушки, и восторг, недавно охвативший его сущность, почти бесследно исчезает, оставляя после себя лишь приторно-сладкий осадок, въевшийся в язык от увиденного ранее очарования, окутавшего его на некоторое время бархатным плащом, лоскуты которого теперь иллюзорно вспорхнули перед лицом и растаяли миражом. Ладонь уже поднимается к лицу и мягко, маняще очерчивает линию скул, заставляя Тома лениво привлечься вперёд, ощутить томное дыхание девушки и медленно прикрыть глаза, позволяя воображению утянуть его в тёплые оттенки цветов, переплетающиеся с тенями, но от ощущения близости почему-то было пусто — восторг растаял окончательно, наслаждение осталось заманчивой сказкой, потому что в ней главным героем оказался Адам.       — Она нравится тебе? — раздаётся его полушёпот где-то рядом, и тот приоткрывает веки, замечая, что он придвинулся к ним ближе и теперь жадно заглядывает ему в глаза.       Том почти незаметно выпрямляется, ощущая каждой клеточкой тела, как выжидающе смотрит на него девица, и, приоткрывая губы, с хрипом выдыхает:       — Нет, не интересна.       — Может быть, другую? — спрашивает Адам таким елейным тоном, словно предлагает товар и старается угодить клиенту.       Том качает головой и тяжело выдыхает, на мгновение закатывая глаза и чувствуя, как женская ладонь уже спускается к животу, а далее устремляется к пуговицам на брюках, пальцами сминая чёрную ткань, скрывающую его подавленное желание. Адам жадно следит за тем, как он ещё сильнее выпрямляется и, так и не сводя глаз, притягивается к девице, подавшейся к нему ближе, чтобы позволить чужим губам обласкать ей шею.       Сказка стала превращаться в реальность, снова проявляя на языке привкус чего-то ядовито-сладкого, и Том лениво расслабляется на диване, продолжая наблюдать за тем, как по трепещущей коже скользят губы и язык Адама, как вдруг он плавно отклоняется и, бросая высокомерный взгляд на девушку, с тенью брезгливости произносит:       — Принеси нам ещё коктейли и оставь нас вдвоём.       Та сверкает туманными, ничего не понимающими глазами, соблазнительно улыбается, легко убирает со всех руки, поднимается на ноги и исчезает в тенях тёплого света.       — Мне она тоже сейчас не нравится, — почти неслышно признаётся Адам, немного пододвигаясь к Тому, из-за чего тот поворачивает к нему голову и встречается с ним взглядом.       Адам знает, что ещё не прошло достаточно времени, чтобы Том поддался искушению и с головой потонул в царящей здесь атмосфере. В этот момент он вспоминает себя: как он впервые оказался в подобном месте и как его неохотно завлекли все тени пёстрой жизни на дне Лондона, из которого его чудом вырвал Антонин.       Это была старая и очень странная история, к которой Адам до сих пор не знал, как относится — смесь удовлетворения и отвращения к самому себе, маниакальное удовольствие и тошнотворное омерзение, высокомерие с признанием себя будто идолом или божеством и ощущение растоптанности и унижения. Всё это было настолько горючей смесью, что он до сих пор жил каждым из ощущений, по сложившейся привычке поддавался соблазнам и своему нутру, которое требовало возвысить себя до уровня небес, и в то же время фрагментами испытывал тошнотворное отчаяние и подавленность, перелистывая страницы календаря, эпизодов тех самых дней, когда ушёл из родительского дома прочь, навсегда отказавшись от того образа жизни, ведения которого от него ждали родители.       Его семья перебралась в Британию, когда он даже не появился на свет, потому все традиции и устои были сформированы уже на английский лад — отец по запросу был переведён в министерскую ложу другой страны, мать постоянно находилась дома и занималась воспитанием единственного ребёнка, а иногда забирала у брата отца дочь — Друэллу, которая с удовольствием играла с Адамом в гостиной всё своё детство. Не то чтобы они отлично дружили, но один и тот же возраст помог найти общий язык, и хоть Адам был немного старше Друэллы, та вела себя так, будто была старшей сестрой и, глядя на его мать, повела моду присматривать за ним, питая его заботой и вниманием. Адам вырос среди женщин и ему явно не хватало мужской руки, поэтому с возрастом позволял себе быть единоличником и самостоятельным юным джентльменом, твёрдо выражающим свои желания и требования. У него было всё, что он только нашёптывал матери на ухо: она выряжала его во всё лучшее, приобретала всё самое изысканное и уникальное, нанимала лучших воспитателей и занимала ребёнка всем, чем только его душе было угодно. Мать и кузина настолько окружили его лаской, пониманием и заботой, что Адам привык к тому, как по взмаху руки, по любой просьбе выполнялись все его капризы. На разнообразии приёмов он сверкал в самых лучших нарядах, был желанным гостем и тем, с кем другие отпрыски аристократов хотели дружить и проводить время, но такое он позволял только Абраксасу, и вместо того, чтобы исполнять роль примерного сына, сбегал с Малфоем прочь в другие комнаты, и оба болтались в своих делах, игнорируя всеобщие развлечения и позволяя Эйвери занять нишу примерного ребёнка. Адам был самовлюблён, делал то, что ему вздумается, лишь бы не навредить статусу и фамилии чистокровного рода, и настолько привык к отсутствию отказов, что когда впервые получил его, то не смог сдержать самообладание.       Не прошло и полугода, как Адам окончил школу и заявил родителям, что собирается отправиться со школьными приятелями в путешествие по Европе, посмотреть мир и найти в нём своё место.       