Трещины

Его утро было таким же, как и всегда. Никакого солнца, запаха свежей выпечки с кухни или свежего порыва ветра из легонько приоткрытого окна – настоящего окна у Бруно попросту не было, лишь нелепо приколоченные к стене дырявые шторы, старающиеся исправить ощущение деревянной клетки без единого входа и выхода. Где-то за стеной был слышен мерзкий, противный звук дождя, упорно долбящий по земле и ушам, эхом по тихой импровизированной комнате разносясь. Первый вздох после сна – сухой, вымученный, словно спал несколько суток. Непривычно холодно. Заворачиваясь в давно затёртое до дыр одеяло, Бруно думает, что ему все-таки нужно было нарвать трав и пить те успокоительные настойки, рецепты которых он вычитал в какой-то весьма сомнительной книге. Быть может, тогда бы он мог нормально спать. Глаза болят. Бруно хочется резко и громко прокашляться, но тогда его точно кто-нибудь услышит. Вместо этого – слабое движение рукой в поисках старого кувшина на полу с уже знатно помутневшей водой. Любой другой на его месте скривился бы, но выбора у него уже на протяжении девяти лет никакого не было. Почти юбилей. Жадный глоток, второй – по лицу мелькает тень усталости. Бруно открывает глаза, но видит перед собой лишь сплошную пелену дыма. Навряд ли пожар, так как мутно, как всегда, лишь у него в глазах. Он уже давным-давно не видит мир чётким, ясным и настоящим. В ногах сонно шуршат крысы, почуявшие пробуждение хозяина. Часть из них моментально спрыгивает с кровати, разбежавшись кто куда, часть – остаётся. Серые, рыжие, чёрные, пятнистые – казалось, у него уже настоящая коллекция. Какая нелепость. Бруно с детства боялся и ненавидел крыс. И почему вместе со своим даром он получил именно их? – Hola, Бланка, – хриплый, словно старческий, голос Бруно заставил одного из оставшихся зверьков встрепенуться и резким прыжком приблизиться к протянутой руке. – Уже стащили себе что-то? Почему ни чёрного кота или какого-нибудь ястреба? Белая крыса, названная Бланкой, привычно дёргает усами, стреляет глазами-бусинками по сторонам и тыкается мокрым носом в жёсткую ладонь. Всё просто – большего он просто не заслужил. Руки у Бруно сухие, мозолистые, высохшие от времени. Животное тыкается во второй раз и ныряет куда-то под рукав, тут же пропадая из виду. Тени сползаются из углов, а черты его лица заостряются. Около полудня мужчина всё-таки заставляет себя сделать хоть что-то. Он встает, дрожа от холода, накидывает на плечи выцветшее пончо и, тихонько скрипнув досками, выходит ровно в центр комнаты. Зачем? – непонятно. Ледяной воздух из-под пола немного приводит его в чувство, но не настолько, чтобы привести в порядок мысли и собственную голову. Треснутое пополам зеркало в дальнем углу, казалось, глядело на него с тоской. Бруно морщит нос. Он помнит себя молодым, пока ещё видения – кошмары самые настоящие, предательства, измены, смерти соседей, знакомых, девчонки, что ему нравилась когда-то – не до конца свели его с ума: не красавец, конечно, не жених завидный, но хотя бы не тот бледный призрак, что сейчас перед зеркалом встал. Бледная кожа, свалявшиеся в колтуны некогда мягкие и, практически, – он права не имел применять к себе это слово, но сёстры когда-то говорили о нём именно так – роскошные волосы, уже изрядно отросшая борода, распухшие от вечного недосыпа глаза и чёрные, будто две глубокие могильные ямы, мешки под ними. Чёртов дар человека в нём измучил, чувства и эмоции все извел, а собственная семья добила, без жалости, без сожаления, как змее полудохлой, палкой в районе шеи ударенной, голову отрезают, так и ему – только он и после отрезанной головы ходить по земле не перестал, отвращение у самого от себя вызывая. Каждый божий день Бруно глядит в зеркало и не видит там совершенно ничего хорошего. Жалкий трус – шипит подсознание, ядом расплёвываясь во все стороны. Он не может с ним не согласиться. За стеной слышатся первые шаги и тихий голос Джульетты, приветствующей Каситу. По лицу Бруно пробегает трещина – такая же длинная и глубокая, как