La corrispondenza

***

      День Лиама не задался с самого утра.              Ночью он спал плохо, постоянно ворочался. Ему снились непонятные сны: сначала холодные, пустые коридоры поместья, по которым он бродил будто в бреду, словно в поисках чего-то, потом – Берт, о котором он не вспоминал с той ночи, когда писал Селене письмо. Он отчетливо запомнил черное жабо на его шее, разбитую губу и бледные руки, перепачканные маслом.              Все это показалось ему странным.              И как бы он не лавировал между бредом и реальностью, пытаясь отогнать эти картины перед глазами, он все время возвращался туда. Коридоры, увешанные портретами людей, длинная, винтовая лестница, ведущая в холл. Его преследовало странное ощущение, что он уже… был там?              Когда прозвенел третий будильник, он кое-как смог открыть глаза. Сначала даже не понял, проснулся ли. С усилием сел, схватился за голову, пытаясь прийти в себя. Когда он увидел, что до начала занятий у него оставался час, подскочил в ванную и в жуткой спешке начал собираться.              Уже в метро Лиам вспомнил, что не успел выпить утренний кофе. Не то чтобы это как-то спасло ситуацию, но у него хотя бы было бы время проснуться. Он вообще не очень любил спешку: иногда по утрам жизненно необходимо время, чтобы подумать. Особенно в такое утро как это.              Вагон был почти пустым. Он отстраненно прикрыл глаза, скрываясь от слепящего освещения, откинул голову на поручень. За окном этим декабрьским утром потихоньку светлело. Небо было серым и низким, будто давящим на землю. Городской пейзаж за окном сменялся с пугающей скоростью.              «Может, снег… возможно…»              Лиам знал: у снов был привкус. Не у всех. Но у особенных и жутко странных он был точно. Иногда он просыпался утром резко, неожиданно и чувствовал себя, будто это был вовсе не он. Еще и что-то смутно знакомое во рту, на языке, что он так и не мог вспомнить. Но будоражащее сознание еще несколько дней и ночей.              Наверное, поэтому он чувствовал себя так… плохо?       На работу он, разумеется, опоздал. Но своей лекцией был доволен. Студентки застенчиво захихикали, когда он ворвался в аудиторию весь красный от спешки и растрепанный. Извиняющийся. И когда занятия закончились, они все хором поздравили его с наступающими праздниками, оставив на преподавательском столе небольшой презент.              Он ведь и совсем забыл, что сегодня было тридцать первое декабря.              С тех пор, как он переехал в Германию несколько лет назад, Новый год Лиам не праздновал. Он либо засиживался на работе, пытаясь разобраться с проектами и планами на будущее, либо сидел в каком-нибудь в баре. Как он потом понял, многие немцы так и справлялись: они собирались небольшими группами в каком-нибудь заведении, выпивали, успевая параллельно знакомиться с другими посетителями, и отмечали. В основном же, конечно, это был семейный праздник.              Праздник не для Лиама. Но на работе его поздравляли исправно, хоть он так и не смог избавиться от сквозящего американского акцента.              Переваривая все случившиеся с ним утром, прийти в состояние порядка он смог только в своем кабинете.       

      «Ведь если представить рассудок как сознание, способное…»

             Лиам тихо выругался. Задумчиво положил голову на сцепленные в замок руки, нахмурился в попытке подобрать слово.       

      «… способное… создать понятие…»

