Он смотрит

Аннушка стоит на пороге его комнаты, молчит и выглядит при этом непривычно смущенной. В его комнате очень чисто, почти стерильно даже, никаких разбросанных по углам носков — она с любопытством оглядывается и вслушивается в плавную французскую песню, что граммофон выцарапывает со старой пластинки. Музыка завораживает, гортанные звуки дрожью бегут вдоль позвоночника — она забывает, где находится. — Аннушка? Его голос выводит её из пугающего состояния транса, но она с трудом вспоминает, зачем пришла — кажется, дедуля просил что-то передать про заканчивающуюся в холодильнике кровь. Вместо этого она вдруг просит: — Научи меня французскому. Жан, если и удивляется, то не подаёт виду. Покупает ей несколько учебников и просиживает с ней вечера, ставя звуки и дотошно выдавливая из неё спряжения. У Аннушки от французского болит горло и голова, но слова так легко ложатся на слух, что она упрямо ломает язык под его улыбающимся серо-зелёным взглядом. Они как-то всё раньше начинают возвращаться с работы, спеша на эти свои тихие вечера, а дед Слава всё чаще уходит из дому на вечерние прогулки, оставляя их картавить вдвоём. Они читают отрывки из Гюго, пытаются уловить ритм в Цветах зла и вальсируют под Мирей Матье — Аннушке так нежно, она склоняет голову на его тонкий кашемировый свитер, и вальс плавно переходит в обычный медляк — такой глупый, до простоты наивный, но нет ничего лучше, чем стоять в его объятиях, плавно покачиваясь, и вдыхать можжевеловый парфюм, французский до последнего носового звука. — Si tu pouvais lire dans mon coeur, tu verrais la place où je t’ai mise, — шепчет ей Жан, и она понятия не имеет, что это значит, но сердце почему-то сладко щемит. Аннушка улыбается, кончиками пальцев читая в его глазах тепло, и несмело целует его обветренные с войны губы. — Le seul vrai langage au monde est un baiser, — сообщает она, а он смеётся её слишком твёрдому эль и недостаточно открытому о, но хвалит за старательность и целует в ответ. Целовать на французском Аннушке нравится куда больше.