Адам не привык получать отказы, и именно этот был самый душу трепещущий и губительный, вынудивший его в пух и прах рассориться с домочадцами, в пылу гнева и ослеплённой ярости отказаться от всех благ аристократичной жизни и демонстративно свалить из дома прочь. Как странно вышло: в выборе между семьёй и друзьями он выбрал последнее. А точнее, он выбрал Риддла, который относительно недавно изъявил желание отправиться по странам Европы в поисках кое-каких чудных вещей, и если не на территории Британии стремиться к известности, то за границей, где люди ещё не пережили потери и утраты, найти своё место, освятить своё имя и стать кем-то по-настоящему гениальным. Узнав, что большинство ребят уже дали согласие на то, что готовы сопровождать Тома в его нелёгком пути, Адам ни за что не мог позволить себе остаться в Британии, потому ссора с родителями приобрела настолько губительный оттенок, что Адаму показалось, он сжёг все мосты и путей к отступлению у него попросту не осталось. В раздражении и отчаянии он оказался в Лондоне, навестил Тома, дав ему положительный ответ и, ни о чём больше не рассказав, вышел на улицу, не зная, куда себя направить — отъезд планировался не раньше чем через пару месяцев, а он уже остался без крова над головой, привычных вещей и предоставлен сам себе с небольшой горстью галеонов в кармане. Он не мог отправиться ни к Малфою, ни к Лестрейнджу, ни к Эйвери, ни к Нотту — ни к кому из ребят, зная, что их родители загубят всё то, на что рассчитывал Адам. Гордость не позволила напроситься к Тому в квартирку, которую он снимал неподалёку от магического квартала, где работал в Лютном переулке, так же гордость не позволила ступить на порог хорошенькой съёмной квартиры Антонина, который на тот момент зажил на широкую ногу, по достижению совершеннолетия получив от деда приличное наследство и законно вступив в полные права на имущество.       И бродя по незнакомым кварталам Лондона и примерно прикидывая, как ему существовать дальше, Адам решил поступить по всем традициям Антонина — налакаться каким-нибудь пойлом и прийти туда, куда приведут ноги, а привели они его каким-то чудом в странное место: во тьме кварталов лондонского дна его остановила незнакомка примерно его возраста — она тоже парила в каком-то опьянении, попросила называть её Бонни, потащила под мост и там Адам провёл с ней всю ночь, не заметив, как напился до полного беспамятства, вылив всю душу за произошедшее. Так откровенно он никогда не позволял себе с кем-то разговаривать, а этой девчонке почему-то выложил всё как на духу, запил отвратительной горечью алкоголя и растянулся на пригорке под мостовой, рассеянно наблюдая, как рябит речная гладь.       Оказалось, что у Бонни есть потрясающий вариант ночлега, куда она его и привела, познакомила с компанией обитающих там ребят, странно выглядящих и ведущих очень мутные разговоры, — те заверили, что Адаму не о чем переживать и он может занять любую кровать и пережить с ними под одной крышей тяжёлый период своей жизни.       Ночь за другой — Адам находился в странном и незнакомом ему обществе, привыкал к необычному образу жизни, вёл абсолютно непривычные разговоры и потихоньку вникал в чужой быт. Ночь за другой — Бонни и её друзья предложили ему расслабиться, попробовать вдохнуть опиумные пары. Ночь за другой — они угостили его каким-то порошком, разъедающим носоглотку и приводящим в настолько необъяснимый экстаз, что Адам не желал из него выходить, погибая в бесчисленных днях ожидания в новом укрытии. Ночь за другой — он оказался в борделе и впервые насладился откровенным женским телом, пропадая в градациях сумеречных теней, обожающих его, ласково воркующих, сладостно нашёптывающих и восхищающихся им.       Он не сразу понял, что попал к наркоторговцам, которые очень хорошо дружили с разными компаниями лондонского дна, куда чудом ему удалось забрести. Ему показали все прелести другой стороны жизни, где никто не брезговал подрезать кошельки, обкрадывать бедолаг, в случае необходимости нападать с колюще-режущими, а по ночам вдыхать наркотические пары, посещать здешний притон и, закатывая глаза, пропадать в эйфории, в которой не было ограничений в разговорах и тактильности. Его проникновенно обнимали, гривуазно ласкали, томно шептали и никуда не выпускали из оков ночи, в которой Адам ощутил невероятно незабываемый вкус существования. Это уходило в замкнутую бесконечность, и он парил в этой бесконечности, теряя себя, погружаясь в топкое болото, не брезгуя тонуть во всём, что с ним происходило, ради одной цели — последовать за Риддлом.       Может быть, и была высока цена за это, но Адам нисколько не сомневался, что это всё того стоило: он готов пойти и на большее, пройтись по головам, потонуть в бездне любого дурмана, лишь бы добраться до того, что ему так сильно нужно.       О новом окружении Адама узнал Антонин, и нельзя сказать, что тот сразу же забил тревогу, но когда довольно часто стал наблюдать его в наркотическом опьянении, остро подмечать то, какие взаимосвязи держат его с отъявленными мерзавцами, быстро принялся вытаскивать Адама из трясины, в которой он уже потонул практически с головой. Ежедневные ссоры и угрозы того, что Том обязательно об этом узнает до мельчайших деталей и лучше ему выбраться со дна самостоятельно, чем тот приложит к этому руку. Джонатан тоже был далеко не дураком, и хоть виделись они за тот период всего лишь дважды, но этого хватило, чтобы понять, насколько остро пронзает насквозь его прозорливый и предупреждающий взор.       