La corrispondenza

      

Та, что жизнью одарила, в чьих я крепко спал руках,

Все, что время породило, вскоре превратится в прах.

© Zeit

             «Раз, два, три, четыре…»              Вода в ванной с плеском выпустила Селену обратно.              Она снова почувствовала обжигающий воздух в легких, словно рыба, выброшенная на сушу, начала жадно хватать его ртом. Коснулась разгоряченными руками лица, стирая влагу с опухших от слез глаз. Откинула волосы назад, облокотилась о бортик, опустив голову.              »… пять, шесть, семь, восемь»              Голова гудела тупой, ноющей болью, мир перед глазами снова начал кружиться. Счёт до восьми больше не помогал. Она до сих пор не могла прийти в себя, проигрывая все произошедшее в голове. Прошли сутки с того, как пришло письмо от Лиама.              

«Береги себя, Селена»

             Она глубоко вздохнула, чувствуя, как после долгого плача содрогается диафрагма. Все то, чем он поделился с ней, было слишком проникновенным, слишком личным… И слишком чудовищно знакомым. Селена не знала, что ему ответить. А если бы и нашла подходящие слова, то не смогла бы их отправить. Они бы все, мелкие и, по сути, ничтожные, не перекрыли бы сквозящую боль и отчаяние в том, что он описал.              В ту ночь она не могла спать. Ворочалась. Мучилась вернувшимися мыслями, тягостно переворачиваясь с бока на бок, пока не услышала знакомое уведомление на мобильном. Сначала она удивилась, что Лиам написал ей так поздно. Потом даже обрадовалась. А после насторожилась, потому что письмо пришло ей на почту, а не мелкой строчкой в мессенджере.              Селена не помнила себя, когда дочитала его. Она не могла остановить рвущийся из груди плач, была просто не в силах, будто он был чем-то живым и отчаянно, резко рвался наружу. Нервно закрыла лицо руками, будто бы после этого слезы перестали бы литься из глаз. Но остановить их не могла, как бы сильно не пыталась.              Все шло по нарастающей… Она знала это не понаслышке.              Как бы ей хотелось сейчас просто обнять Лиама, спрятать его лицо на своей груди, прижать так сильно, как она могла. Сказать ему, что все закончилось, что он не один. Что «больно, Лиам, больно больше никогда не будет…», даже если бы пришлось объявить войну всему этому гребаному миру.              Селена знала его боль. Знала эту грань, когда она становилась осязаемой, когда тяжесть в груди переваливала, тянула к земле, заставляя согнуться. Она чувствовала ее и сейчас, сидя в горячей, почти обжигающей воде. Сердце стучало в бешенном ритме, грозилось вырваться.              Она медленно, словно боясь потерять связь с реальностью, облокотилась о другой бортик ванной. Прикрыла глаза. Устала думать, устала чувствовать. Не могла спать. Письмо Лиама заставило ее сознание прокручивать моменты из прошлого будто на заевшей в старом проигрывателе пластинке.              Перед глазами стояли мама с папой.              Ей очень хотелось верить, что они любили друг друга. Это крохотное, по-детски наивное желание до сих пор сидело в голове. И правда, разве могло быть по-другому? Однажды, когда их с Лиамом беседа плавно перешла в русло семьи, он сказал ей: «Ты знаешь, дети ведь должны рождаться в любви. И рождаются по любви… По-другому и быть не может».              Ей очень хотелось верить, что все было именно так.              Она ни разу не видела, чтобы отец подошел к матери, хотя бы обнял ее, не говоря уже о том, чтобы проявить хоть какие-то теплые чувства. В ее жизни они всегда были где-то порознь: он постоянно работал, а мама только и делала, что посвящала себя ей. Жила ею так, что любовь и забота раздражала. Селена терпеть не могла, когда мама подходила к ней с какой-нибудь очередной сопливой глупостью, когда с счастливой, абсолютно раздражающей улыбкой мокла под холодным дождем.              Селене больше всего на свете хотелось быть похожей на отца, которого в ее жизни почти не было. Каждый раз, когда он наконец-то замечал ее успехи — что бывало нечасто — он гордо похлопывал ее по плечу, и его взгляд говорил о многом, о чем он не любил говорить вслух. Селена в эти моменты была самим воплощением счастья, но эмоций не показывала. Папа бы не одобрил.              Она не знала, почему ее родители вообще сошлись и почему в их странном, до сих пор ей непонятном союзе появилась она. Они были абсолютно разными, диаметрально противоположными. Но все равно были вместе.              А потом их не стало.              Селена отчетливо помнила храм полный людей, запах ладана и два черных лакированных гроба. Люди, подталкивающие ее вперед, несмотря на будто вросшие в землю ноги.