             Работа больше не шла. Он уже не чувствовал себя таким потерянным как утром, но стоило действительно взять перерыв. Пройтись. Он и так разобрал большинство своих планов на ближайшие пару месяцев: несколько выставок, покупка недостающего антиквариата. Еще и эта статья на конференцию, которая никак не хотела быть дописанной…              Иногда у Лиама действительно были дни, когда он не мог выжать из себя ни строчки. А если и получалось, то они вмиг казались ему бессмысленными и несуразными, недостойными внимания. И он переписывал и стирал, переписывал и стирал, пока полностью не отчаивался во всем этом…              «Ничего удивительного, что Тимман так хорошо писал», - ненароком подумал Лиам. – «Всем известно, что он пил и к тому же жил во Флоренции».              Прогулка за вином должна была немного освежить его голову.              Когда он возвращался к себе, университет уже опустел. В его кабинете, освещаемом только небольшой настольной лампой, было тихо, и только шум стационарного компьютера выдавал его. Доставая бокал из маленькой угловой тумбочки, он невольно подумал, что теперь у него действительно было все, что нужно было бы для работы: вино, компьютер и уже более-менее светлая голова.              Еще он неожиданно подумал о том, что кабинет и правда становился ему больше домом, чем местом работы. Он принес сюда все, что могло ему понадобиться: книги, плед, небольшой магнитофон с дисками, которые он когда-то собирал, пару картин и даже запасной костюм с галстуком на непредвиденный случай.              И Селена тоже была тут, в его «доме». И как ее не могло быть здесь? Ведь именно в этом месте они общались больше всего, именно здесь они обменивались всем, что происходило с ними. Здесь даже были вещи, которая она присылала ему. Лиам частенько получал небольшие посылки на почту. Для того, чтобы ощущать ее присутствие, ему не нужно было многого.              Например, маленькая кофейная кружка. Зеленая. Она прислала ему ее после того, как разбилась его предыдущая. Или же свечки - ароматизированные, в подсвечниках. Высокие, низкие, толстые или тонкие. Но обязательно зеленые. Он любил зеленый цвет. Иногда, когда он засиживался в кабинете, он поджигал их, и от них исходил какой-то странный, будоражащий аромат, который он не так и смог определить.              Но в посылке могло так же быть ее белье.              Это был вечер. Он по обыкновению сидел в баре, предаваясь мыслям под медленный женский джаз. Просто излишек вина и вопрос о том, какого все-таки цвета белье она тогда надела. Было самонадеянно думать, что она ответит на этот вопрос. Но через пару часов она все-таки прислала:              «Очень сложно описать этот цвет словами. Что-то между темно-салатовым и изумрудным. Думаю, тебе стоит увидеть это самому».              Через несколько дней ему прямо на работу пришла посылка. Он помнил запах сладких духов, когда прикасался к ее лифу губами, и собственное внезапно возникшее возбуждение.              От самой мысли о Селене ему становилось волнительно.              Лиам запомнил ее голос: размеренный, от слез надтреснутый и немного хриплый, но не лишенный стальных ноток. Даже местами возбуждающий сознание. Он не смог удержаться от молчаливой паузы: настолько не ожидал ее услышать, что просто потерял возможность говорить.              Да, кабинет действительно стал его домом. Ведь именно здесь они были вместе постоянно. Но не только. Бывало, он писал ей во время командировок, сидя в аэропорту, во время выступлений на конференциях и даже обедая в парке. А она отвечала ему во время совещаний и каких-то деловых встреч. Несмотря на шестичасовую разницу, было во всем этом что-то…              Он допил бокал одним глотком, прошел к окну. Маленькие-маленькие снежинки закружили в воздухе по затянутому, грузному небу. Это был первый новогодний снег в Берлине, который ему удалось застать. Предыдущие года погода была спокойна, учитывая, что из-за температурных особенностей снег вообще был здесь редкостью.              Лиам оперся о стекло рукой, положил на него голову. Он все еще думал о том, правильным ли было решением рассказать о Лилит. Никому он еще так подробно не описывал свое горе и обиду. Не хотел. Отец и так знал все без слов, а остальные… Они ведь попросту не имели значения. А Селене он захотел рассказать все. О каждом шраме, о каждой его слезинке. Почему? Потому что их разделяло время и расстояние, и она точно не увидела бы его слез? Или из просто человеческого эгоизма? Из вопроса о том, что ему просто-напросто станет легче?              Он подошел к рабочему столу. В кабинете уже было достаточно темно. Налил вино в бокал, прошел с ним обратно, встав к окну. С минуту он разглядывал вид, отметил, что к мелкому снегу, кажется, прибавился еще и дождь. Было так тихо, что он не слышал даже биения своего сердца.              - Потому что… - Лиам решил проговорить это вслух, почти шепотом, - потому что я хотел, чтобы она знала о моем прошлом. Все женщины, которые имели значение в моей жизни, знали его.              Да… Она действительно теперь была его жизнью. Каждый раз открывая вкладку с сообщениями, ему казалось, что одна крохотная синяя бабочка взлетала в его животе и начинала биться о ребра. Это чувство посещало его постоянно. Он помнил, как изредка краснел, когда их общение переступало тонкую, почти незримую грань приличия, как его охватывало странное для него возбуждение, и когда она (обычно по вечерам), выпив пару бокалов, ломала любые условности в щепки.              Вселенная смыкалась до размеров одной женщины. Наверное, она и сама была ею.              