Монетка в воздухе

Тсунаеши пять, и он откликается на «Тсуна». Он умен для своих лет. Энергичен. Самостоятелен. Он сам одевается и ходит купаться. Тсуна уже большой мальчик, старший брат, и он привыкает все делать сам. Он пока не силен в кандзи, но знает, как пишутся их с братом имена. «家綱» и «綱吉», Иетсуна и Тсунаеши. Светлая и счастливая веревки соответственно. Странный выбор, замечают взрослые, когда думают, что никто не слышит. Взрослые не знают, что на самом деле это описание как нельзя лучше подходит близнецам. Тсунаеши — счастливый, а Иетсуна — светлый. И связаны они намертво, захочешь — не отцепишься. Тсуна знает, он пытался. С братом Тсуны что-то не так. Брат Тсуны — неправильный, неуместный. Сломанный. Слишком острый, грубый, злой. Слишком страшный. Слишком умный. Когда Нана прибегает на детский плач, она видит Иетсуну, обиженно потирающего проступающий на лице синяк, и покрасневшего от злости Тсунаеши, так и не разжавшего кулак. Их мать не задает вопросов, ведь все и так ясно. Тсуна не пытается объяснить, ведь ему все равно никогда не верят. Следы рук на его горле не видно под кофтой. Жизнь идет своим чередом.

***

Когда близнецам исполняется семь, Иемитсу официально забирает Иетсуну с собой в Италию на обучение. Тсуна остается один. Как раз в это же время обычные, не особенные, мальчики идут в школу. Тсуна познает ад. Если раньше ему казалось, что хуже его брата в жизни проблемы быть не может, то теперь он осознает, как жестоко ошибался. Больно, когда тебя бьют ногами. Больно, когда все твои попытки вписаться в окружающий тебя мир выливаются в унижения и издевательства. Больно, когда «ответственным взрослым» на тебя в лучшем случае плевать, а в худшем те готовы добавить сверху за то, что прибежал жаловаться. Б о л ь н о, когда единственный близкий тебе человек умывает руки. Тсуне больно. Тсуна терпит. Тсуна проглатывает яд и рвоту; улыбается так, как когда-то делал его близнец — только лучше, убедительнее. Он вообще, как ни посмотри, лучше брата — каким бы никчемным уродом он ни был, по крайней мере Тсуна не псих. Он улыбается сквозь горечь и ненависть, сквозь синяки и переломы, сквозь «Сдохни уже, ничтожество» и «Лучше бы у меня был один сын». Он, может, и сам был бы рад такому повороту, да только Тсуна не собирается подыхать. Не здесь. Не сейчас. Не так. Сначала он заставит этих тварей подавиться своей кровью и наследием. К черту всех. Сдохните.

***

Спустя пять лет Нана наконец встречает дома своего блудного второго сына. — Как ты вырос, Иетсуна! — щебечет она, старательно игнорируя то, как его перекосило. — Как изменился! Оба ее сына сидят за столом, и женщина нарадоваться не может на то, с какой лаской и радостью Тсунаеши смотрит на брата. Старший изо всех сил давит улыбку, чтобы казаться приветливее. Младший же за вечер не проронил ни слова. Тсуна не знает, что сказать ему, незнакомцу с его лицом. Рад ли он встрече? Скучал ли он? Пять лет порознь тянулись так долго и мучительно, что он и забыл уже, каким тот был когда-то. Кажется, они часто ссорились? (помнит ли он, что они сде-) А потом Нана оставляет их одних, и Тсуна вспоминает наконец, почему они в детстве так плохо ладили. Вилка в ладони вообще освежает память и придает бодрости. Тсуна вскрикивает — скорее от неожиданности, чем от боли — и недоуменно сжимает окровавленную руку, отмечая краем сознания, как странно ощущается металл в сокращающейся мышце. И пока он отрешенно пялится на брата, проигрывая в голове годы лжи и насилия и пытаясь понять, чем мог его спровоцировать, тот продолжает сверлить его все тем же пустым, голодным взглядом. Вечером Нана отправляет их спать в одной комнате, наказывая присматривать друг за другом, ведь они оба такие «неловкие». У Тсуны нет ни физических, ни моральных сил объяснять ей, насколько она не права. — Какого хера?! — шипит Тсуна, потому что сейчас они одни и стыдиться некого. — Ты совсем ебанулся? — А что такое, братик? Младший округляет глаза с такой искренней детской непосредственностью, что Тсуна хочет съездить ему по лицу. — Ты не рад меня видеть? А ведь я так скуча-а-ал! — сладко тянет он. — Но ты молодец, что ничего не сказал. Эта тупая сука тебе все равно не поверила бы. Тебе вообще никто никогда не поверит. О, нам вместе будет так весело! Больная мразь едва не постанывает от удовольствия, до хруста сжимая его запястья, а Тсуна вдруг понимает, что задыхается. Задыхается от несправедливости, беспомощности, отчаяния. От чужой воли, пропитавшей комнату, въедающейся в каждую клетку, подобно распыленной в воздухе кислоте. Как полный идиот, он надеялся, что встреча с братом как-то ему поможет. Что найдется хоть кто-то, кому на него не плевать. В каком-то смысле его надежды сбылись. Иетсуне действительно не плевать. Вот только от этого гораздо хуже.