«Скажи им прощальные слова, они услышат тебя…»

             Что она могла сказать им кроме «простите?», что так предательски вышло скрипом? Что ей до сих пор их очень не хватает? Что она отдала бы все на свете, чтобы их вернуть? Ничего бы этого не изменило: ни детского дома, ни изнуряющей работы, ни отсутствия любви.              Ее и правда не за что было любить. Она и сама это понимала. Любят наивных, глупых, уступчивых… Мягких. Смешных, в конце концов. Селена такой не была и не могла себе позволить. Другим — тоже.              Но ведь… Ведь почему-то Лиам до сих пор был с ней?              Она вынырнула из ванны, поднялась, хватаясь за полотенце. Встала босыми ногами на холодную каменную кладку: вода крупными каплями стекала с тела, волос.              Лиам был ее случайностью. Случайностью из разряда тех, которые не происходили просто так. Если бы в тот вечер она не поехала в тот отель, если бы она не досидела допоздна, если бы не захотела остаться… Видимо, им действительно суждено было встретиться. Так или иначе. По-другому и быть не могло.              Селена, повесив полотенце на крючок, медленно, едва не шатаясь, прошла мокрыми ногами по холодному полу. Подошла к зеркалу в полный рост, коснулась рамы, опираясь, чтобы выдержать проклятое равновесие.              В отражении исподлобья на нее смотрели зеленые, абсолютно потерянные глаза. Точно такие же, какие она видела в зеркале каждое утро, начинающееся в приюте.              Она не могла назвать себя образцовым ребенком. Жизнь среди других таких же покинутых детей, как она, была в какие-то моменты невыносимой. Но какой был выбор? Другие могли находить и в этом месте что-то хорошее, быть счастливыми, несмотря не на что. Она позволить такой роскоши себе не могла. Возможно, как ей казалось уже позже, она сама противилась этому. За все годы приюта ее хотели забрать к себе много семей. Но ни одна, как ни странно, так и не забрала.       

«Дети и правда должны были жить в любви, Лиам.

Но я этой любви недостойна.»