После смерти Лилит ему казалось, что его сердце превратилось в кусок замороженного мяса. Посиневшего и сморщенного. Такого, какое покупали на рынке по праздникам для какого-нибудь экзотического блюда, но которое никто не мог приготовить. Оно будто с хрустом сжималось и разжималось на тарелке, пуская сок.              Лед тронулся годами позже, когда он только начинал работать в университете. Вкус жизни и гормоны только возвращались в голову. Его в качестве куратора отправили на научную конференцию с будущими выпускниками в Нью-Йорк. Мероприятие обещало быть масштабным и жутко помпезным, от университета выдвинули самых одаренных студентов, мечтавших продолжить исследовательскую деятельность в области искусства. Он тогда и сам мало чем внешне отличался них, в коридорах его часто путали с заблудившимся пятикурсником.              Выступили они отлично. Настолько хорошо, что доклады многих из его студентов были напечатаны в американском научном сборнике. Тем же вечером они собрались в небольшом ресторанчике, чтобы отметить успех. Одна из выпускниц, полячка по имени Анна, весь вечер не спускала с него глаз. И когда они все (разумеется, только с его разрешения) изрядно выпили, она бесстыдно, но с хитрой улыбкой завалилась к нему в номер.              Он не должен был этому потакать. Но не смог.              Она ушла под утро, оставив ему свой номер телефона на прикроватной тумбочке, растрепанная и по-деловому серьезная, а он чувствовал себя еще более опустошенным и равнодушным. Всю ночь он не мог закончить, а она нагая от переизбытка чувств все курила и курила, раскинув светлые волосы по подушке. Как Лилит любила когда-то. В следующий раз они пересеклись на выдаче дипломов, и ее пронзительный взгляд все еще говорил ему о многом.              Это была первая женщина, которая коснулась его после похорон. То, что происходило с ним позже, уже казалось мелочным и не достойным внимания.              Из мыслей его вырвал робкий стук в дверь.              - Ох, прошу прощения…              Лиам медленно повернул голову, отодвигаясь от окна. В дверях стояла Мария, нервно поправляя съезжавшие круглые очки с переносицы. Она мельком окинула кабинет быстрым взглядом, на секунду задержавшись на его руках. Раскраснелась.              - Я помешала вам?              Голос от долго молчания немного охрип.              - О нет, что вы! Я почти закончил…              Мария аккуратно прикрыла дверь, выходя из полумрака. Нервно, не смотря на него, направилась к столу, поставила тарелку, что прятала до этого в руках.              - Это вам, мистер Солсбери. Яблочная шарлотка. Я правда старалась… Хотела поздравить вас с праздником.              Лиам вздрогнул, не смог сдержать немного растерянной, но теплой улыбки. Он и правда не ожидал, что она решит вот так вот зайти. Он взглянул на часы: уже было семь вечера, весь персонал должен был разойтись по домам.              Когда он только и смог, что благодарно посмотреть ей в глаза, Мария просияла:              - Ну вот… наконец-то вы улыбаетесь! Это такая редкость, мистер Солсбери.              - Мария, - Лиам не смог сдержать еще одну, уже веселую улыбку. – Я же просил, зовите меня по имени! Лиам. Просто Лиам. Может быть, кофе?              Девушка зарделась, в очередной раз поправляя очки.              - Буду очень рада.              Лиам присел, опускаясь к шкафчику за рабочим столом. Может быть, и хорошо, что Мария зашла к нему сегодня? Он как раз ждал новостей от Селены. Она вместе с сотрудниками должна была доделать и выслать внезапно оставшуюся отчетность перед тем, как уходить на каникулы. И вот уже несколько часов от нее не было ни строчки. Он волновался. И ужасно тосковал по ней.              Когда он поставил кипятиться чайник, то снова обратился к Марии:              - Вы не видели сегодня профессора Ульриха? Что-то я его потерял…              Девушка встрепенулась, начала задумчиво поправлять складки на своем черном платье в белый крупный горошек.              - Он взял небольшой отпуск перед праздниками. Уехал на охоту, разве вы не слышали?              Профессор Ульрих был чистокровным поляком, еще и в годах. Около двадцати лет назад он переехал в Германию, по рекомендации устроился в Берлинский институт искусств, чтобы преподавать философию. Несмотря на его кричащий славянский колорит, студенты его просто обожали. Он был первым, с кем Лиам познакомился, когда устроился к ним на работу.              Он высыпал кофе в кружку, задумчиво звякнув ложкой.              - На медведей?              - Может быть и не только на них…              Лиаму всегда было интересно общение с людьми из «другого» мира. Однажды Ульрих позвал его скоротать вечер, «обмыть» дружбу, как он любил это называть. Познакомил его с польскими спиртными напитками, рассказал о своей страсти к охоте и поделился забавными народными выражениями. Особенно ему нравились медведи. Ульрих ласково называл их «Мишами», и его акцент на этом слове было слышно больше всего.              Лиам сам неидеально говорил по-немецки. Но это его позабавило.              Когда чайник начал закипать, он из-за шума чуть не пропустил уведомление на мобильном. Как только осознал, что оно все-таки пришло, немного резко, явно нетерпеливо открыл его, читая сообщение. Внутри стало сразу тепло и легко, будто бы только этого он и ждал.              С: «Сраные праздники, Лиам! Я сейчас запущу в кого-нибудь стулом!»              Он вдруг счастливо рассмеялся, прикрывая рот рукой.              «Да, милая, я тоже скучал...»              Когда он закончил набирать ей ответное сообщение, то безумно радостный повернулся к Марии, не скрывая тонкой, обнажающей зубы улыбки.              - Может быть, все же вина?                     