и на зеркале – и кривит его губы в страшный излом, полный смутной досады и муки. Обиды и грусти в его лице не было уже лет как пять, ведь такие эмоции легко сжирались внутренней пустотой. Он никогда не думал, что, зайдя на кухню, так же сможет кому-нибудь сказать «доброе утро» с такой же теплотой и нежностью, как это делала его сестра. Даже, банально, дому. Бруно заламывает пальцы, назад пятится, с трудом нащупывая кресло. Настоящая, огромная, исполинская трещина расползается уже в груди. По спине – неприятные мурашки. Он никогда не верил, что для кого-то это житейская норма. Возвращается Бланка, приведя с собой ещё несколько крыс. В зубах –зачерствелая корка пшеничного хлеба и шкурка от банана. Бруно был благодарен. Не хотелось вновь до ночи сидеть абсолютно голодным на одной грязной воде. Мужчина почти забыто улыбается одними уголками не_зелёных глаз. – Gracias, – шепчет едва ли слышно, легонько касаясь пушистого загривка. Единственное тепло. – Милая, ты останешься? Крыса в ответ лишь вновь тыкается носом и убегает. Ответ – отрицательный. Ничтожество. Вторая трещина. Закладывает уши: достаточно, чтобы не слышать шороха крыс и звуков просыпающегося дома, но недостаточно, чтобы заглушить шум дождя. Дождь в Энканто, на самом деле, был довольно редким явлением, но когда уж он начинался, то мог продолжаться неделями. Ближе к ужину Бруно слышит свою солнечную, бесконечно яркую сестру, говорящую что-то про Гузманов – видел ли он что-то про них в своих видениях или нет? – и смех. Смех собственной матери, что обычно никогда не смеётся. На своё восемнадцатилетние Пеппа впервые видит самое страшное событие в своей жизни: её брат, спрятавшись возле кузницы от всеобщего праздника, плакал. Её единственный, самый родной брат. Самый равнодушный, как все думали. Тот, кто никогда не реагировал на подколы сверстников, прятал глаза и лишь смущённо улыбался, стараясь заслужить хоть какое-то одобрение матери – плакал. Тот, кого Альма одаривала лишь ледяным взглядом, а не лёгким похлопыванием по макушке, как её или Джульетту. Именно тогда она поняла, что все они – все, до единого – чёртовы глупцы. Бруно был одинок. Он был одинок до дрожи во коленях, до расцарапанных в кровь ладоней, что он вечно прятал за длинными рукавами, посинения пальцев и такой отчаянной боли в глазах, что хотелось умереть на месте. Ему никогда не нужен был его дар, община и даже само Энканто. Не нуждался он и в этом псевдо-общении раз в неделю, когда наконец вылезал из своей башни. Ему нужна была любовь. Пеппа в тот день не просто уходит, Пеппа сбегает, так и не обняв его. Она сбегает, так и не рассказав ни Джульетте, ни матери, ни Бруно что она видела. Она старается не рассказывать об этом даже самой себе. Бруно ломается. На колени падает, за свои не по возрасту волосы хватаясь, – хочется буквально орать во всё горло, но ведь его обязательно услышат, поэтому хоть рот для крика и раскрывается, но из него не вылетает ни звука. Голова идёт кругом и, одновременно, раскалывается. Бруно бежал так быстро, как только мог. Будто бы он больше не был изгоем, не было вовсе тех последних лет, не было трещин на зеркале, стенах и его лице, крыс и криво приколоченных занавесок. Были лишь знакомые с детства деревья и тропинки, которые сами ложились под ноги, были светлячки от смеха в глазах Пеппы, тёплая рука Джульетты на плече, улыбка матери, было щекотливое чувство погони и лёгкие, мерные капли дождя на лохматой макушке. Но – земля под ногами скользкая и мокрая; давно уж не родная и тёплая. Он сбивается – удар о какую-то корягу вперемешку с задыхающимся кашлем. К лицу всякие ветки и мелкие камни липнут так же хорошо, как и к ногам. Бруно зарывается рукой куда-то в грязь, глаза закрывает, полной грудью вдыхая запах мокрой травы. Он так устал. – Мама, – обжигающие, будто огнём, дорожки по щекам. – Мама, Dios, я так хочу домой. Дождь усиливается. Ему больше не хочется просыпаться.

***

Долорес на втором этаже Каситы подскакивает от далёко знакомого крика и судорожно оглядывается.