      Недостойна ни любви родителей, ни любви всех остальных. Не была достойна любви Деймона, если он и правда любил ее. Потому что она не знала, как жить в этой жизни, как поступать правильно и верно. Нужно было попросту закрыться от мира, отгородиться от него каменной стеной, посжигав все мосты, которые возможно. Ее не нужно было любить. Она проживет и без этого.              Как и жила все это время.              Да, Селена и правда прекрасно справлялась. Ушла из детского дома, обещая, что никогда не переступит его порог. Нашла работу, сняла жилье, откладывая на учебу. Учеба была целью и смыслом, ради которого она брала дополнительные смены, не спала, почти не ела. Она верила — стоит ей поступить, и жизнь обязательно станет лучше. Не завтра, так послезавтра…              И по той же чистой случайности она познакомилась с Деймоном.              Остроумный, мудрый, проницательный и чертовски красивый. Маленькая чашка отменного кофе и несколько лет безоговорочного, абсолютного счастья. Счастья в том, что он просто находился рядом.              Деймон всегда говорил, что не должен был быть с ней. У него, на тот момент почти тридцатилетнего мужчины, был свой маленький, но очень быстро развивающийся бизнес и целая уйма принципов. Один из них — «никакой разницы в возрасте». Селена была для него ребенком, маленькой девочкой, которую он любил ласково называть «принцессой». И он очень сильно напоминал ей… Отца?              Непрекращающиеся смены становились гораздо приятнее, когда Деймон приходил, а заглядывал он почти каждый день. Садился за небольшой столик у окна в углу, и только по одному его взгляду, по одной ироничной улыбке в ее сторону Селена роняла свою серьезную маску, и в груди что-то предательски радостно щемило.              Деймон был для нее идеалом. Примером. Она тянулась к нему, стремилась хотя бы немного приблизиться к его уровню, не говоря о том, чтобы занять место в его сердце. А в ее он зашел без стука, поселился, как ей казалось, навечно.              Когда на свое восемнадцатилетие Селена поцеловала его, он отстранился, и взгляд его хищных, встревоженных глаз говорил ей о многом. Ее хватило только на смех, смех истерический, чуть ли не переходящий в плач: он разгадал ее. Разгадал тактично, уверенно, сделал то, что никто из людей не смог сделать до него.              Действительно, она как маленькая девочка болезненно тянулась к нему. Недосягаемому, взрослому мужчине. Но и он скоро сдался. Селена потеряла себя от счастья. Кто-то действительно любил ее. Любил так, как могла любить и она.              Селена перевела взгляд на маленькую тучку веснушек на груди, коснулась холодной рукой. Он любил даже эту побелевшую горстку пятнышек, которую она ненавидела всей своей душой. Нежно, но настойчиво касался ее губами, и она нервно вздыхала, расплываясь в кроткой, возбужденной улыбке.              И ей казалось — правда казалось! — что в жизни все налаживается.              Она до сих пор была благодарна ему за все, что у них было. За то, что разделил ее переживания, ее грусть, ее радость, подарил ей то недостающее чувство спокойствия. За то, что нашел место в ее постели и в ее сердце. И за то, что он просто был. Селене казалось, что стоило ему исчезнуть, и ее жизнь закончится, просто оборвется.              Разве это и не произошло?              Она прошла в комнату, нагая упала на постель, закутываясь по голову в одеяло. На стене мягко, словно играючи, плыл закатный свет. Вечерело.              Селена снова вспомнила прошедшую ночь. На языке появилась эта жуткая горечь прошлого. Она плакала, много и долго, и думала, как давно этого не было… Снова встретив Деймона, душа Селены рвалась наружу, подкатывала к горлу болезненно и отчаянно. И снова ничего не могла с собой поделать.              Невыносимо стало настолько, что она спустя столько лет написала ему, излив все эмоции, накопленные в ней. Выпустила пар. Селена пыталась убедить себя, что он больше не имел над ней никакой власти. Но разве это было действительно так?              Она все еще помнила этот низкий, нетерпящий возражений голос, которым он сказал, что должен уйти. Точно таким же он процедил ей в трубку, зло и почти бесчувственно, что больше не любит ее.              Селена с остервенением накрыла голову одеялом, пытаясь спрятаться. Она снова показала себя слабой. Снова не выдержала, снова выпустила из железной клетки все, что так долго и ревностно пыталась сжечь. Ее затошнило.              «Уходят все. Как до тебя это до сих не дошло?..»              Она уже много лет не вспоминала о нем. Мысли не тревожили ее, не заставляли чувствовать себя жалким пятном на белой рубашке, ворочаться перед сном. Искать его во всех мужчинах отголоски их совместного прошлого. И вот снова поддалась, снова рухнула в одну и ту же яму, носящую его имя.              Она любила его. А он разбил ее, словно чашку за обедом в кофейне, растоптал ее в порошок.              «Время лечит»? Да, черт возьми… нихрена подобного! Она готова была плюнуть в лицо всем, кто напоминал ей об этом. В ней не вылечилось ничего. Оно заштопалось ею же, закрылось старым пластырем, обернулось марлевой повязкой. И каждый раз, зацепившись где-то за хоть одно упоминание всего этого, повязка слетала, и раны гноились, гноились, гноились…              Хреновый из времени был доктор. На месте старых ран до сих пор появлялись все новые и новые…              Селена нервно перевернулась на другой бок, снова почувствовала, как начала раскалываться голова. Она устала. Ей жизненно необходимо было уснуть мертвецким сном, проспать долго и крепко, без единого сновидения. А следующим утром она обязательно взяла бы себя в руки, снова стала бы той Селеной, которую все знали. Все обязательно пошло бы своим чередом.              Когда Селена только начала проваливаться в бесспокойный сон, ее вывел из равновесия настойчивый стук. Сначала сквозь дрему она подумала, что ей показалось. Когда стук продолжился с новой силой, она недовольно приподнялась и села. Сил, чтобы встать, попросту не было.              Голова до сих пор кружилась. Это было какое-то проклятье.              Она кое-как встала, опираясь о стенку, двинулась в коридор. Трясясь, зябко закуталась в одеяло еще больше. Дома уже было темно.              — Кто там?              За дверью глухо прозвенело:              — Доставка, мисс!              «Какого…»              Селена растерянно повернула ручку замка, открыла дверь. Перед ней стоял молодой парнишка в курьерской кепочке. В руках он крепко, словно боясь уронить и разбить, держал небольшую белую коробку с бантиком. И доску с закрепленной на ней бумагой.              Он еще больше растерялся, когда увидел Селену. Она действительно выглядела неважно. Прекрасно знала об этом. Ее хватило только на то, чтобы хрипло, ломающимся голосом нарушить тишину:              — От кого же…              — Ох, Мисс, я не могу сказать вам. Отправитель попросил остаться анонимным.              Селена невольно нахмурилась, почти скривилась. Дрожащими руками поставила подпись на поданной мальчишкой бумаге. Она определенно ничего не понимала.              Когда Селена закрыла за курьером дверь, она аккуратно, насколько могла в таком состоянии, поставила белую коробку на барный стол, зажгла светильник. Села на стул, сгорбилась. Теперь от нее остался только скрюченный, тоскливый силуэт в пустой квартире.              Она понятия не имела, кто мог оставить ей это. Еще и анонимно.              Селена с замиранием коснулась красной ленточки, охватывающей коробку, потянула, развязывая бантик. Когда она аккуратно приподняла крышку коробки, перед ней оказались маленькие разноцветные панкейки в формочках. И картонная карточка.              Она вообще мало чему в жизни удивлялась, но… пирожные и правда удивили ее. При всем этом в коробке они все были разные, какие-то с посыпкой шариками, какие-то — с мармеладными ягодками, которые она так любила.              Селена как-то слишком растерянно потерла щеку, перевернула карточку, вложенную в коробку. На ней ручкой была нарисована маленькая синяя бабочка. И строчка:              

