Прежде чем всё разрушится: не случившееся

      Час назад он застал её дома практически в слезах, а сейчас она с отрешённым видом сидит напротив него, потакая его привычке качаться на двух ножках стула, и смотрит куда-то перед собой, протыкая воздух чёрными блестящими глазами, водит по губе краешком стакана с огневиски и, наверное, о чём-то думает.       Антонин немного выпрямляется, не отводя от неё уже которую минуту пристального взгляда, быстро выливает в себя содержимое своего стакана и ставит рядом с Гермионой, после чего отталкивается от стола и запрыгивает на него, оказываясь практически напротив собеседницы, которая коротко смотрит на его действия и снова отворачивается прожигать воздух.       Ей отвратительно от того, что она почти год не может чувствовать ничего, что должен испытывать нормальный человек, и тот ей даже в чём-то завидовал, потому что за последний год ему приходится чувствовать слишком многое, и эти ощущения буквально выжигали его и сводили с ума.       Это выглядело и звучало так иронично, что Антонин каждый раз не мог не позволить насмешливой улыбке засверкать на тонких губах, медленно превращавшейся в горькую и совсем не весёлую.       Это заставляло думать, что жизнь решила вроде и выдать все козыри ему в руки, но в то же время посмеяться над ним, потому что ощущать постоянное присутствие Гермионы рядом с собой было сродни мучительной пытке от чего-то острого, режущего и почти вскрывающего вены и одновременно наркотической эйфории, волной накрывающей его, впускающей в эти же вены яд, что вызывал судорожную дрожь, заставлял испытывать адреналин и ежеминутно поддаваться необъяснимой слабости, от которой совсем не хотелось избавляться.       Гермиона стала его личным призом и в то же время проклятьем — близкой и недосягаемой, желанной и опасной, но, в который раз взвешивая всё это на чаше весов, Антонин прекрасно осознавал, что барахтается между двух зол. Но он не собирался выбирать, не желая разделять две сути одного целого, а просто решил уличить во всём этом самый удобный момент, чтобы пусть и проклятый, но приз можно было заслуженно заполучить.       Она делает глоток, шумно выдыхает и с глухим стуком опускает стул на четыре ножки, после чего поднимает на него уже совсем не пугающие, а, наоборот, до удушения очаровывающие глаза и произносит фразу, которая за последний час прозвучала, по меньшей мере, раз пять:       — Я устала.       Он хотел бы её понять, но до глубины души не понимал, потому что в отличие от её мёрзлой пустоши в нём кипел проснувшийся смертоносный вулкан, готовый в какой-то момент не сдержаться и взорваться, выпустив прожигающую лаву.       Их глаза перекрещиваются, и Антонин немного обречённо опускает голову, позволяя кудрям спрятать часть лица, тяжело вздыхает и протягивает ей открытую ладонь, выражая тем самым всю свою искренность и желание поддержать подругу в трудную минуту. Вряд ли она это почувствует, ведь её бесчувствие — её же и проклятье, но что ещё он может сделать, чтобы выразить своё небезразличие?       Гермиона отводит свой стакан от губ, на мгновение прикрывая устало веки, вкладывает руку в протянутую ладонь и слабо сжимает её, поджимая губы и улавливая его сочувствующий взгляд.       — Тебе нужно перестать об этом думать.       — Я не могу уже об этом не думать, Антонин, — качает головой и показывает насмешливую улыбку, явно надсмехаясь над собой. — Я просто наблюдаю, как мимо меня идёт жизнь: у всех что-то происходит, а у меня ничего не меняется. Вы все что-то чувствуете, глядя на других, а я?.. Мне приходится наблюдать, как Риддл носится за руку с Астрид и очень явственно осознавать, что... да плевать! Мне плевать, понимаешь?       Она невесело смеётся и запивает свой смех алкоголем, затем опускает глаза и сквозь искажённую улыбку продолжает:       — Мне плевать на всех, Антонин. Я уже даже не понимаю, для чего оказалась здесь. Чтобы прозябать в глухом одиночестве, запертой в своих же стенах? Осознавать свою ненужность и ощущать, что мне даже на это плевать?..       — Неужели в тебе ничего не вызывает даже это? — спокойно перебивает Антонин, кивая на их сцепленные ладони, а затем свысока пристально смотрит на Гермиону из-под полуопущенных ресниц.       — Вызывает, — кивает та и поднимает на него глаза. — Я чувствую твою поддержку, она дрожью устремляется к груди, но на этом всё. Это не затрагивает меня, как должно происходить с нормальным человеком. Я чувствую силу, но я не могу к ней проникнуться, понимаешь? Мне теплее или легче не становится...       — Хорошо, давай с другой стороны посмотрим на ситуацию, — тем же спокойным тоном продолжает Антонин и на мгновение задумчиво отводит слегка рассеявшийся от выпитого взгляд, затем снова переводит на собеседницу и, покачиваясь, произносит: — Если я сейчас достану сигарету, подожгу и затушу уголёк об руку, тебе будет больно?       — Конечно.       — А что ты будешь чувствовать? Боль и раздражение от моего действия подступит к твоей душе?       Гермиона смеётся — ей всегда нравятся его нестандартные взгляды на ситуацию. Антонин чуть сильнее сжимает ей ладонь, осторожно улыбаясь в ответ.       — Думаю, да. Мне будет больно и мне будет очень неприятно. Должно быть, я очень сильно разозлюсь и даже смогу выйти из себя от подобного обращения со мной, — легко рассуждает и добавляет, посмотрев ему в глаза: — Но если это будешь не ты.       — Не я оставлю шрам угольком? — с насмешкой уточняет он.       — На тебя я не смогу так разозлиться, — она пожимает плечами и поддерживает его смех.       — Потому что я не потушу сигарету об тебя, — спокойнее добавляет Антонин.       — Наверное, — успокаиваясь, вздыхает Гермиона, снова притягивает стакан к губам, и он повторяет то же самое за ней, после чего та ставит опустевший стакан на стол и произносит: — Но я не это имела в виду.       — Я тоже не это имел в виду.       Её взгляд приобретает вопросительный оттенок. Антонин поворачивается на столе чуть вбок, хватает полупустую бутылку огневиски и неторопливо берётся разливать его в опустевшие стаканы, отвечая:       — Просто хочу понять, насколько физическая боль способна эм-м... проткнуть тебя и вызвать хоть какие-то оттенки чувств.       