Адам начал скользить по лезвию ножа, причём настолько шатко, что любой неверный шаг — и готов полететь ко дну. Иногда его пронзали тревожные мысли, что Джонатан наводил на объективные мысли Тома, выражая свои точные догадки, а Антонин вот-вот сдаст его с потрохами, но стоило ему снова и снова вдохнуть пары эйфории, и всё становилось неважным в сравнении с тем, как обворожительно тонкие пальцы скользят по его смазливым чертам и как жадно влажные губы захватывают его душу.       Он беспросветно страдал и брезгливо морщился от самого себя, наблюдая за остальными из-под полуопущенных ресниц, размышляя над тем, где ему пришлось оказаться, и каждый такой раз его настолько поглощали омерзение и тошнота, что мгновенно срывался и согласно принимал протянутое, чтобы забыться и войти в умиротворяющую атмосферу, без которой не мог уже жить, не мог существовать, не мог дышать.       Его будто привели в капкан, запутали в сети и неторопливо затянули в узел. Его тошнило от того, во что он ввязался, и это было настолько мощно, неудержимо и отвратительно, что Адам забывал об этом только в опиумных парах и странного содержания порошках, попадая в замкнутый порочный круг, из которого не мог выбраться, и когда-то даже шантажирующие манёвры Антонина перестали действовать — он настолько потерял себя, что лишь в густом тумане слабым догорающим огоньком видел то, ради чего всё это сделал.       Неоднократно Антонин буквально хватал его за шкирку и вытаскивал из бара или притона, и каждый раз Адам устраивал страшные истерики, забиваясь в них и ничего не соображая от дурмана, конвульсивно дёргался в жёсткой хватке и тряске Антонина, отбивался от его успокаивающих объятий и истошно кричал до тех пор, пока не оставалось сил, чтобы вырваться, обречённо и разбито сползал на пол и с протяжным воем жмурил глаза от оглушительного шума, заполоняющего опьянённый разум. Он сходил с ума, выгорал на глазах и всё время умолял отпустить, в то время как Антонин нервно сжимал ему плечи, усаживал на кровать и гортанно нашёптывал то, о чём они с ребятами мечтали, закрываясь в спальне Хогвартса тихими ночами и грезя о взрослой жизни и блистательном будущем — это было так давно и заметено под ворохом других событий, что Адам долго с ошеломлёнными красными слезливыми глазами смотрел в пространство, меланхолично пошатываясь вперёд-назад, пытаясь припомнить хоть что-то из того, о чём они когда-то давно ещё школьниками говорили. Когда он успокаивался, Антонин укладывал Адама в постель, и последнее, что он видел, как тот поправлял свои манжеты, шумно с усталостью выдыхая и отворачиваясь к нему спиной.       Адам стал зависим от любой дряни, которая попадала ему в разум и вводила в эйфорию, и Антонину пришлось насильно раз и навсегда выдернуть его с лондонского дна. Долгими ночами день ото дня запертый в квартире Антонина Адам обнимал колени и не мог сдержать сырость из ошалевших от ломки глаз, чувствовал невыносимое омерзение и развязанное желание, не мог смотреть в сумеречную зелень взгляда и до невозможного не понимал, почему Антонин до сих пор ничего не рассказывал про него Риддлу. Каждым сантиметром опороченной кожи ощущал тягу к привычной похотливой тактильности и одновременно тошнотворное жжение от ранее пережитых касаний, дёргал себя за волосы от того, что Антонин об этом знал, но молчал, и ему уже хотелось, чтобы тот всё рассказал, лишь бы Адам перестал сжигать себе нервы от неизвестности, что поджидала за углом. Он настолько был напряжён и не выдерживал ломкое состояние, что вновь и вновь срывался на Антонина, броня его проклятьями в первый час, а в следующий уже воя и умоляя помочь ему справиться со всем этим.       Это были самые трудные полторы недели его жизни, когда под пристальным взглядом Антонина Адаму приходилось бороться с самим собой, меланхолично и до боли сжимая себя в объятиях, ожидая часа, когда ему станет легче.       А затем с непостижимым усилием пролистать эту, казалось, утапливающую с концами трясину, выдернуть эти омерзительные и в то же время жарящие страницы календаря и встать на пути к другой жизни, в которой Адам не мог больше смотреть во всезнающие глаза, моментально отталкивая Антонина от опеки над ним.       Безусловно, спустя несколько месяцев, оборачиваясь назад, Адам испытывал глубочайшее ощущение благодарности, но гордость, самовлюблённость и тошнотворность настолько его сжирали, что он буквально не мог относиться к Антонину как-то иначе — его постоянно обжигало от одного его присутствия и до сих пор свыкнуться с этим он не мог, но ужасно был признателен, что тот никогда не смел в пылу ссор и недопонимания напоминать ему обо всём, очевидно, считая это уровнем ниже их достоинства. Это стало их самым сокровенным секретом, паршивой тайной, омерзительной связкой, в которой оба барахтались и пытались нащупать твёрдую почву и допустимую границу рассечённых в пух и прах взаимоотношений, где пережитый период жизни никак больше не столкнёт их, позволит забыть кошмарные дни и поддержит в новых начинаниях, в которые звал их за собой Том.       И сейчас, прокручивая это всё в одурманенной опиумными парами голове, Адам незаметно дёргается, как от удара током, глубоко вдыхает настигающую эйфорию, на мгновение прикрывает глаза, позволяя себе заблудиться в дурмане, и медленно выдыхает, ощущая на языке сладкий привкус соблазнительной тактильности и горечь ядовито-розового коктейля.       Всё настолько знакомо и блаженно, что его лёд готов растечься водой на поверхности дивана, снова окунуться в манящие запреты и не испытывать больше страха, потому что в этот раз он не один — в этот раз с ним находится сам Том.       — Я не против, если ты захочешь уединиться и оставить меня одного, — рядом усмехается он, одурманенный наркотическими парами, медленно прикрывая веки и снова наблюдая перед собой плавно замелькавшие тона и их тени.       — Мы здесь для того, чтобы ты отлично провёл время, Том, — томно выдыхает Адам, сильнее растекаясь на спинке дивана, и тот невольно следует его примеру, приоткрывая глаза и улавливая пристальный взгляд.       — Тогда просто выпей со мной и пообещай, что мы без происшествий благополучно окажемся сегодня дома.       Том выдыхает, снова на мгновение опуская отяжелевшие веки, затем невольно тихо смеётся, понимая, что не может уловить ни одну здравую мысль.       — Как-нибудь окажемся. А пока забудь обо всём, наблюдай, — мурлыкает Адам, роняя голову к плечу Тома, и наконец отводит от него пристальный взгляд, принимаясь следить за остальными гостями и развлекающими их девушками. — Тебе же понравилось наблюдать, верно?       Том тихо усмехается, снова опуская ресницы вниз, и Адам, зная, что ему понравилось наблюдать, буквально ощущает, как медленно к тому подползает настоящий дурман, заставляя выкинуть всё из головы, поддаться атмосфере, жаждая раствориться в ней. Том становится подвластным, готовым следовать за Адамом, полагаясь во всём этом именно на него, потому что именно он до мельчайших подробностей знает всё то, что могло и может произойти в этих стенах.       И Адам готов проводить его дальше, лишь бы ничего им не мешало — он знал, что точно позволит Тому окончательно отпустить себя.       — Хочу предложить тебе одну интересную вещицу, — медленно говорит Адам, чуть отклоняясь от плеча Тома, чтобы заглянуть ему в туманные глаза, соблазнительно мерцающие в прорезях чёрной маски. — Это будет очень занимательно. Тебе понравится.       — О чём ты? — тихо спрашивает тот, и в протяжном тоне Адам слышит, как у того пересохло горло, а внутри подступает неукротимо пылающий жар, требующий разрядки.       Какое бы прекрасное самообладание у Тома не было, а здесь ему вряд ли удержаться, потому что тот точно знал, что он ему доверяет, негласно готовясь следовать дальше.       — Пару минут, — намеренно не рассказывая, отзывается Адам, полностью отстраняется от него, выпрямляясь, и бегло оглядывает сумеречный зал, ища взглядом любую свободную блудницу.       Его взгляд цепляет стройную красотку, выряженную в тёмное соблазнительное одеяние, открывающее взору притягательную фигуру, спрятанную лишь за короткой юбкой и корсетом. Её жгучие тёмные волосы обрамляют округлую форму лица, спрятанного за золотой маской, и этот вид таит в себе что-то излишне загадочное и волшебное, наполняя Адама смесью странных, давно забытых чувств — такие грациозно-величественные девушки, похожие на королев, опускались вниз, к его ногам, блажили и обожали, вознося куда-то выше себя, и он ощущал себя сладострастным божеством, которое даже величие могло поставить на колени своим слащавым пороком.       Он сверлит её взглядом, выжидая, когда её спрятанные в тени маски глаза обратят на него внимание, и, как только это происходит, томно склоняет голову набок, из-за чего девица медленно отклоняется от узкой, обшитой бархатом колонны и плавно приближается к двоим. Её не слишком пухлые, но и не тонкие губы приобретают очертания лукавой улыбки, а грудь вздымается чуть больше, из-за чего Адам невольно бросает взгляд на их видимую часть, а опиумные пары, ударившие в голову, рисуют в воображении момент, где он стягивает с них шнуровку и обнажает природную красоту своему пытливому взгляду.       Блудница уже оказывается перед ним, плавно опускается к нему в ноги и чуть сильнее улыбается, обращаясь к нему на немецком, из-за чего Адам почти незаметно качает головой, заставляя ту замолкнуть, наклоняется к ней ближе и в густоту жгучих волос по-английски шепчет:       — Комнату и... — его взгляд косится на наблюдающего за ними Тома, — две порции эйфории.       — Вам сейчас или после комнаты? — по-английски уточняет она и в то же время прикасается к колену Адама, вырисовывая на нём невидимые круги.       — Эйфоретик — сейчас, комнату — с тобой.       Блудница чуть отстраняется от него, прикусывает губу, томно сморгнув ресницами, затем выпрямляется, поднимается на ноги и под пристальным взором двоих исчезает в сумеречных оттенках борделя. Адам медленно переводит глаза на Тома, по привычке ожидая увидеть в его взгляде застывший вопрос, но ничего подобного не находит, насмешливо замечая, как тот настолько пропал в расслабляющих парах, оседающих в пазухах дурманной плёнкой, что уже с плохо скрываемым любопытством и жадностью наблюдает за происходящим, абсолютно не думая ни о чём или размышляя, но явно не с беспокойством.       Пока Адам выжидает, Том отвлекается и снова оглядывает зал, в котором те девушки, что лежали в экстазе на подушках в самом начале, уже облюбовывались группой мужчин, не брезгующих откровенно вводить их в ещё больший экстаз от скользящих прикосновений к их сокровенным местам и вызывающих тем самым томные вздохи и протяжные стоны.       Он привыкает к царящей обстановке, и всё ему кажется нормальным.       К ним возвращается выбранная Адамом блудница, устраивается между их ног на подушках и кладёт на диван поднос, на котором рассыпаны бело-прозрачные кристаллы какого-то вещества, завораживающе блестящего радужным спектром цветов. Том обращает взгляд на Адама, который тут же наклоняется к нему ближе и тихо объясняет:       — Это опиум в чистом виде — он поможет тебе расслабиться.       