***

Тсуна привыкает. Он вообще всегда быстро ко всему привыкал. Когда тебя кидают в воду, ты либо плывешь, либо тонешь. Нет, он все равно тонет — в основном метафорически, хотя больше он с братом в бассейн ни ногой — но выбитый чужими костяшками урок прочно закрепился в подсознании. «Если дернешься — получишь больше.» Вот только Иетсуну это не устраивает. Ему не нужна покорность, с которой он позволяет брату истязать свое тело. С каждым отрешенным взглядом, каждым податливым кивком и проглоченным криком удары становятся яростней, а язык — острее. Он бы и рад сопротивляться. Лежа ночью в кровати, зажатый между стеной и вцепившимся в него мертвой хваткой братом, все, о чем он может думать — это желание придушить того подушкой. Слушать, как затихают сдавленные хрипы. Смотреть, как обмякнет уже безжизненное тело. Подержать его так еще несколько минут для верности, а потом схватить за волосы и бить головой о стену. Бить, пока кровь, и кости, и ошметки мозгов не размажутся по всему гребанному полу. И нассать на утырка — просто так, для души. А потом пойти в ванную и вскрыться, ибо знать, как поведет себя мама, нашедшая их утром в таком состоянии, он совершенно не хочет. Вот только как бы Тсуна об этом ни думал, как бы сильно ни желал отомстить, они оба знают: не сделает. Кишка тонка поднять руку на брата. Тсунаеши, как показала практика, слабовольный. Зато «счастливый».

***

Тсунаеши брата недооценил. Он думал, что уже сдался. Что больше ломать в нем нечего. Но они же близнецы, они же единое целое, две половинки друг друга. Они знают друг друга так, как не знает никто другой. Конечно, только Иетсуна смог найти в нем что-то о чем не знал он сам. Что-то, что еще можно было спасти. Конечно, он выдрал это с корнем. — Ты такой красивый, когда плачешь. — мягко, ласково шепчет брат и убивает его. Медленно, но верно. С каждым вырванным вздохом, с каждым нежным прикосновением. Иетсуна улыбается своей теплой, пустой улыбкой и жрет его, обгладывает до костей, а голод в его глазах и не думает уменьшаться. — Я так люблю тебя, знаешь? И это нечестно. Нечестно, грязно, больно-больно-больно, и ему так хочется в это поверить. Тсуна хочет хоть на секунду закрыть глаза и оказаться в мире, где его жизнь не похожа не беспробудный кошмар. Представить, что его хоть раз в жизни касаются с заботой. Что кто-то действительно его хочет. Но брат не дает отвести взгляд, не дает забыть, с кем он и чем они занимаются. Свободной рукой он держит его за горло — и то, что Тсуна находит утешение в знакомом жесте, едва ли не более унизительно, чем вся ситуация в целом. Иетсуна — единственный, кто его хочет. Единственный, кому он хоть сколько-то нужен. И это осознание приносит больше страданий, чем все известные ему пытки. Рука на его горле сжимает сильнее, и в глазах Тсуны начинает темнеть. Он кончает, и все, что он видит перед собой — довольное лицо брата, очевидно нашедшего себе новое развлечение. Тсунаеши больше не хочет мстить. Он просто хочет сдохнуть. А вскоре близнецам исполняется четырнадцать, и в их город приезжает Реборн.