Ты похож на кота...

      Возможно, он не рассчитал силу удара, но ведьма и так была стара, чего уж тут переживать. Капитан де Шатопер повел себя как настоящая тряпка, спешившись и подскочив к старухе, у судьи возник соблазн срубить эту пшеничноволосую голову. Щенок, что он мог знать о таких, как они? Опасные оборванцы, что заполонили улицы Парижа, грабят честных горожан и своими богомерзкими танцами смущают покой добрых христиан. Судья сплюнул. Капитан между тем приподнял сухонькое тело старушки, кажется, та все еще была жива. Внезапно её всю сотрясла сильная дрожь, и ведьма открыла фиалковые глаза, чей взгляд был устремлен прямо на Клода Фролло. Дрожащая рука наставила на верховного судью кривой палец. Разверзлись черные уста и полились из них нечестивые речи. Голос старой ведьмы напоминал хруст стекла, от каждого сочащегося ядом слова пробирал смертельный холод. Феб смотрел с ужасом на старуху, которую все еще придерживал сильной рукой. На остальных стражников было жалко смотреть: они, подобно трусливым овцам, сгрудились в одну трепещущую кучу. Один Клод с презрением внимал старой дуре, он слышал на своем веку множество проклятий, и ни одно не исполнилось, ибо что значат жалкие языческие угрозы для человека, осиянного истинной благодатью. Другие цыгане выглядели, как ни странно, довольными, они знали, что проклятья старой Гертрудис всегда сбываются. Этот жестокий человек, что фактически убил её, пнув тяжелым сапогом, сам не ведает, что его ожидает.       — Питаться будешь сорными крысами и ползать на брюхе по грязным лужам, тело твое будут рвать уличные псы, а глаза выклюют вороны, что живут на колокольне Нотр-Дама, — трещала старуха.       Судья закатил глаза.       — Капитан, заткните эту ведьму и вяжите остальных! — отдал резкий приказ Клод.       Ведьма резко замолчала, тело её выгнулось, мелко задрожало и вскоре обмякло, потрясенный Шатопер бережно положил старушку на камни мостовой. Вскоре он поднялся с колен и угрюмо велел схватить цыган. Феб многое повидал на своем веку: он воевал в Бургундии, видел кровь, слезы и прочие безобразия, чинимые в военное время, как мог капитан противостоял произволу и угару человеческой жестокости, но работать под началом судьи Фролло было выше его сил. Шатопер мог понять военное насилие, там порой иначе невозможно, они всегда жили в условиях либо ты, либо тебя, но зачем так зверствовать в мирное время? В прекрасном Париже он рассчитывал обрести покой, немного поправить материальное положение и завести семью. Но то, с чем приходилось сталкиваться — вся эта неоправданная жестокость, пытки, на которые любил посылать его смотреть судья, и почти фарисейская набожность, отвращали его сердце. Феб уже подумывал подать прошение об отставке, в конце концов, он владелец небольшого поместья на окраине Парижа, можно попробовать наладить там производство вина. Но встреча с красавицей Эсмеральдой спутала все планы. Вот это женщина! И шпагой владеет, и танцует просто божественно, и умна. Когда она разозлила судью, Феб понял, что должен оставаться на своем посту хотя бы для того, чтобы защитить её.       Судья наблюдал за Шатопером, не нравился ему этот вояка, слишком мягкий и тупой как пробка. Почему нужно объяснять этому великовозрастному детине элементарные вещи: желаешь навести порядок — придется запачкать руки! И откуда такая щепетильность в военном? Клод бывал на войне, ему было семнадцать лет, когда он, возвращаясь из Гаскони, где жила родня матери, в Париж, оказался в гуще битвы при Кастийоне. Из-за ошибки проводника он вместе с сопровождающим слугой оказался на поле боя. Ему, зеленому юнцу, школяру, пришлось орудовать шпагой, чтобы выжить. Отважного юношу заметили и представили маршалу Андре де Лавалю. Прославленный полководец смерил взглядом долговязую фигуру школяра.       — Как тебя зовут, юноша? — поинтересовался маршал.       — Клод Фролло, мессир, — ответил он, не отводя взгляда.       — Я запомню, — пообещал Андре де Лаваль.       