На мгновение ему кажется, что тот отрицательно покачает головой, но Том молчит, разглядывает кристаллы, а затем переводит взгляд на блудницу, которая осторожно подводит мизинец к порошку, из-за чего он прилипает к коже, и подносит к губам, заставляя вещество осесть на них, после чего облизывает языком и поднимает туманный взор сначала на Адама, затем на Тома.       Адам впервые прикасается к нерешительности и замешательству всегда уверенного в себе Тома — они иллюзорно оседают на языке чем-то горячительно-интригующим, и привкус наделяет незримой властью над происходящим. В силу этого он вправе вести начинающееся представление по тому сюжету, который угоден, а опиумные пары только поддерживали его в этом, устремляя подойти к кромке обрыва, бросившись в который он получит всё то, что когда-либо могло представляться в самых сокровенных грёзах.       Адам наклоняется к подносу, берёт недлинную стеклянную трубку, прикасается ею к вытянутой горстке кристаллов и медленно вдыхает в себя, ощущая, как слегка колкое вещество просачивается в пазухи и с лёгкостью проникает в носоглотку, вызывая лёгкий зуд и напоминая о том, как часто это вещество ранее проскальзывало и растворялось в его организме. Затем он бросает трубку и отклоняется назад, снова вдыхая в себя застывшие в пазухах кристаллы, а после обращает взор на то, как Том уже берёт другую трубку и наклоняется к подносу, копируя все увиденные манипуляции. Свысока сквозь полуопущенные ресницы Адам, как и блудница, пристально следит за тем, как тот впервые вдыхает в себя кристаллы, затем медленно отклоняется назад, открывая виду слезящиеся глаза, и глубоко вздыхает, ответно глядя на Адама дурманным взором, и у того создаётся впечатление, будто Том ищет в нём одобрение.       Он обнажает мягкую улыбку, медленно смаргивая ресницами в согласии, и опускает взор, приобретающий тени вожделения, на девицу, которая плавно забирает поднос с дивана, задвигает под него и взбирается между двумя парнями с пола. Её ладонь мгновенно прикасается к их коленям и пальцами выводит круги, из-за чего Адам чувствует необъяснимый прилив тепла, экстатично проходящийся по всем нервным волокнам, после чего склоняет голову набок, чтобы видеть Тома, и замечает, как он медленно кладёт ладонь на мягкую поверхность дивана, а затем неконтролируемо сжимает ткань. Адам ловит момент, как тот начинает дрожать ресницами, будто закатывает глаза, и, не в силах справиться с ошеломительным приходом наркотического опьянения, обмякает на спинке.       Блудница тем временем обращает свой взор к Адаму, заводит ладонь выше по брюкам, и тот сам пропадает в ошеломительном ощущении, напоминающем всё происходящее сладкой нугой — горячей, плавящей, обворожительно притягивающей. Весь мир начинает рассыпаться на миллионы кристаллов, вызывая рябь в глазах и наполняя скользящими оттенками бархатистых цветов борделя. Экстатичное ощущение так сильно бросает его во что-то вязкое, что от прикосновения женской ладони к бедру хочется замурлыкать, но он приподнимает веки и смотрит в вожделенно пожирающие его глаза, которые медленно взмахивают ресницами и устремляются в другую сторону.       Пытаясь совладать со знакомым ощущением, Адам переводит взор на Тома, отмечая, как тот барахтается в противоречивых чувствах, буквально мечась из крайности в крайность в огромном болоте эйфории, в которую его погрузили с головой. На шевеление женской ладони он реагирует странно: глубоко дышит, будто сопротивляясь и по привычке удерживая самоконтроль, но стоит белым пальчикам подняться к паху, как Том интуитивно кладёт свою ладонь на чужое бедро и шумно выдыхает, не понимая, как совладать со своим состоянием.       Адам знает, что в первый раз нужен тот, кто правильно раскроет пронизывающие ощущения, поможет войти с ними в один ритм и получать удовольствие от происходящего, а не метаться в крайности, не зная, как найти во всём баланс, потому чуть придвигается ближе к девице и пытается заглянуть в глаза Тому.       — Слышишь меня?       Тот охотно реагирует на звук знакомого голоса, заторможенно поворачивает голову и выискивает привычный взгляд друга, который по нахождению будто наполняет его толикой осмысленности и даёт возможность не противиться полыхающему экстазу, а прощупывать его и немного привыкать.       — Что за дрянь? — сквозь сухость в глотке тихо спрашивает Том.       — Тебе не стоит беспокоиться, — колыбельной в тон ему успокаивающе произносит Адам. — Это случается в первые несколько минут, пока ты немного не привыкнешь и не освоишься в этом. Попробуй не сопротивляться, а лучше расслабиться, пока не ощутишь, что способен осознавать свои рефлексы. И не противься своим желаниям.       — Всё плывёт... — глухо отзывается тот.       — Позволь этому плыть и войди с течением в ритм, — всё так же успокаивающе комментирует он.       — Слишком... слишком сложно...       — Потому что сопротивляешься и пытаешься выискать то, как ты себя чувствовал ранее. Глубоко вдохни и выдохни.       Том послушно вдыхает, и Адам видит, как его настигает дрожь от переизбытка незнакомых ранее ощущений, но настолько пробивающих, что у того на несколько секунд перебивает дыхание. Его пальцы плотнее сжимают женское бедро, на что блудница притягивается ещё ближе, плавно ведёт по плечу ладонью и что-то бормочет, очевидно, своим голосом разжигая в нём несвойственное чувство чего-то захватывающего и ошеломительно-вдохновляющего.       Он издаёт тихий вздох, поворачивается к той лицом и более осознанно скользит пальцами по полуобнажённому бедру, что-то в ответ тихо шепча.       