***

      - Господи, чтобы я еще раз доверила человеческую работу идиотам!              Селена перечеркнула лист бумаги красной ручкой. Рука на эмоциях дрогнула и получилось несколько криво. Она со злости и нервов схватила несчастный лист и скомкала, бросила его через спину.              За спиной оказалось много таких бумажек.              Она откинулась в кресле, схватилась руками за волосы. Сжала. Хотелось дернусь со всей силы, что в ней было, но она обещала себе, что злиться не будет. Получалось очень и очень плохо. Селена никогда не думала, что в ее компании настанут времена таких больших осечек.              Сначала ей доложили, что в чертежах одного из будущих проектов найдена ошибка в размерности. Потом – что бухгалтерский отдел перепутал документы, переслав не те запросы не в те компании. Сегодня, тридцать первого числа, выяснилось, что косяки появились и в отчетности. Она держалась из последних сил, чтобы не выбросить что-нибудь из окна ее кабинета.              Селена положила руки на стол, роняя на них голову. Вдох-выдох.              - Амели, - получилось еще более строго, чем обычно, - зайди ко мне, пожалуйста.              Через пару минут дверь в ее кабинет открылась, и ее секретарша прошла, сев рядом. Поставила рядом с Селеной дымящуюся кружку кофе. И, на ее удивление, маленькую шоколадку.              Селена вздохнула, шумно и глубоко, выгнув бровь. Вид у Амели был, мягко говоря, несчастный.              - Что случилось?              Секретарь подняла красные глаза на Селену, усиленно пытаясь сфокусироваться. Не получилось.              - Все хорошо, мисс. Просто не выспалась.              Здесь было не только «просто не выспалась». Еще со вчерашнего вечера Амели пришлось выслушать от нее пылкую и громкую тираду о том, куда и в каком виде они все могут засунуть свои праздники и премии, если даже простейшую работу выполнить не в состоянии. Амели держалась стойко, лишь один раз Селена увидела, что глаза у нее стоят на мокром месте. Только вечером, сидя за работой, она подумала, что, возможно, и правда перегнула палку.              Ведь Амели действительно была здесь не при чем.              - Я думаю, мне стоит извиниться за вчерашнее, - Селена прокашлялась, голос прозвучал ужасно.              «Как я ненавижу это делать!»              - Пожалуй, я действительно перегнула. Извини меня.              Амели странно вздрогнула, будто собираясь расплакаться. Подняла голову, делая вдох, а потом посмотрела на Селену, и от этого взгляда стало немного не по себе.              - Алиса заболела, - почти без голоса. – Но мне стоит быть собранной, вы как всегда правы.              Селена ненавидела такие ситуации. Что она действительно могла сказать или сделать, чтобы помогло делу? Какой толк от слов, если ничего не решают?              Она сделала глоток кофе. Удивленно посмотрела на Амели, вкус действительно был необычным.              - Что там?              Нервная улыбка.              - Амаретто. Ликер.              Селены хватило только на ухмылку, выгнутую бровь. Давненько такого не было.              Она подняла голову, взглянула на часы. Скоро заканчивался обед. К вечеру обещали небольшой снег, но Нью-Йорк и из-за него бы встал колом. До дома придется добираться очень и очень долго, учитывая, что город за редкостью был готов к такой форме осадков.              Телефон на столе завибрировал. Они обе рефлекторно посмотрели в его сторону.              «Наверняка, это он»              - Хорошо, - Селена выпрямилась в кресле, собирая в руках стопку бумаг. – Распредели всю отчетность и документацию по проекту по папкам. Не думаю, что это займет у тебя очень много времени. Как закончишь – можешь идти. И предупреди остальных: после праздника будем заниматься переделками.              Амели снова подняла на нее глаза. Растерянно заморгала, не веря своим ушам. Селена повторила, уже более раздраженно.              - Отпускаю. Домой. Все ясно?              - Большое вам спасибо! – она суетливо встала, собираясь к двери. - Я… Я передам, обязательно… Но Мисс…              - Что еще?              На секунду в кабинете воцарилась тишина. Потом голос, немного тихий, скорее заискивающий.              - Вас хотели видеть. Мистер Деймон просил передать, что будет ждать вас, сказал, что по вашей просьбе. «Деловые вопросы».              - Вопросы, говоришь?..              