И обещание свое сдержал, в 1468 г. когда Андре де Лаваль получил звание генерал-лейтенанта при Париже, он разыскал Клода Фролло, который к тому времени стал судьей в Парламенте. Лаваль принял его у себя, попенял на то, что он так и не женился, и намекнул на продвижение по служебной лестнице. Вскоре Лаваль представил Фролло королю, на следующий год он получил звание Верховного судьи Франции. Непонятно, чем мог понравиться королю молодой судья, но королевская милость осталась с ним на многие годы. Экстравагантные методы судьи, сыскавшие ему в народе славу чертового кума, пришлись по душе и Людовику XI, и его верному псу Тристану Отшельнику, который полагал, что если мужчина не боится крови, то он чего-то да стоит. Крови судья не боялся: он участвовал во всех облавах, тщательно готовил планы обезвреживания наиболее опасных банд. Войны, помимо разорения страны, привели к появлению прослойки обездоленных людей, которые, устремившись в города за неимением ничего другого, примыкали к разбойничьим шайкам. Клод методично и жестко давил их, но больше всего честный судья ненавидел цыган. Белые мавры, грязные оборванцы, чьи смуглые лица, казалось, были прямым подтверждением принадлежности их к каинову племени. Они попирали законы, они разжигали в других сластолюбие и опасную беззаботность. Горожане смотрели, как танцуют цыганские девки, а в это время у них уже срезали кошельки. Клод несколько раз добивался изгнания цыган, но те все равно возвращались. Что хуже всего, ненавистное племя навсегда соединилось с ним через его приемного сына. Воспоминание о Квазимодо отдалось досадой, мальчик становится неуправляемым.       Допросы схваченных цыган решено было провести завтра, следовало помариновать этих животных в холодном подземелье, где даже одна ночь способна вселить в человека безудержный страх. Распрощавшись с капитаном, судья горделиво направился в сторону своего дома. Тяжелые подковы его коня выбивали металлическую дробь, заслышав которую все спешили освободить дорогу. Не стоило злить этого черта, думали горожане, все знали, что Клод Фролло не ведает сострадания ни к кому. Судья не взирает на возраст, положение или пол, если ему кажется, что он действует в интересах правосудия. А между тем Клод всматривался в лица и темные переулки, которые проезжал, он все надеялся увидеть мелькание лиловой юбки или услышать козлиное блеяние. Где-то здесь прячется эта ведьма с жестокими зелеными глазами, с нежной золотистой кожей и самым волнующим запахом. Её волосы пахли ветром, лесом, тайной. Судья стиснул зубы, проклятая девчонка вздумала его дразнить, он помнил поцелуй, который она ему подарила. Невольно Клод потер кончик носа. Ведьма! Он сожжет её, отправит на славный костер из превосходного сухого хвороста, а после утопится в Сене. Пусть её поглотит пламя, а его — холодная вода, в их противостоянии не может быть победителя!       Дома он отказался от ужина и заперся в своей спальне, все здесь было по-монашески скромно. Узкая жесткая постель, столь же невинная, как и он сам, простой стол и стул, большое распятие на стене и камин. Клод Фролло придерживался мнения, что светским человеком он проживет до того времени, пока способен держаться в седле, затем примет постриг, он всегда был добрым христианином. Он не запятнал себя неправым судом, ибо искренне полагал, что действует по наущению Святого духа. Ни разу не возлежал с женщиной. Соблюдал все посты и не пропустил ни одну мессу. Клод готовил себя к монашеству всю жизнь, но для начала надо было покончить со всеми делами в миру. Он не знал большего счастья, чем молиться в тишине собора Нотр-Дам, и рассчитывал, что, когда придет время, со спокойной душой сможет оставить мирскую суету.       Но проклятая девка все испортила! Как же он её ненавидел, до боли в мышцах, до разбитых в кровь кулаков. Проклятая цыганка, развратная Мессалина, как смела она носить такой глубокий вырез, так что любой желающий мог полюбоваться на спелые, смуглые груди?! А её танцы! Эти прогибы в спине и вихляние бедрами, не говоря уже об оголенном животе, таком сладостном и влекущем! Клод был готов схватиться за оружие и разить всех без разбора, лишь бы никто не смел взирать на неё с вожделением и похабно ухмыляться. К счастью, ведьма пока затаилась. Но он еще её найдет — это дело времени. Вошел слуга с умыванием, судья яростно тер бледное лицо, вода приятно охлаждала пылающую кожу. Лакей был рад поскорее убраться подальше от преисполненного ненавистью судьи, какие же у него страшные глаза! Помолившись, Клод переоделся ко сну и лег на свою жесткую постель. Во сне он видел дивные груди Эсмеральды, к которым прижался лицом и о которые терся мордой, блаженно мурча. Почему мурча? Но тут сон стал совершенно непонятным.