Адам наблюдает за тем, как Том постепенно свыкается с состоянием, и на волнах эйфории ощущает желание притянуться к округлому женскому плечу, потому прикасается подбородком к нему и горячим дыханием обжигает кожу. Девица медленно оборачивается, сквозь прорези маски улыбается глазами и позволяет томному огоньку скользнуть в них, завлекая к себе ближе, на что Адам отзывчиво придвигается, захватывает губами нежную кожу на острие плеча и получает в ответ почти неслышный искушённый вздох. Её тонкие тёплые пальцы подбираются к его рубашке и расстёгивают несколько пуговиц, обнажая шею и проникая под хлопчатую ткань, в то время как Том не может сдержать себя от того, чтобы не скользнуть по бедру под юбку и не ощутить исходящий жар от неожиданно ставшего ему желанным женского тела — оно немного выгибается, а чуть припухлые губы, находя щеку Адама, оставляют на ней липкий поцелуй.       А в следующую секунду Адам отстраняется, поднимается на ноги, ошеломлённо подмечая, насколько атмосфера плывёт перед глазами, превращаясь в размытые, тёплого оттенка пятна, и за ладонь поднимает девицу, которая следом цепляет Тома за руку, обгоняет Адама и ведёт двоих за собой. Бросая взгляд на Тома, он явственно осознаёт, что тот не в состоянии контролировать враз нахлынувшие порывы, потому слепо идёт на поводу их, теряется в разнообразии красок, разрисованных в воображении опиумными парами, вдыхает сладковатые ароматы, липко оседающие соблазнительным привкусом, и сильнее сжимает ведущую его ладонь, которая уводит к одной из дальних комнат, где музыка не играет тише, но стоит им оказаться внутри и услышать хлопок двери, как все звуки становятся приглушёнными, напитывая каждого непривычной тишиной, из-за чего она враз кажется привлекательно ласкающей слух.       Блудница мгновенно притягивается к Тому, заставляя его с резким вздохом, слетевшим с пересохших приоткрытых губ, облокотиться на стену и опустить рассеянный взгляд на почти невидимое в тёмных тенях комнаты лицо, часть которого скрыта золотой маской, в то время как Адам делает шаг к девице и мгновенно ощущает, как та с точностью обхватывает через ткань брюк его член, тем самым вызывая ошеломлённый от неожиданности вздох. Его будто ударяют током, отчего мурашки пробегают по всему телу, а резко вспыхнувший жар сжигает нервные волокна, заставляет прижаться к раскрепощённому юному телу и губами жадно впиться в тонкую шею, что мгновенно стала открытой его терзаниям.       Судя по тому, как хрипло и воодушевлённо следом звучит полустон-полувозглас Тома, та точно так же вцепилась и в него, на что тот лениво поднимает руку и ладонью отзывчиво скользит от груди к ключицам, затем обхватывает пальцами округлое плечо и, возможно, до боли сжимает его. Адам смыкает ресницы, вдыхая сладковатый аромат липкой кожи, а затем поднимает взгляд на Тома и ловит взор прямо смотрящих на него глаз, зрачки которых настолько поглотили радужку и замерцали неясностью, перемешанной с неконтролируемым вожделением, что тот замирает, переставая двигать губами в поцелуе, и ощущает, как горлом овладевает сухость. Лишь рука, массирующая через одежду член, удерживает привычную реальность, напоминая, что всё происходящее не сон.       Но взгляд, излучающий необъятную степень возбуждения, поглощённый в сладострастной жажде и искрящийся непостижимо жгучим жаром, будто разрезает ему зрачки, слепит сгущающейся блестящей тьмой, раздирает сродни звериному и не позволяет отвести глаза, кажется, навсегда приведя того в оцепенение.       Адаму кажется, он смотрит в бесконечность и время теряет какой-либо смысл, исчезая иллюзорной пыткой, что ограничивает всех людей, а вокруг ничего не имеет ценность, кроме расширившихся затуманенных зрачков, притуплённо смотрящих на него и наполняющих нутро чем-то неудержимым, незнакомым, невообразимым, но отчаянно вдохновляющим и неистово желанным.       Неестественно блестящие омуты исчезают, потому что девица поворачивается спиной к Тому, прижимается к нему и тянет Адама к себе ближе, накрывая губами открытые скулы и прикусывая зубами гладкую кожу. Её ладони кажутся липкими, расстёгивают оставшиеся пуговицы у рубашки и проникают к торсу, а затем — за спину, маня навязчиво-ласковыми касаниями, пробуждающими в нём дикое желание откликнуться и установить истинную властность.       Липкое, сгорающее от вожделения тело, окружённое двумя другими — более сильными и неприступными, — представляется чем-то невзрачным и пустым, лишь имеет очаровательную обёртку, от которой можно избавиться и овладеть всем содержимым, а после выбросить с тем привкусом, который никогда больше не покажется уникальным. И Адам мгновенно уступает наркотическому опьянению, поглощает любой жест и вздох, высокомерно приподнимает подбородок и леденящим взором пронзает блудницу, но больше не собирается останавливаться в том, что навязывает ему желание.       А Том просто не умеет контролировать новое для себя состояние и легко поддаётся заданной другими атмосфере — неторопливо кладёт ладони на полуобнажённые бедра, медленно скользя чуть вниз, а затем снова вверх, невольно задирая юбку, после чего уводит пальцы к внутренней части и закатывает глаза, скорее всего, полностью утопая в выразительных ощущениях, вызванных повышенной чувствительностью, где всё кажется мягким, ласкающим и умопомрачительным. Девица выгибается, неудержимо вильнув бёдрами и прижимаясь к налившемуся кровью члену через одежду, из-за чего грудью упирается в Адама, на что он запускает под задранную юбку пальцы и собирает до безобразия много влаги, вызывая гортанный протяжный стон, направленный ему в плечо. Её припухлые губы начинают жадно исследовать его приоткрытую из-под рубашки грудь, а пальцы вонзаются в кожу сильнее, и стоит Тому проникнуть следом за Адамом в промежность, скользнуть по намокшим складкам и остановиться у входа, мягко надавливая на него, та ошеломлённо выдыхает и издаёт невыносимо сладостный стон, вызывающий настолько сильное возбуждение, что Адам полностью берёт инициативу в свои руки, немного резким рывком дёргает блудницу на себя, заставляет развернуться и оказаться ближе к кровати.       