Она молчит, наблюдая, как тёмная жидкость наполняет стаканы до краёв, затем спустя короткую паузу отвечает:       — Я... подумала точно так же, как и ты — порезала себе ладонь, ожидая, что... мне будет по-настоящему больно...       Антонин резко обращает к ней туманный взор, который в один миг проясняется, и, даже не глядя, отставляет бутылку обратно на стол, наклоняется к Гермионе ближе и, сжимая сильнее её ладонь, опасно сверкая темнотой глаз, давящим тоном восклицает:       — С ума сошла?! Зачем?       — Антонин, ты не понимаешь! — её лицо так сильно искажается в безысходном отчаянии, что его аж передёргивает. — Мне надоело! Я устала! Я хочу чувствовать даже боль! Настоящую боль! А не вот это вот всё...       Он сильно сжимает челюсти, забывая, как дышать, и пытается понять её.       — Помогло? — глухо интересуется и, опомнившись, медленно разжимает её ладонь.       — Помогло, — искажённо улыбается она, но Антонин точно знает, что ей совсем не весело. — Я добилась того, чтобы боль по-настоящему прикоснулась ко мне, а не дразняще всего лишь пробежалась дрожью по руке. Об этом даже до сих пор ярко сохраняются воспоминания, хотя обычно мне всё приходится забывать и хоронить под течением времени.       — Ты навредила себе, Гермиона. А если ты возьмёшься делать это постоянно только для того, чтобы чувствовать? Второй раз! Ты же обещала...       — Я не буду этого делать, можешь не переживать, — та качает головой и заглядывает в наполненные задумчивостью глаза.       — Блядь, учитывая твою истерику, которую мне удалось застать час назад, кажется, именно это ты и хотела повторить, не так ли? Только не лги мне.       Он видит, как она сильнее сдавливает заострённые скулы, но не отводит от него глаза, затем неуверенно выдаёт:       — Нет, не хотела...       Ложь ради убеждения?       — Отлично, — неожиданно для неё смеётся он, осушает свой стакан за миг и с глухим стуком ставит на стол, издевательски продолжая: — Полагаю, мне стоит занять одну из комнат в твоей квартире, чтобы в любой подобный раз вправить тебе мозги.       — Антонин, — закатывает глаза Гермиона и даже не знает, что сказать, затем дёргается, осторожно высвобождает из его ладони свою руку и произносит: — Пока мы придумаем, как достать у Риддла кольцо, я превращусь в снежную королеву и сама разломаю себе ледяное сердце, позабыв обо всём, что я должна тут сделать. А это... это хоть как-то помогло мне снова почувствовать.       — Ты говорила, что у Марты ты чувствовала, — напоминает он, сдерживая в себе пробудившегося от услышанного зверя, который явно остро предчувствовал, что ситуация разворачивается слишком опасно, и в ней не осталось ничего ироничного — она медленно сходит с ума. — Давай вернёмся хотя бы ненадолго к ней?..       — Ты не можешь сейчас никуда уехать, бросая друзей, да и мне не следует сейчас покидать Берлин.       Она права: он не может сейчас куда-то сорваться, потому что все они были в огромной опасности и, до конца не разобравшись в серии покушений и состоявшегося накануне убийства, упустить нить, что так прочно затянулась в узел, было непозволительно, а если он отпустит Гермиону в Ленинград, то это создаст ещё больше проблем — во-первых, Риддлу это крайне не понравится, во-вторых, Антонин после случившегося с ним определённо впадёт в безумство, а та хоть как-то сдерживала его в этом, и, в-третьих, он просто не сможет её отпустить, хотя бы не потому, что не будет знать о её благополучии там, а просто не выдержит разлуки.       За последнее время перед собой он видел только две вещи: зачарованные глаза Гермионы и то, как дрожащей рукой вонзает в глотку волшебнику нож, улавливая на лице брызги крови и слыша последний предсмертный вздох. Если первое исчезнет хоть на короткий срок из его жизни, то второе совсем сломает, окончательно и бесповоротно сведёт его с ума. Ни на минуту не забывал, что он стал убийцей, но не помнил лишь тогда, когда смотрел в стеклянные, наполненные густым мраком глаза.       — Послушай, — медленно начинает он, лихорадочно соображая, — есть другой способ что-то чувствовать. Это должна быть не только боль. Да и не о ней ты мечтаешь, верно?       Она заинтересована, поднимает на него пустой взгляд и ожидает продолжения, на которое Антонин довольно легко тут же решается.       — Тебе нужны чувства, и по сути ты нашла способ, как к ним прикоснуться. Всё, что физически чувствует твоё тело, подаёт импульс тебе в душу. Другой вопрос: насколько сильным оказывается физическое воздействие, чтобы ощущения как можно дальше забрались к тебе внутрь. Если я тебя ущипну, вряд ли это как-то коснётся тебя, но если я тебе вставлю нож в спину, ты же явно ощутишь, как боль буквально пронизывает насквозь и изводит твои чувства, верно?       Она кивает, и её взгляд выказывает ещё больший интерес — тон, с которым он говорит, подаёт какую-то надежду и буквально бодрит, потому что она видит: у него есть потрясающая идея на этот счёт.       — Почему ты решила проверить это с болью, если логичнее всего проверить это в чувствах?       Антонин наклоняет голову набок и, не глядя, тянется к бутылке, чтобы налить себе и добавить Гермионе.       — Ты мне предлагаешь найти мужика, который согласится со мной переспать? — нервно усмехается она, наконец расслабляясь, а затем начинает тихонько безостановочно смеяться.       — Ну-у... — протягивает он и закусывает нижнюю губу, чтобы хоть немного ослабить проявившуюся озорную улыбку, затем хмыкает и улыбчиво отзывается: — Зачем сразу переспать? К тому же не думаю, что с неизвестным мужиком из этого выйдет что-то результативное.       — Аргументируй, — сквозь смех просит Гермиона и тянется к огневиски.       Ей становится по-настоящему весело, а Антонин расслабляется, удовлетворённый тем, что прискорбное состояние хотя бы на время отходит на второй план. Он безумно любит, когда Гермиона с ним смеётся, весело проводит время, и всё равно, что эту череду озорства постоянно разбавляют какие-то не шуточные приключения, в последнем из которых оба чудом остались в живых.       Но сейчас и на это плевать.       Важно лишь то, что в эту секунду они рядом и так же, как и всегда, весело проводят время.       Антонин тянется к своим манжетам, медленно принимается закатывать их, с улыбкой наблюдая, как та делает несколько глотков виски, и говорит:       — Вот представь: перед тобой незнакомый мужчина, который начинает приставать к тебе, — что ты сделаешь? Как считаешь?       — Антонин, мне не интересны мужчины, — давясь смехом, отзывается та.       — Не будь скучной! Представь.       Она закатывает глаза, но мысленно соглашается представить. Опустив голову к столу, некоторое время думает, что-то прикидывая в уме, затем запрокидывает копну мягких тёмно-каштановых волос назад и отвечает:       — Незнакомый мужчина больше вызвал бы во мне дискомфорт. Я его не знаю и вряд ли смогла бы испытывать к нему хоть какое-то подобие чувств, даже если бы он... — запинается и, пряча за улыбкой неожиданно тронувшее её смущение, сквозь смех продолжает: — даже если бы он решил соблазнить меня. Не получится — я же ничего не чувствую, а вся цель только в том, чтобы я смогла.       — Ну вот, я так и думал — никакого результата, — легко пожимает плечами Антонин и тянется за стаканом.       — Поэтому испытывать боль остаётся более верным и правильным решением.       — Нет, не совсем, — качает головой Антонин, достаёт сигарету и быстро подкуривает её, после чего берётся тут же объяснять: — Мы говорили только про незнакомцев. А теперь подумай, если бы это был кто-то важный для тебя.       Гермиона немного хмурится, но улыбка не сползает с её лица, снова задумчиво опускает взгляд на виски и совершает несколько глотков, прежде чем ответить.       — Я отказываюсь это представлять.       — Почему? — выдыхая дым, интересуется Антонин, пристально заглядывая ей в глаза.       — Потому что это можешь быть только ты — я ни с кем более не общаюсь.       — Ну и что? Просто представь и ответь: вызвало бы в тебе это хоть что-то?       Она перестаёт улыбаться и погружается в недолгую задумчивость, затем запрокидывает голову назад и тихонько смеётся, растягивая слова:       — Чёрт, Антонин, я не могу представить. Во всяком случае, сейчас я не готова волноваться.       — Значит, предчувствуешь взволнованность?       — Да, — признаётся та и косится на Антонина, после чего снова смеётся и отворачивается. — Дай сигарету.       Он молчит, не может отвести взор и, не глядя за движением своей руки, достаёт ещё одну сигарету, сам подкуривает её и, отводя от губ, протягивает к её, а затем снова вдыхает дым своей сигареты, наблюдая, как та отклоняется назад после того, как поймала свою.       — Но ты же хочешь чувствовать, как мне показалось, отчаянно? Разве подобное не лучше того, чтобы резать себе руку и портить кожу ножом? — спокойно спрашивает Антонин, выдыхая клубы густого дыма.       Теперь Гермиона молчит, втягивает в себя сигаретный дым и думает над услышанным.       — Лучше, — наконец признаёт она и поднимает туманные глаза на него.       — Так почему ты выбрала худшее?       Они смотрят друг на друга цепко, и весёлость куда-то испаряется в воздухе, сменяясь чем-то напряжённым и недосказанным. Гермиона слабо выгибает бровь и тихо отвечает:       — Антонин, я не могу просить тебя...       — Я же сам тебе предлагаю, — легко перебивает он и спокойно добавляет: — Ничего запрещённого, лишь проверить, что подобное действительно помогает.       — Я не уверена...       — Или ты не хочешь перестать сжигать себя бесчувствием?       — Я хочу, но...       — Лучше резать себе руки?       Гермиона замолкает, и её туманный взор превращается в растерянный, после чего одними губами выговаривает:       — Нет.       — Тогда не занимайся ерундой и давай просто проверим, что есть ещё один способ заставить тебя чувствовать, пока ты своё ледяное сердце не раскрошила на куски и весь замысел не скатился в бездну, — твёрдо произносит Антонин и небрежно тушит окурок в пепельнице.       Он впервые ловит на себе её оценивающий взгляд, который буквально вызывает в нём что-то неукротимое и абсолютно неподвластное ему, отчего хочется мгновенно притянуться ближе и сцапать её.       — Сама подумай: несколько дней назад нас чуть не убили, ты начала накладывать на себя руки, а к кольцу мы не можем никак подобраться. Что ты потеряешь? Нам с тобой просто нечего терять.       Им действительно нечего терять.       Она улавливает тот самый взгляд, который ей доводилось уже наблюдать на себе, и, возможно, понимает его природу.       Ради того, чтобы прекратить сваливаться беспечно вниз, теряя всё, что у неё было, Гермиона готова пойти на такой шаг, потому что...       — Ничего личного, я буду осторожен, — успокаивает её Антонин, и та, наконец, согласно кивает.       — Хорошо, только поцелуй, — выдыхает и выпрямляется на стуле, отставляя от себя недопитый виски и блуждающим взором осматривая всё, что попадалось в кругозоре, будто желая за что-то зацепиться.       Кажется, ей важно услышать, что это просто попытка, которая ничего с ней не сделает. У них либо получится, и желание хоть что-то прочувствовать ненадолго затянет болезненную рану красным рубцом, либо ничего не выйдет, и произошедшее спустя короткий срок так же погаснет в дебрях воспоминаний, превратится в пепел и исчезнет вместе с ветром. Она действительно ничего не теряет, верно?       — Мы просто попробуем. Доверься мне, — тихо произносит Антонин и медленно скользит со стола, чтобы ощутить под ногами пол. — И давай договоримся.       — О чём? — тут же отзывается Гермиона, поднимая на него глаза, когда он выпрямляется перед ней в полный рост и оказывается сбоку.       — Ты полностью полагаешься на меня. Не мешаешь, не останавливаешь — будь уверена, я знаю что делать.       Она кивает и прикрывает глаза дольше, чем обычно, закусывая появляющуюся неуверенную улыбку, — ситуация действительно выглядит довольно забавно и волнительно, учитывая, что Гермиона не знает, насколько странно и желанно выглядит она для Антонина.       Она распахивает глаза, снова улавливая его ставший нечитаемым взгляд, предпринимает попытку подняться со стула, чтобы предстать перед ним, но он тут же легко кладёт ладонь ей на плечо и останавливает, заставляя остаться на месте, что сразу же ввергает её в непонимание, но разжигает тень интриги, а затем он неторопливо заходит ей за спину, и у Гермионы складывается странное ощущение, что он олицетворяет собой что-то хищное, неожиданное и непредсказуемое.       Это даже кажется более результативным, потому что сейчас она не знает, что он собирается сделать, стоя у неё за спиной, а значит надежда на то, что она сможет немного прикоснуться хоть к каким-то чувствам, загорается сильнее.       