Ну конечно… Разве могло быть иначе. Состояние непрекращающейся истерики и длинное, полное обиды и желчи письмо ему на «электронку». На почтовый адрес, на который она писала первые пару месяцев после того, как он ушел. Деймон не отвечал ей и, пожалуй, делал правильно. Она никогда не могла подумать, что он действительно спустя столько лет что-то от нее прочитает.              А прочитать там было действительно что.              Селена тихо выругалась, раздраженно приложив кулак к лицу. Прикрыла глаза, пытаясь успокоить сердце, которое, как ей показалось, пыталось выскочить. Так всегда происходило, когда она слышала его имя от кого-то еще.              - И через сколько?              - Буквально в течении пятнадцати минут. Он позвонил, когда вы попросили зайти.              - Хорошо, - она провела руками по лицу, откинула назад волосы. – Можешь быть свободна.              Когда кабинет опустел, Селене понадобилось еще пару минут, чтобы выровнять дыхание. Она и предположить не могла, что так получится. Тот многолистовой порыв можно было воспринять как попытку в психологические практики. Написала – выпустила пар - забыла. Тем более, из того состояния ее очень вовремя вывел Лиам.              Так, как он умел это делать лучше всего.              Селена взяла мобильный в руки проверить сообщения.              Л: «Дорогая, столько работы собьет тебя с ног!»              С: «Скорее всего, сведет с ума. Но и это тоже. Скоро домой… Чем будешь заниматься вечером?»              Лиам ответил ей, когда она уже собралась выходить.              Л: «Вернусь домой, буду пить, думать. Правда, мне уже странно называть его домом… Я будто больше нигде не дома. Только если в себе. Или наедине с тобой.»              Селена зачиталась. Перечитывала, пытаясь понять, вдруг ей все это мерещиться. И в попытках не заметила, как зашла в лифт.              С: «Дом, Лиам… Он ведь разный бывает?»              Она и сама давно не чувствовала себя уютно в своей квартире. И вряд ли смогла бы назвать ее домом. Дома ты должен чувствовать себя спокойно, защищенно. Открыто. А не пытаться спрятаться, чувствовать себе еще хуже, чем вне его. Меняя место своего пребывания, мало что можно поменять. Разве что… смирится с этим?              Селена подняла голову. Ей снова стало нечем дышать. В отражении лифта на нее смотрели такие знакомые, по-хищному прищуренные глаза. Послышалось низкое и до мурашек по спине тихое, знакомое до спазма:              - Здравствуй, Селена.              Ей понадобилось все ее самообладание, чтобы ответить:              - Что-то ты рано, Деймон.              Он улыбнулся, спокойно и уверенно. Так, как умел только он.              - Вполне вовремя.              Деймон был на пол головы выше ее. Даже на каблуках она не могла с ним сравняться.              Совсем немного они ехали в тишине. Селена лихорадочно перебирала в мыслях, что делать дальше. В голову, уставшую от бумажной волокиты, ничего совершенно не шло. Рядом с ним она снова теряла самообладание, контроль над ситуацией, в которой нужно было выйти с высокоподнятым лицом. Таким, каким он так привык видеть.              В отражении их взгляды встретились, словно сцепились друг с другом.              - Устала… Много работы?              - А ты все так же проницателен, милый. Хочешь повспоминать прошлое? Не советую, ты ничуть не изменился. Разве что пара старческих морщин? Ты это хотел обсудить?              Селена выпалила это почти тараторя. Не смогла сдержаться. Деймон разразился хохотом, от которого ей стало не по себе.              - Ты не меняешься! Я приехал по поводу Нойманна. Он хотел обсудить условия сделки в Берлине.              Потом он добавил чуть тише, почти у ее уха:              - Ну и поговорить о твоем письме, конечно же.              Селена вздрогнула, почувствовав, как волна злости накрывает ее с головой. Ей хотелось развернуться, со всей силы отвесить ему пощечину. Зачем он приехал? Поиздеваться? Она ведь и правда должна была все это отпустить. Но он все еще имел власть над ней.              Когда дверцы лифта открылись, она вышла, стараясь быстрее отойти от него, пространства, что он занимал. Развернулась к нему, слишком резко, выдавая свою нервозность. Ее хватило только на холодное:              - Я дам тебе пять минут. Надеюсь, уложишься.              Деймон вышел вслед за ней, неторопливо поправил пиджак. Взгляд исподлобья, улыбка одними уголками губ.              - Успею даже подвезти тебя до дома.              