Но она так же не выпускает собственную инициативу, потому легко опускается на колени и умело справляется с брюками, расстёгивая их и приспуская ниже. В её изящной ладони оказывается член, и Адам издаёт протяжный тихий стон, ощущая, как мягкий влажный язык скользит по стволу и останавливается на головке, а губы накрывают её и слабо сдавливают. На несколько долгих мгновений он будто расплывается в пространстве, фокусируясь только на непередаваемо-экстатическом прикосновении, что заставляет его подогнуть колени и обомлеть от прожигающих всё нутро чувств, а затем он приоткрывает ресницы, смотрит вниз и смутно различает то, как припухлые губы сладко управляются с его достоинством, нежно захватывая и тянуче выпуская, после чего всё повторяется. Адам вонзает ладонь в жгучие тёмные волосы и невольно сильнее придавливает девицу к себе, на что та приостанавливается и осторожно проталкивает член глубже к горлу, слабо надавливая на мошонку.       Он снова издаёт неудержимый искушённый стон и ослабляет хватку в волосах, позволяя той выпустить член из губ и снова скользить по нему мягким языком. Чувственные прикосновения задевают каждый напрягшийся нерв, ладонь с волос скользит к девичьим скулам и чувствует их мокрыми, а туманный взгляд медленно устремляется в сторону и находит Тома, который так и остался стоять возле стены, поддаваясь необъяснимому оцепенению, перемешанному с неукротимым вожделением. Его глаза неотрывно наблюдают за тем, как девица обласкивает Адаму член, издавая хлюпкие и тихие мычащие звуки, пока она тоже не наклоняется в сторону, чтобы заметить Тома и мановением пальцев призвать его к себе.       Словно следуя ваге кукловода, он медленно, будто во сне, отталкивается от стены и проходит ближе, затем останавливается, когда та свободной рукой хватается ему в брюки и сжимает через них член, вызывая у того тяжёлый рваный вздох. Адам смотрит на то, как Том по-прежнему не отводит завороженный взор от обласкивания его члена, и ощущает настигающее невыносимое напряжение, смешанное с восторженной и наркотической эйфорией, что вызывает в нём желание отступить на шаг и мучительно доводить себя до нескорого апогея. Скользнув к держащей член ладони, он заставляет девицу отпустить его и переключиться на Тома, брюки которого уже оказались расстёгнутыми, а из них высунулся налитый кровью член. Адам мгновенно притягивает к нему взор и чувствует, как эйфория сокрушает ему опьянённый разум, заставляя приоткрыть губы и практически прикрыть глаза — он похож на тот, какой мог бы представить себе в самых грязных фантазиях, ровно также погибая под ласками умелых рук девиц, грезя о более запрещённых, оттого и соблазнительных вещах.       Впервые Адам позволил себе думать так о Томе в момент, когда оказался душой и телом похищен развратными руками, что каждый раз ломали грани дозволенности, стирали нравственные рамки и заставляли позволять себе большее — позволять чувствовать господство над развратным миром, упиваясь взглядом пылающих, вожделенных и покорённых им глаз. И каждый раз он всё больше и больше желал видеть тёмные глаза, что будут наблюдать за ним — за каждым его гривуазным жестом, притягательно брошенным взглядом и сладострастным стоном. В театре липкой сласти с извращённой постановкой Адам желает стать личным актёром Тома, что будет наблюдать за ним из первых рядов и при необходимости сможет притянуться и принять в этом участие.       Сейчас наступает та самая необходимость в участии — Том легко поддаётся умелым рукам и губам девицы, что обхватывает его член и скользит по нему языком, заставляя издать приглушённый протяжный стон.       Адаму не кажется — если тот не найдёт в чём-то опору, то пригвождающие его к полу невыразимые чувства, неукротимо раздирающие абсолютно каждый нерв, заставят рухнуть вниз и погибнуть в вязкой чувствительности, конвульсивно задёргаться от дурманного вещества, не выдержать и соскочить с только что начавшейся постановки, премьеру которой Адам не может так просто взять и загубить.       Он незамедлительно поддерживает его за руку и невозмутимо отталкивает блудницу за плечо, на что та с изумительным пониманием подстраивается под новые правила, поднимается на ноги и уже хочет прильнуть к Тому, чтобы отвести ближе к кровати, как тот сам хватает её за приоткрытый корсет, дёргает на себя и принимается жадно сжимать одной ладонью волосы, а другой — одну из грудей. Его губы впиваются в чужие в ожесточившемся требовательном поцелуе, вызывая женский гортанный вскрик, и Адам легко подхватывает эту инсценировку, сзади стискивая девицу и сжимая ей другую, спрятанную за корсетом грудь. Общими усилиями оба легко обнажают женское тело, требовательно исследуя его ладонями и выдёргивая из глотки протяжные приглушённые стоны. В этом они оказываются жадными, встречаются несколько раз туманными взорами и невольно соприкасаются в скользящих жестах ладонями, обласкивают грудь и промежность потерявшейся в нестерпимом экстазе девчонки, и пальцами Адам чувствует так много липкой влаги, что от витающего в сумеречной комнате аромата похоти прикусывает тонкую кожу шеи, находит женскую ладонь и заставляет сжать ему отвердевший член, отзывчиво оживший в умелой руке. То же самое она проделывает другой рукой с членом Тома, разрывает поцелуй с тонкими жадными губами и утягивает на себя двоих, наконец достигая поверхности кровати, взбираясь на неё коленями и, оказываясь ртом на уровне торса, захватывает губами член Адама, принимаясь обласкивать его.       