Антонин кладёт ладонь ей на второе плечо и затаивается, заставляя слух Гермионы прислушиваться к наступившей тишине, а тело — пытаться уловить любые движения и колебания воздуха. У неё обостряются чувства.       От ожидания секунды замедляются, а Антонин ощущает, как в этот момент что-то острое и тонкое так знакомо касается вен, но впервые осторожно и неторопливо вскрывает их, что кажется, будто кровь горячей струёй устремляется по запястьям, согревает, отяжеляет ладони, и они плавно сжимают чужие плечи. Внутренности захватывают мелкая дрожь и невыносимое предчувствие чего-то более сжигающего, чем ему приходилось испытывать, но окутавшее мягким плащом томление показалось слишком сладким, чтобы просто так покончить с ним.       Он бесшумно наклоняется к пушистым волосам, теперь чувствуя, как же сильно на самом деле отяжелело полностью всё тело, немного прижимается к ним щекой и в ухо шепчет:       — Расслабься и закрой глаза.       Антонин замечает, как её ресницы вздрагивают, а затем опускаются вниз, а под ладонями тело немного вздымается и медленно расслабляется. Он смотрит на её профиль, подмечает, насколько гладкое светлого оттенка лицо, как почти незаметно трепещут ресницы, как остро вычерчен уголок губ, и чувствует, будто в него аккуратно вставляют иглу и запускают отравляющее вещество, что начинает действовать как-то странно и совсем незнакомо.       Он едва удерживает вызванный этим порыв припасть к краешку губ, останавливает себя и сходит с ума от усилившегося томления, которое превратилось во что-то тягучее и горячее, сильнее сдавливает плечи, медленно, насколько он в состоянии это сделать, опускает голову к почти незаметно трепещущей шее и сомкнутыми губами прикасается к ней.       Гермиона немного напрягается, но в следующий миг тут же расслабляется, почти неощутимо отклоняя голову назад. Его действия вызывают явно что-то странное, потому что она не совсем понимает, чего следует ожидать дальше и что он придумал. Но в любом случае Гермиона снова понимает, что такой подход явно должен дать хоть какой-то результат, не зная, что его буквально начинает выворачивать от слишком желанного прикосновения к ней.       И сейчас впервые он держит её в руках, чувствует щекотливую эйфорию, что буквально разрезает ему кожу, выпускает кровь и заставляет вздрагивать душу от нахлынувшего адреналина. Антонин приоткрывает губы и захватывает ими участок кожи, затем медленно поднимается к шее выше и почти неслышно выдыхает, останавливаясь, закрывая глаза и переживая новый приход дрожи. Гермиона послушно отклоняет голову немного в сторону, позволяя прядям упасть за спину, и больше обнажает шею, стараясь уловить хоть какой-то отклик в груди, гоняя в уме мысль, что это всего лишь попытка.       Попытка, превратившаяся в самую настоящую беспросветную бездну для Антонина, в которую он из последних сил старался не упасть, распаляя себя мучительным ожиданием, болезненность которого позднее должна превратиться в самую сладкую истому.       Он снова прикасается к ней губами, осторожно уводит ладонь с плеча к её шее, изучая каждый миллиметр кожи, не сдерживается и обхватывает за горло сильнее, горячее, чем, наверное, следовало бы, после чего слышит первый необычный вздох, слетевший с пересохших губ, и ощущает, как Гермиона сильнее запрокидывает голову назад, макушкой упираясь ему в плечо.       Она послушна и не препятствует, и это было невообразимым даже в самых сокровенных желаниях.       Антонин не сдерживается, судорожно выдыхает от накатившей более сильной волны ошеломляющих ощущений, второй ладонью проникает к противоположному плечу и плавно обхватывает, прижимая Гермиону к себе так аккуратно и тепло, что буквально начинает тонуть в лаве вспыхнувшего вулкана. Движения становятся более прерывистыми, немного резкими, но в то же время почти усмирёнными, пальцы сдавливают кожу, стараясь преодолеть свою жадность, а губы приоткрываются, увлажняются и по-настоящему принимаются ласкать Гермиону.       Она тут же начинает выискивать хоть крупицу подползающего к мёрзлой пустоши чувства и в ошеломлении находит, цепляется за неё и издаёт тяжёлый вздох.       Кажется, Антонин был прав, но для него вряд ли это уже имеет значение.       Тысячи иголок протыкают кожу, заставляют лихорадочно задрожать, испытывать нахлынувший жар, отпустить себя и устремиться в пропасть. Ладони жадно сминают плечо и шею, прижимая утончённое тело к груди, губы, как змеи, подползают к скулам, очерчивают по ним невидимую линию, настигают пересохшие губы Гермионы и с почти не усмиряемой жадностью обхватывают их, испуская судорожный вздох.       Под давлением она немного разворачивается к нему и приоткрывает рот, позволяя языку проникнуть внутрь, откликается на умелое движение ровных губ, показавшихся мягкими и в то же время напряжёнными, до неукротимости страстными и жадными, но одновременно острожными и сладкими. У Гермионы перебивает дыхание от давления и ей кажется, будто нет ни единого шанса не поддаться манипуляциям настолько властных губ, буквально в ту же секунду заставивших бездумно отозваться, превращая это в сочный поцелуй, от которого что-то ужасно кричащее и безумное проникает к груди и неудержимо выискивает брешь в чертогах её промёрзших стен.       К горлу подступает ком, и она не сразу понимает, что это проснулась взволнованность, которая слабо защипала в сожжённых нервных волокнах, а в кровь впервые за последний год проникает что-то отравляющее, вроде и знакомое, но с одним исключением: ранее ей никогда не приходилось испытывать что-то безумное, будто запрещённое, от чего в голову ударял бешеный адреналин, к телу подступала необъяснимая дрожь, а дыхание перебивало, будто она сейчас же разучится дышать.       Это слишком странно, будто противоестественно, но именно из-за этого чувства Гермиона испытывает непреодолимое желание прикоснуться к происходящему, приоткрыть манящую дверцу и посмотреть, что же там находится внутри, пока едва сдерживающиеся от жадности ладони скользят по её шее, а пальцы вонзаются в волосы, страстно прижимая её ближе.       И как только Гермиона ощущает, что тело стремительно отзывается, стук крови касается ушей, а дыхание становится рваным, в голову ударяет мысль, что заглядывать за манящую дверцу страшно и невозможно опасно.       