***

      Когда Лиам вышел из университета, на улице давным-давно стемнело.              Он зябко закутался в пальто, вжав голову. В сравнении с Нью-Йорком в Берлине было все же чуть холоднее. Вино с Марией хоть и немного отвлекло его от дум, но с накатывающей меланхолией справиться не помогло. У этой болезни не было стопроцентного, верного лекарства.              Улочка опустела. Лиам шел, вслушиваясь в тихий скрип снега под ногами. Легкая путаница в голове. Разве это было не прекрасно? Он жил, и жизнь бурлила вокруг него ключом. Он был не один. Больше не считал, что будущее будет длиться до следующего вздоха, не зная, что будет потом. Больше не делился на минуты, после которой его могли ждать какие-либо иллюзии.              Он надел наушники, подключил музыку. «Уступи мне».              Может действительно стоило отложить все и приехать к ней. А что бы это изменило? Он так и не смог разобраться, что творилось между ними. Не было какой-то четкой грани, которую они могли бы обозначить. Она была ему дорога. Раньше ему казалось, что по радио не передавали ничего, кроме новостей, а с тех пор, как она появилась в его жизни, там только и пели одни песни про любовь, от которых он снова чувствовал стеснение в груди и неконтролируемую грусть.              Лиам подошел к одинокой лавочке в парке, присел, откидывая полы пальто. Ему снова захотелось закурить… Желание деструктивное, но, как ему показалось, такое успокаивающее. Он нашел в кармане сумки полупустую пачку, вытащил сигарету, чиркнул огнивом.       