Том на несколько мгновений замирает, пристально созерцая, как та с энтузиазмом ртом обхватывает плоть, а затем языком облизывает мошонку, облипая кожу слюной, как вдруг неожиданно сменяет внимание на него и то же самое проделывает с его членом. Адам заглядывает в мутные, кишащие безумным вожделением глаза, делает шаг к Тому и, почти касаясь его ноги членом, хватает за волосы девицу, чтобы та глубже вобрала до горла член, на что тот издаёт гортанный стон и пальцами вонзается Адаму в распахнутую рубашку. Адам снова повторяет тяжёлый для девицы горловой толчок, заставляя её заглотить член сильнее, и Том до боли стискивает ему плечо, запрокидывая голову назад и не сдерживая громкий экстатичный стон.       Тот вынуждает повторить ещё раз, насильно вбивая за жгучую шевелюру девицы член той в глотку, и после этого расслабляет захват, позволяя ей отпрянуть и совладать с мучительными рефлексами, в то время как Том ослабевает и позволяет Адаму увлечь его на кровать.       От переизбытка никогда не испытываемых глубоких ощущений, чувствительность которых поддета дурманящим веществом, он некоторое время не может обуздать себя, и Адам, глядя на потерявшегося в себе Тома, опустившегося спиной на кровать, прекрасно осознаёт, что сейчас тот самый момент, когда он, блуждая в беспамятстве истомы, сможет позволить ему абсолютно всё.       Адам опускается коленями на кровать, осторожно хватает отвердевший от бешено приливающей крови член и совершает неторопливые движения вверх-вниз вдоль ствола. Том приоткрывает веки, вперивается в того рассеянным взором и невольно позволяет сорваться хриплому вздоху, а после, закатывая глаза, издаёт громкий стон, ощущая, как девица накрывает губами держащий Адамом член и пытается его заглотить.       Онемевшие пальцы вонзаются в мягкое покрывало и до боли в костяшках сжимают его. Чужие губы так мягко обволакивают плоть, что Том задыхается от невыносимой чувствительности, постанывает и бёдрами вдавливается в мягкую кровать, из-за чего Адам замирает и не может отвести взора от конвульсивно задёргавшегося тела, очертания которого кажутся совершенными и непозволительно точно высеченными. Его так и тянет прикоснуться к нему, вобрать в себя его сладостную дрожь, собрать подушечками пальцев жар и ощутить возникшую сухость в чужом рту. Поднимая глаза к скрытому за маской лицу, Адам накрывает сжимающую покрывало ладонь, осторожно ведёт рукой вверх и достигает шеи, уводя большой палец к губам, тем самым заставляя Тома сжать его между губ. Его обдаёт влага и жар — палец ощущает гортанную вибрацию и мягкую стенку щеки, из-за чего Адам в порыве неукротимой чувствительности подаётся к Тому ближе и жадно скользит приоткрытыми губами по скулам, упиваясь приглушёнными стонами, вызванными умелыми манипуляциями девицы, страстно сосущей тому член.       Том буквально захлёбывается в пёстрой палитре ощущений, вместо покрывала уже вонзает пальцы в плечо Адаму, из-за чего тот наваливается ему на грудь, проводя кончиком языка от острия ключицы к уголку рта, а затем оба в одно мгновение испытывают очередной приход от вещества, по-новой ударившего в голову, отвлекающего от реальности, заставляющего всю и так сгустившуюся в сумраке обстановку расплыться, а их — покоряться только тем желаниям, которые требовали в нестерпимой эйфории тела.       Адам прикусывает тонкую губу и жадно вонзается пальцами в тёмные взъерошившиеся волосы, на что Том отзывчиво сминает ему рубашку в кулаке и дразняще проводит языком по пухлым губам, наверняка находя их необычно плотными и обволакивающими. От взаимности Адам совсем теряется в происходящем, с восторженным тихим стоном закатывает глаза, ощущая настигающую темноту, и награждает Тома сокрушённым вздохом, обдавая жарящим дыханием, которое тот жадно заглатывает и ещё сильнее стискивает Адама в объятиях. Тот захватывает его в ответ и обращает внимание на то, как напряжённое тело начинает выгибаться, предчувствуя апогей ощущений, чуть сильнее стискивает основание члена, обласканного женскими губами, и переполняется ошеломлёнными чувствами в момент, когда Том с протяжным сладострастным стоном кончает.       Адам, замерев и едва касаясь губами его губ, неотрывно смотрит в почерневшие стеклянные глаза, жадно сминает тёмные волосы и его буквально зацикливает на крышесносных эмоциях Тома, излучаемых томностью и откровенностью взгляда. Тяжёлое горячее дыхание врезается ему в лицо, и неожиданно хриплый приглушённый тон разрезает комнату:       — Уничтожаешь своим пороком — доволен?       Тот по-прежнему пребывает в оцепенении и не сразу его губы трогает улыбка, а с них слетают ласкающие слух слова:       — Я собираюсь продолжить.       Том ничего не успевает ответить, потому что Адам накрывает его губы своими, слабо сминает и прикусывает зубами.       Настал черёд выйти главному герою в этой постановке для одного любимого зрителя, где Адам будет с жадностью и воодушевлением являть всю силу сладострастия один, будто сам себе слуга и господин.