Антонин, чувствуя себя практически неуправляемым и забывшимся в желанных касаниях губ, танце языков и страстных объятиях, ощущает, как та немного отклоняется, разрывая поцелуй, из-за чего он приоткрывает веки и улавливает, как она делает точно то же самое, пронзает его блестящим очарованием тьмы своих глаз, взгляд которых крайне взволнован и растерян, и проникается к шумному дыханию, в котором звучат почти неслышные слова:       — Антонин, я, кажется, ощутила...       Наверное, разумным было воспринять это как мысль, что нужно остановиться — результат вроде бы достигнут, — но вряд ли он был сейчас разумен. Разве что чертовски изворотлив.       — Кажется? — гипнотизируя её блестящими чёрными глазами, тихо перебивает её в губы и ещё тише, но так уверенно добавляет: — Мы же договорились — ты не мешаешь.       Она теряется, а Антонин тут же берёт её за руку и поднимает со стула, из-за чего Гермиона ощущает, как быстро кровь приливает к ногам и отяжеляет их, а завороженные глаза оказываются настолько близко, что от них не отвести взор.       Он некоторое время смотрит на неё как-то необъяснимо, а затем опускает ресницы, переводя взгляд на её губы, медленно вонзает ладонь ей в волосы и осторожно притягивает к себе.       Это кажется целой вечностью, прежде чем его губы снова прикасаются к её, дыхание обдаёт жаром и обволакивает чем-то тягучим и неукротимым, захватывает в плен и заставляет судорожно выдохнуть. Антонин ловит этот рваный вздох, едва усмиряя жадность, заключает в объятия и горячо целует, стремительно уводя ладонь к скулам, углубляя в более пылкий поцелуй, от которого у Гермионы подкашиваются ноги.       Это до безумия странно и даже невыносимо испытывать: ощущение, словно борются два существа, одно из которых чувствует всю чуждость и противоестественность, а другое поддаётся адреналину, затмевает разум и жаждет утонуть в чувственном захвате и манипуляциях до невозможности умелых губ, движения которых заставляют дрожать и плавиться. Она понимает, что способна чувствовать слишком многое, и довольно ярко, если это будет таким же нестерпимым, как боль, что она испытала, располосовывая руки, или таким же запрещённым, как полыхающий поцелуй с человеком, который за всё это время ни на один день не оставлял её одну, в то время как настоящая её любовь представления не имеет о ней и о её утерянных чувствах, предположительно согревая постель другой.       Антонин настойчиво делает шаг вперёд, заставляя Гермиону, не чувствуя ног, пятиться назад, пока не упирается спиной в комод и не вздрагивает от неожиданности, на что тот моментально сжимает её сильнее, разрывает поцелуй и жадно устремляется к скулам, страстно лаская их губами, спускается к шее и впивается в неё, ощущая, как задрожавшие ладони Гермионы осторожно упираются ему в грудь, сжимают рубашку и в то же время неохотно отстраняют.       — Антонин, я... — с придыханием шепчет она ему в волосы, распахивая глаза, что принимаются блуждать по потолку, ничего не видя перед собой, и шумно выдыхает ему в ухо, что сильнее распаляет его и заставляет с большей жадностью ласкать трепещущую кожу. — Подожди, Антонин...       Он душит её своим жаром, и голос тонет где-то в воздухе, сменяясь на судорожное дыхание, которое ещё больше добавляет огня ему в душу и заставляет губы буквально терзать тонкую кожу шеи, а пальцы — жадно и чувственно обхватывать её, рьяно блуждая в каштановых волосах и спускаясь к плечу. Она чувствует, как тело настигает предательская дрожь, пробивающая её насквозь, грудью тянется вперёд, запрокидывая голову назад, и ошеломлённо смотрит в потолок, очертания которого плывут перед глазами. Не замечает, как липкие пальцы неохотно разжимают помятую рубашку, тянутся к густым кудрям, вонзаются в них и лихорадочно сминают, отчего Антонин не сдерживает ошеломлённую улыбку, получив первый отклик, поднимается губами к мочке уха и зарывается в мягких волосах, прижимаясь к горящей щеке.       Он настолько горячий, что у Гермионы отпадает какая-либо здравая мысль, а тело стремится утонуть в жарящей ласке, которую не испытывало так долго, да и к тому же настолько страстную и проникновенную, что ни одна частичка кожи не хотела упускать возможность быть обласканной и истерзанной неповторимыми манипуляциями ловких губ и тёплых рук. Она ловит прикосновения жадно, натягивается как струна, желая сдержать охватившую дрожь, медленно закатывает глаза, теряя ориентацию в комнате, и сильнее сжимает густые волосы, будто это хоть как-то сможет привести её в чувство.       Каждый жаркий поцелуй как острый раскалённый нож, протыкающий её насквозь, заставляющий сходить с ума.       Каждый рваный вздох как долгожданный глоток воды в дьявольский зной, испепеляющий его, доводя до неудержимого безумия от жажды выпить её до дна.       Она снова приоткрывает глаза и видит размытое очертание потолка, а сущность, что испытывает противоестественность в происходящем, снова заставляет приоткрыть губы и севшим, почти неслышным тоном прошептать:       — Антонин, прошу тебя...       В этот раз он останавливается, неторопливо поворачивает к ней голову, оказывается в нескольких миллиметрах от её губ и заглядывает в глаза, а у неё всё плывёт и мир становится каким-то ненастоящим, в нём она остро чувствует, как её прожигает блестящий, сродни маниакальному взгляд, настолько зачаровывающий и одновременно пугающий, что все попытки остановить враз кажутся нелепыми и смехотворными. Она вздрагивает и сильнее прижимается к комоду, поясницей ощущая, как больно врезается ручка, а после не сдерживается и закрывает глаза, чувствуя, как тонкие пальцы настойчиво очерчивают контур её тела с плеча до бедра.       И болезненно стягивает живот, из-за чего Гермиона интуитивно подаётся вперёд, лбом упирается ему в щеку и приоткрывает губы в протяжном вздохе.       — О чём ты просишь меня?       Она чувствует, как его ладонь спускается ниже по юбке, неторопливо немного задирает её и прикасается к чулкам.       От тёплого касания её тело вздрагивает, а с губ слетает ошеломленный не то стон, не то вздох, складываясь в единственном, прозвучавшем как мольба слове:       — Антонин...       Он медленно проводит пальцами по чулку, устремляясь ко внутренней части бедра, из-за чего Гермиона вздрагивает сильнее, всё так же неотрывно смотрит ей в затуманенные глаза, склоняет голову к приоткрытым губам и томно произносит:       — Позови ещё раз.       