      «Любовь – это чувство! Дари его, когда захочешь…»

             Он подумал о том, насколько пронзительно это пелось. Порой так резко, будто выстреливало где-то изнутри. Текст о предательстве и любовной боли. И этот гитарный риф… Эта песня оказалось у него случайно. Он услышал ее, когда они с Лилит и Бертом отмечали ее первые успешные съемки. Наверное, только сейчас, сидя в одиночестве в парке, он смог оценить ее по достоинству.              Ему вдруг стало казаться, что он чувствовал медленно разрастающееся изнутри – а может, из самого сердца – тепло, легкую грусть, чуть стискивающую горло. А потом – радость. Радость до того оглушительную, что ему захотелось разрыдаться. И волнение. Ласковое, все длящееся.              Доминирующее желание прикоснуться. Прикоснуться на миг к запястью, лучше всего губами.              Да. Это было именно то. Это была нежность.       

      «Любовь – это женщина»

             Он отвлекся. Лиам услышал сначала какое-то шевеление, а потом тихий, слабый писк. Оглянулся по сторонам в сторону шума. Заглянул под лавку. На него смотрели два маленьких, будто светящихся в темноте желтых глаза. Он поднял на руки небольшой комочек, положил себе на колени.              Это был перемазанный, мокрый котенок.              Он зашевелился, вертя головой. Шерсть от снега была мокрой и слипшейся, потемневшей. Большие глаза на крохотном тельце смотрелись очень комично. Он дрожал от холода.              - Откуда ты здесь взялся?              Котенок взглянул на него очень осознанным, почти человеческим взглядом. Молча попытался устроиться у него на коленях, потеплее свернувшись. Лиам накрыл его рукой.              «Нельзя его здесь оставлять»              Он снова взял его в руки. Котенок не сопротивлялся. Он вообще вел себя довольно странно, как будто все так и должно было быть. Лиам приложил его к груди, пряча от холода в пальто. Почему-то почувствовал себя странно счастливым.              Оглянулся, посмотрел на свет от фонаря. Натянул ворот пальто повыше.              Пора было идти домой.

***

      Л: «Ты знаешь, Селена, мне кажется, я влюблен…»                     Ему и правда стоило это усилий. За окном хлопками взрывались салюты, когда он, включив на магнитофоне Б.Б. Кинга, решил написать ей об этом. Он долил остатки красного в бокал, откинувшись в кресле. Лиам частенько любит так делать, особенно тогда, когда ему нужно было подумать.              Но разве то, что он сейчас испытывал, можно было обдумать головой?              За спиной раздались тихие кошачьи шажки. Лиам обернулся. Маленький, уже светлый комочек с шерстью протопал в его сторону, сел рядом с ним. Он посмотрел на него выглядывающими из шерсти желтыми глазами.              С: «Если так, то ты влюблен в самую странную женщину на свете.»              Он снова почувствовал, что волнуется. Поднял котенка на руки, усадил на колени. Удивился, насколько большими и мощными для такого существа лапками он пытался шлепнуть его по руке. Котенок напомнил Лиаму маленького белого медвежонка, про которых ему так много рассказывал Ульрих.              Котенок прополз к нему на грудь, хватаясь крохотными когтями за рубашку. Попытался улечься.              Лиам почувствовал, что не может сдержать теплой улыбки.              - Вырастешь и станешь медведем? Да, Миша?              Ему не очень хорошо давалось это польское слово. Но судя по довольному кошачьему урчанию, у него получилось неплохо.              Экран телефона снова подсветился. То, что испытал Лиам после прочтения последнего сообщения, можно было сравнить с чувством эйфории или легкого помешательства.              С: «Через пару месяцев я ненадолго полечу в командировку. В Берлин. Ты знаешь, наверное, Бог знает, что делает… Подарил же он мне тебя.»