«Моей Галактике»

             Ее словно окатило морской водой. Она почувствовала, как к горлу подступают совершенно непрошенные, застоявшиеся слезы. Губы скривились в плачущей улыбке. Она попыталась вытереть влагу с глаз рукавом, невольно шмыгнула носом. Карточка тряслась вместе с рукой.              Селена нервно улыбалась. Вдруг на секунду в груди стало настолько тепло и волнительно, что она потянулась за мобильным.              Когда она набрала номер, гудки очень быстро прекратились. На той стороне линии послышалось:              — Селена…              Голос мягкий, размеренный, но не теряющий низости. Слегка хриплый. Селена узнала его. Она словно вернулась в ту октябрьскую ночь и больше не смогла сдерживать рвущиеся наружу слезы. Она дала им волю, сквозь улыбку почувствовала, как они обжигающие потекли по щекам.              — Селена… Ты что, плачешь?..              Интонация участливая, будоражащая.              — Да, Лиам… Прости меня, — голос дрожал, получилось слишком отрывисто, — и спасибо тебе за подарок.              — Не плачь, пожалуйста. Боже, я не хотел тебя расстроить… Мне не стоило говорить о…              Селена почувствовала, как из нее вырывается смешок. Такой счастливый и ужасно искренний.              — Все хорошо, Лиам. Ты снова так вовремя появился в моей жизни.              Селена даже не удивилась собственной откровенности, снова вытерла слезы. Пошло все к черту… Перед ним она могла показать себя слабой. Ей давно пора было сказать ему лично. Чтобы он услышал ее.              — Я так переживал, что ты пропала… Думал, что все испортил. Что ты больше не захочешь обо мне слышать.              — Лиам… Глупый, глупый Лиам… Тебе придется терпеть меня еще очень долго, ты знаешь?              Селена услышала на том конце провода громкий, такой приятно заразительный смех. Не сдерживаясь, сама рассмеялась, несмотря на туманную головную боль. Ей почему-то на секунду стало так легко и радостно, будто не она пыталась прийти в себя все это время, выгнать из головы вертящиеся по спирали мысли. Он действовал на нее словно самое вкусное лекарство на свете.              Лиам ответил ей, неожиданно серьезно, но так легко и свободно, будто они знали друг друга всю жизнь:              — Эти слова сделали меня самым счастливым человеком на свете.              Селена невольно застыла, растерянно посмотрела перед собой. Каким он был, когда говорил это? И что чувствовал в этот момент?              Она вздрогнула, когда ее собственный голос опять предательски задрожал.              — Галактика… Почему именно Галактика, Лиам?              Ей почему-то показалось, что он улыбался. Улыбался точно так же, как и когда отправлял ей забавные улыбающиеся двоеточия со скобками, когда желал ей самое сладкое «доброе утро». Выдержав небольшую паузу, он, немного растягивая, прошептал:              — Потому что ты так же полна неразгаданных звезд, Селена. И я не смогу успокоиться, пока их всех не изучу.