Пальцы цепляют край чулка, проникают к гладкой коже, и Гермиона бездумно припадает ближе к груди, оказываясь крепко обхваченной твёрдой рукой и прижатой к ощутимо горячему даже из-под рубашки телу.       — Скажи, — ещё тише просит он, проводя пальцами по коже задрожавших ног выше, и та не сдерживает томный, почти неслышный стон, в котором слишком сладко звучит его имя.       Он закатывает глаза и тяжело выдыхает ей в лицо, ощущая, как сильно она сминает ему волосы, поднимается пальцами ещё выше и прикасается к намокшей ткани, вместе с Гермионой чувствуя невыразимую смесь дурманящих эмоций, которые так сильно удушают, что у них перехватывает дыхание. У неё подкашиваются ноги, и Антонин чутко улавливает, как она немного съезжает с комода вниз, бессильно разжимая пальцы в волосах и медленно опуская одну руку по его лицу, а другую — к плечу. Он придерживает её, поворачивается губами к открытой ладони, что скользит по его щеке, и захватывает кончики двух пальцев, обдавая их влагой и жарящим дыханием, из-за чего та всем весом наваливается на него и непостижимо теряется в физических ощущениях, испытываемых возбуждённым телом. Его пальцы одновременно проникают ей между ног, отодвигая намокшую ткань, и Гермиона издаёт протяжный стон, широко распахивая глаза и замечая перед собой только помятый белый воротник рубашки, из-под которого виднеется обжигающий участок шеи, к которой мгновенно хочется припасть. Её губы прикасаются и захватывают её, из-за чего Антонин сдавливает Гермиону ещё сильнее, склоняя голову набок, выпускает из губ её пальцы и лицом зарывается в пушистые волосы, рвано дыша ей в ухо и уверенно проникая своими пальцами к ней внутрь.       Она дрожит так сильно, что Антонин перенимает её дрожь, не улавливая больше ни единого препятствия к достижению желаемого, телом придавливает Гермиону к комоду и в ответ испепеляет губами шею, собирая в ней возбуждающую влагу. Она вцепляется ему в плечи, больно сдавливая их, соскальзывает губами с шеи, и Антонин мгновенно поворачивает голову и находит их, углубляя в горячий поцелуй, жадно проникая к ней и заставляя так же страстно отозваться, после чего через несколько мгновений резко высвобождает руки, хватает Гермиону, тащит на себя и заставляет развернуться к столу, угол которого тут же упирается ей в бедро. Пальцы вмиг находят застёжку за её спиной, быстро расстёгивают её, и ладони мгновенно раскрывают ей спину и стягивают платье вниз, высвобождая ту из рукавов, после чего Антонин заставляет её присесть на край стола и, разрывая поцелуй, в жадных касаниях губ опускается к шее ниже, увлажняя каждый участок кожи, что попадается ему по пути к стянутой бельём груди. Она роняет голову ему на плечо, закатывая глаза, и проникает к его волосам, принимаясь лихорадочно зарываться и сжимать их, а затем протяжно вздыхает, ощущая, как гибкие, ловкие губы находят её грудь и жадно обхватывают сосок, а горячие руки сильнее прижимают её к нему, заставляя выгнуться и невольно сдавить коленями Антонина.       Он жадно терзает и рыщет, каждый раз вызывая судорожный вздох, от которого сильно вздымается грудь, блуждает ладонью по всему телу и упивается сладостью запрета, на который оба решились, погибая в пылких ласках, умопомрачённые неукротимым возбуждением.       Антонин заводит руку ей за спину, смахивает стаканы и почти опустевшую бутылку огневиски, что валятся со звоном на пол, заставляет Гермиону опуститься на поверхность и нависает над ней, с ещё большей жадностью наслаждаясь её телом и прокладывая губами дорожку ниже, густыми кудрями щекоча живот, из-за чего Гермиона запрокидывает ноги ему на спину и одной рукой больно сдавливает плечо.       Сначала он резко задирает юбку и проникает пальцами к ней внутрь, высвобождая скопившуюся влагу, что вызывает сладострастный стон из уст Гермионы, затем принимается гладить и надавливать на клитор, ощущая, как та начинает подрагивать и сильнее сдавливать его ногами, а после поворачивает голову к её бедру, отрываясь от живота, и припадает губами к краю чулка, пальцами опуская его ниже и запечатляя на открывшихся участках кожи поцелуи. Она конвульсивно дёргается и выгибается от нахлынувших ощущений, чем пользуется Антонин и глубже вставляет в неё палец, вызывая неудержимую дрожь и томный стон.       А после всё превращается в какой-то хаос, в котором Гермиона не сразу понимает, что происходит, но так сильно сдавливает Антонина от неудержимого, плавящего, буквально сжигающего её огнём ощущения, что не чувствует ног, холодную поверхность стола под собой, совсем не приводящую в чувство, и издаёт гортанный всхлип. Мир бьётся на осколки и бросает её во что-то мокрое, тягучее и невыносимое, своим жаром захватывая, удушая и заставляя конвульсивно подрагивать, утопая в сладострастной пытке, которой подвергал мягкий язык, коснувшийся её промежности.       Её слишком быстро настигает истома, заставляющая метаться в сладкой агонии и буквально желать раствориться и прекратить своё существование, потому что выносить это было слишком жестоким и невообразимым, и она тянет Антонина за волосы на себя, добивается того, чтобы он снова навис над ней и улавливает его горящие пугающей жадностью глаза, из которых смотрел на неё самый настоящий зверь, приготовившийся полакомиться попавшейся в капкан добычей. Он хищно бросается губами к её груди, поднимается к шее, слабо покусывая кожу и слишком тяжело дыша, рукой стягивает с неё полностью платье, которое по ногам сваливается вниз, на пол, и коленом упирается в стол, притягиваясь к скулам, страстно целует черты её лица и находит мокрые губы, берясь пылко терзать их. Его пальцы вновь проникают к волосам, наматывают на кулак и тянут на себя, чтобы она села перед ним, чему легко поддаётся и выпрямляется, ощущая животом, как в неё упирается что-то твёрдое, а горячие ладони обхватывают её за спину и прижимают к телу.       