Он смотрит

А звери мои ночью, рвут кожу и плоть в клочья. И каждый их клык заточен. Играют на струнах жил. — Джио Россо

Аннушка так долго цепляется за обрывки своей человеческой жизни, что это почти забавно — и бесконечно печально, конечно. Ей совсем не хочется умирать под военным небом и перекрёстным огнём, но и жить вечно, слыша мысли, зная все потайные желания каждого живого существа рядом с ней, жить вечной красавицей и платить за это кровью других людей невыносимо. А крови хочется, всё естество требует разорвать пульсирующую жизнью синеватую артерию, когда она, улыбаясь, соглашается на свидание, когда проезжает, как нормальный человек, на автобусе три остановки до дома, когда красит волосы в блонд, словно надеясь душу сделать такой же светлой. Жажда душит её по ночам, Аннушка сбивает одеяло в ногах, бьёт кулаком по подушке и хрипит от боли, которую причиняют ей её собственные демоны, раздирая внутренности. — Как ты с этим живёшь? — глухо шепчет она, когда он присаживается на её постель, уставая напряжённо вслушиваться в редкие всхлипы, разрубающие ночную тишину. Жан гладит её по плечу и размыкает губы, желая сказать что-то утешительное, но слова не идут, так что он просто сидит рядом, терпеливо ждёт, когда она немного успокоится. Аннушка постоянно мёрзнет, не может отогреться с войны — он как никто знает, что такое часами сидеть на студёной земле, ожидая чего-то, чего угодно, спасения или смерти, но живя только одной лишь мыслью о конце этого вечного кошмара, который никто не хочет прекращать. — Мне холодно, — Аннушка сжимается в комок и утыкается лбом в его тёплую ладонь. И Жан, вздыхая, забирается к ней под одеяло, плотно сжимает её, такую крохотную, недоедающую на войне, в своих огромных руках, чувствуя, как под его пальцами по её телу разбегаются струйки тепла. На утро их находит Ольга и ожидаемо шипит что-то злобно, проклиная, обезумевшими колдовскими своими глазами глядя на Аннушку — Жан боится, боится того, что той в голову прийти может, и уводит её быстро. Они долго говорят, кричат, она даже плачет, пока он неискренне пытается убедить её в том, что между им и Аннушкой ничего. Ольга не верит и уходит, Аннушка выглядит виноватой и бродит по квартире бледной тенью, не зная, что сказать. У Жана душа скребётся по рёбрам, но не плачет, словно у неё не отняли кого-то, а кого-то не дали, скребётся, зудит, п р о с и т. Жан качает головой — что за наваждение, ему триста лет, и не знал он раньше, где эта самая душа находится. Сердце — знал, видел, чувствовал, чужие даже в руках держал. Его сердце любило, ненавидело, теряло, находило, плакало и разбивалось. Но душа — всё нутро — не тянулась никогда ни к кому, кроме этой болезненно-хрупкой вечно ледяной девочки. Он уступает. Учит её рассчитывать, пить кровь дозированно, отмечать точную, необходимую ей порцию. Он лично следит за тем, чтобы в бутылках была только свежая и донорская — добровольно отданная так, чтобы никто не страдал, чтобы её душа перестала кровоточить. Жан глядит на неё с облегчением, видя, как она понемногу учится жить заново, как осторожно, боязливо принимает себя и свою новую природу, и как всё чаще просит его отогреть, даже если уже не мёрзнет. Он обнимает её осторожно каждую ночь, и убеждает себя, что ничего в этом нет — Аннушка просто нуждается в нём остро, а он… Он нуждается в ней не меньше. Отпусти своих демонов, — думает Жан, когда горько-сладко целует её, а на самом деле лишь надеется, что она сможет укротить его. Ольга во всём была права.