Упругие утончённые губы Антонина страстно обхватывают её, дразнят, разрывают поцелуи и с большей энергией принимаются терзать вновь, разжигая внутри чудовищный костёр, который настолько сильно обжигает, что его приносящие томительную болезненность муки невыносимо терпеть. Ладонью Гермиона опускается вниз по рубашке, забирается под неё и находит налитый кровью член, сжимая его через чёрную ткань брюк, из-за чего Антонин напрягается и одаривает в губы томным рваным стоном, затем быстро расстёгивает пуговицу, избавляясь от тесноты, убирает колено со стола и притягивает Гермиону к краю, обхватывает за плечи, упирается членом ей в промежность, вызывая в обоих томительное предчувствие, и рывком входит внутрь, отворачивая голову в сторону и больно с жадностью сдавливая разгорячённое тело.       Оба одновременно судорожно всхлипывают, тяжело дыша друг другу в волосы, и Антонин на несколько мгновений замирает, предчувствуя, как невовремя накатывает пробивающая от нестерпимого возбуждения волна, влекущая за собой едва преодолимое желание тут же кончить. Он расслабляет захват, нежнее сжимает Гермиону и томно выдыхает ей в щеку, ожидая, когда истома немного отступит, затем находит её губы, улавливает шальной блуждающий чёрный взор и медленно принимается двигаться, со временем переходя в более ритмичные и ускоряющиеся толчки. Та обхватывает его ногами, скользит ладонями под рубашку и начинает жадно изучать незнакомое ранее тело, находя его слишком желанным и идеальным, сгорая в горячем поцелуе, всей своей сутью отзываясь страстным манипуляциям.       Антонин пододвигает её ещё ближе к себе, немного ускоряется, а затем сбавляет темп, превращая рывки в плавные и глубокие движения, от которых та немного отклоняется назад, разрывая поцелуй и роняя голову вниз, и чувствует, как тот языком начинает обжигать всё её тело: скулы, шею, ключицы, грудь, будто всю её впитывая в себя. Путаясь в пуговицах рубашки, она расстёгивает её, проникает к напряжённым плечам и больно сдавливает их, в унисон дыханию Антонина постанывая от глубоких движений, ощущая, как внутри всё невыносимо набухло, и трение вызывает слишком сладкую истому, чтобы не рухнуть в неё с головой.       Он снова поднимается к её губам, жадно обнимает рукой за утончённую спину, наслаждаясь её гладкостью, другой рукой обхватывает ниже и отстраняет от стола, на весу разворачивая и в два шага прижимая к стене, после чего продолжает неторопливо двигаться, чувствовать, как липкие ладони Гермионы поднимаются к лицу и волосам и начинают блуждать по чертам, остро реагируя на изменившуюся глубину толчков, которые стали слишком чувствительными, вызывая в ней томные стоны, что он ловит ртом, согреваясь в них. Её пальцы прикасаются к ровным губам, собирая влагу, и он тут же обхватывает их концы, мягкостью языка вызывая дрожь в её теле. Через миг она протяжно и громко стонет и с губ срывается его имя, произнесённое так тонко и горячо, что он выпускает её пальцы и припадает к сладким губам, медленно опуская Гермиону вниз и вытаскивая из неё член, после чего разрывает жаркое касание, резко разворачивает её спиной, хватая за запястья и прижимая их к стене, тут же обхватывает её ладонь и опускает её к промежности, вместе с её пальцами находит клитор и заставляет ласкать себя наряду с ним. Мгновенно Антонин прижимается сзади, свободной рукой обнимает, сжимает ей грудь и губами прикасается к выгнувшейся спине, покрывая жаркими поцелуями и наслаждаясь её гладкостью и белизной, напоминающей очень хрупкую фарфоровую статуэтку, которую необходимо сберечь, после чего заставляет Гермиону выгнуться ещё сильнее и входит в неё сзади, начиная размеренно двигаться, не прекращая тонуть во влаге, лихорадочно сжимая её тонкие пальцы, ласкающие себя, и оставлять невидимые следы сладких поцелуев на спине, полностью исследуя желанное умопомрачающее тело, которое ему наконец удалось заполучить.       Она слишком совершенна, чтобы это было правдой, и он сходит с ума от мысли, что смог достигнуть совершенства.       Ни одна девушка не была так желанна, как она — безумно холодная, как лёд, в повседневной жизни и ошеломлённо горячая, как лава, сейчас, в его руках.       Он упивается всем её телом и существом: каждым судорожным вздохом, сладострастным стоном, липким касанием, рваным движением, вдыхает аромат их мокрых тел и сгорает в неукротимой агонии сладости, подчиняя её своим манипуляциям, на что она отзывчиво потакает его желаниям. Вкус её кожи вызывает безумие, ощущение её горячего тела бросает в лихорадочную дрожь, а мысль обладания ею разрывает разум, обостряет инстинкты и превращает в неуправляемое существо, желающее вечность томиться в сумасшедших объятиях и ни на секунду не отпускать.       Он жадно рыщет всюду, испивая всю, но до сих пор не может утолить свою жажду. Острый слух, реагирующий на каждый стук её крови и пьянящий вздох, с наслаждением улавливает приглушённые стоны, направленные в стену, на которую она опирается ладонью и прижимается щекой. Руки страстно, на грани с болью сдавливают тело, будто готовятся растерзать её, а она так податлива и гибка, что из неё можно вылеплять разные фигурки.       И немного неумела, будто впервые испытывает настолько невыносимую страсть, что не знает, куда себя деть и как это обуздать. Всем нутром Антонин чувствует, как запредельно её сжигает от неукротимого, неугасаемого пламени, которое она не представляет как потушить, не понимая, что он утаскивает её в ещё более жарящий костёр, в котором она точно ощутит себя как в запертой клетке, пока не разыщет ключ, что приведёт её к желанному освобождению.       Гермиона так напряжена и затоплена в пёстрых красках его ласк, что не может спокойно устоять на ногах, проваливаясь в неподвластную ей бездну, из-за чего Антонин неохотно отстраняется от неё, разворачивает к себе, находя её припухшие губы, властно заковывает в объятия и заставляет пятиться к двери, ведущей в её комнату. Они пересекают порог, он толкает её на застланную кровать, сбрасывает брюки и распахнутую рубашку и магнитом тянется следом, полностью накрывая обнажённое тело собой, вновь входя внутрь и оставляя на коже лица и шеи ощутимые следы от жадных упругих губ, что неутолимо исследуют Гермиону всюду, абсолютно не насыщаясь обладаемым.       Его зацикливает.       Он снова оказывается на одной и той же дорожке пластинки, с которой не может сдвинуть иголку, не замечая вокруг ничего, кроме гортанных всхлипов, болезненного сдавливания его кожи на плечах и спине и блестящих умопомрачённых глаз, дико смотрящих на него из-под полуопущенных ресниц. Сама тьма очарованно следит за каждым его движением, пронзает насквозь и смиренно подчиняется ему, позволяя хотя бы сейчас поменяться местами и не гипнотизировать его, а, наоборот, быть в его власти.       Антонин двигается прерывисто и слишком чувственно, из-за чего Гермиона дышит рвано и тяжело, ощущая, как этим самым распаляет его ещё больше, и ещё сильнее погружается в мучительный экстаз, предчувствуя, что подступает к ней что-то необъяснимое, невыносимое своей тяжестью — то, что загоняет её в тупик и от предвкушения заставляет биться в конвульсии, выгибаясь сильнее к горячему телу.       Он слишком идеален, чтобы подумать о чём-то другом, кроме того, что ей выпала возможность понять, что такое идеал.       Ей не был знаком ни один мужчина, кроме единственного, и сейчас кажется ошеломительным то, что близость бывает другой — напитанной невозможной страстью, прожигающей её кожу, затмевающей сознание и мучительно пытающей чем-то запредельным, но слишком мощным, чтобы это стерпеть в себе. Незнакомые ранее пальцы невыносимо плавят её, жаркие поцелуи смертельно душат, судорожные сжатия ввергают в сумасшествие, и безумно хочется раствориться в скольжении их тел, погибнуть в любом горячем вздохе и сотлеть от мысли, что это всё неповторимое, наизнанку выворачивающее и всем нутром желаемое сполна достаётся ей.       Она чувствует себя самой лакомой добычей и совсем не против, чтобы хищник обглодал её так, как ему заблагорассудится, и он с неумолимой жадностью упивается ею, ловит лицом ладони, обхватывает губами пальцы, на сотню раз изучает её черты и фигуру, путается в шёлке её волос, гортанно дышит в её истерзанные губы и слишком часто прижимает Гермиону к себе, с каждым разом сильнее ощущая подступающую истому.       Её пальцы судорожно вонзаются в его беспорядочные волосы, отчаянно сжимая кудри, губы дрожат, разучившись вдыхать горячий воздух, и жадно ловят его тяжёлое дыхание — истома подступает, пугая своей мощью. Её бросает в адскую бездну, в лаве которой невозможно находиться, и она готова умолять сделать хоть что-нибудь, лишь бы невыносимая нега прекратилась и позволила ей расслабиться.       Гермиона опускает одну ладонь к мокрому плечу и со всей силы сдавливает, громко простонав от очередного толчка, ощущая, как Антонин вместе с ней начинает дрожать, не в состоянии больше удержать темп своих движений, превращая всё в неразборчивый хаос, в котором оба барахтаются и тонут в необъяснимых ощущениях. Он сдавливает под собой её так сильно, что не понимает, как она не крошится на части и не кричит от боли, а вместо этого издаёт безумный стон и сладким шёпотом начинает умолять прекратить горячую агонию, что заставляет её заживо полыхать, обхватывать ногами его тело, до боли вонзать ногти во влажную кожу и задыхаться в сладострастные губы, явно предназначенные для того, чтобы так жарко и умопомрачительно целовать. Она не понимает, насколько страшная и неконтролируемая волна настигает её, не знает, как это обуздать или сдержать, приглушённо кричит, лихорадочно зовёт его сквозь обжигающие поцелуи, и от томного и одновременно отчаянного шёпота, постоянно произносящего его имя, Антонин бесповоротно сходит с ума, погрязая в страстной истоме, следом за Гермионой обрушившейся на него. Её невозможно трясёт, настигающий оргазм заставляет выгнуться и как не в себе звонко простонать, и перед ошеломлённо распахнутыми глазами краски сгущаются во мрак и всё теряет очертания. Антонин позволяет истоме полностью накрыть его и следом за Гермионой кончает, снимая с себя невыносимое напряжение, даже не пытается унять дрожь, а интуитивно расслабляет объятия, опускается на кровать и тянет за собой Гермиону, жадно прижимая к себе и заставляя её перевернуться и оказаться на нём.       Подрагивая, она тяжело поддаётся, но оказывается сверху, он находит её губы своими и снова с жадностью награждает горячим поцелуем, мягко проникая ладонями в спутавшиеся волосы и заставляя поднять на него глаза. Они смотрят друг на друга несколько мгновений, после чего Гермиона чувствует, как незабываемые своей страстью, мягкостью и теплом губы растягиваются в озорной улыбке и дразняще обхватывают её, на что она прикрывает веки и позволяет целовать себя и блуждать горячими ладонями по её дрожащему телу снова и снова.       Ему безумно мало и он хочет ещё.

***

      Время за полночь, а ладонь уже который час беспрерывно блуждает по её оголённому плечу и спине, на которых время от времени остаются невидимые следы его тёплых ласковых губ, что не могут хотя бы ненадолго оставить её в покое.       Время за полночь, а в глазах ни намёка на сонливость, вместо этого лишь магнетическое притяжение к обнажённому, спрятанному под одеялом телу, что вместе с ним согревает смятую постель.       Гермиона лежит на боку к Антонину спиной, переплетая с ним ноги, подложив под щеку ладонь, и время от времени дрожит ресницами, приоткрывая от осторожных и укротимо жадных поцелуев глаза.       Они молчат до сих пор, общаясь лишь на языке тел и задумчиво пропадая в своих мыслях, в которых каждый не может выбросить друг друга из головы. Она остро чувствует его зацикленность на ней и ощущает, как сама отзывчиво потакает ему, тем временем предчувствуя в глубине души всю ту же мёрзлую пустошь, которую она точно собирается любой ценой искоренить и согреть.       Антонин был прав: она может чувствовать такие сильные моменты, пусть они всего лишь иллюзорно касаются её израненной души. И как же сильно вдохновляет мысль, что есть способы хоть ненадолго затянуть кровоточащую от бездушности рану.       Только сейчас она радуется, что не может что-то чувствовать, потому угрызения совести обходят её стороной. Вместо этого она закатывает глаза, живёт происходящим и впитывает в себя отголоски эмоций от касаний незабываемых губ и нежных ладоней, что не могут до сих пор насытить себя.       Ещё немного и Гермиона устаёт так лежать, медленно поворачивается к Антонину лицом, чувствуя, как он накрывает её рукой и с чувством жадности прижимает к себе, обдавая горячим дыханием щеку, затем находит её губы, умопомрачённо заглядывает ей в глаза, показывая опасный звериный блеск в своих, и медленно углубляет в поцелуй.       Этой ночью ей не вырваться никуда.       С этой ночи он не отступит от неё ни на шаг, потому что она просто обязана теперь принадлежать только ему.