Весь мир для нас двоих

      — Да уж... Как тут сдержишь своё счастье, когда оно в тебе прямо-таки и кричит, выправляясь наружу. — с трепетом говорила мама Лена, сидя в тёплой семейной атмосфере, окутанной флёром девичьих бесед, в комнате со своей дочерью, делясь самой лучшей новостью своей жизни за последние порядка десяти лет. Такое положение было уже привычным: мама принимала дочку, свёрнутую клубком, на свои колени, роясь в макушке, которая была так умна и добра не по годам.       — Уж я бы точно, если бы узнала такую новость, не стала бы сдерживать своё счастье. — представила Ксюша, мечтательно забрасывая взгляд в потолок и переводя эту новость во что-то своё: необъятно плывущее по раскинутым берегам допущения разыгравшейся вдоволь и в полной мере фантазией.       — Я так рада, что ты разделяешь это со мной. — благодарно преподносила свои комментарии дочери осчастливленная женщина, запуская пальчики в её волосы и целуя макушку самой любимой и самой родной доченьки.       — Как иначе, мам? — поднимая на неё искренне воодушевлённый наступившими положительными переменами взгляд, она встречала в ответ глубокие материнские чувства, выраженные глазами, и её (полушёпотом, такое родное, сокровенное): «Спасибо. Моя самая любимая».       Столько всего хорошего, как-никак, произошло всего за такой короткий промежуток времени. Иногда (да что там, по большей части) просто не верилось и не доходило до маленькой и такой умной головы девушки, как такое вообще могло произойти на свете.       Мама и дядя Миша. В это верилось как раз больше всего. Её мама достойна счастья, достойна самого лучшего.       Лида буквально светится и летает на крыльях обуздавшей любви к Моцарту. А, что самое удивительное: никто этой любви не замечал, до поры до времени. И всё произошедшее в таком головокружительном порыве сразу привело их на стадию сосредоточения на этом блаженстве, взаимодействии их, как пары. Судьба не вынуждала их проходить всяческие трудности, сокрушаться из-за любви, неразделённой или неозвученной.       Юля и Кирилл. За них она тоже была рада, хотя из всей тройки знала этого парня меньше всего. А Юля ещё не перестала вызывать у неё антипатию окончательно, хотя и сострадания к её судьбе у Ксюши тоже было предостаточно.       Одним словом, жизнь круто повернулась, на все резких сто восемьдесят.       Она и Агапов. При мысле о захватившем её разум и претензии на адекватность, единственном, отныне и на веки вечные, болеющем ею парне, Ксюшу было не узнать: её существо становилось жутко эмоциональным, сентиментальным, неконтролируемым в отношении своего чувства... Бабочки, поселившиеся в её животе на, кажется, постоянное место жительства, танцевали специально для неё, когда ноги, уже подкашиваясь от той улыбки, оказывались в его объятиях.       Без конца суетный день обвенчался шёпотом ревнивых фраз и отчаянным скрёбом по полу: шарканьем тапочек, в которых ноги спешили на своих двоих (ох уж эти нерадивые гормоны, чтоб их) на аудиенцию с любимым.       Между прочим, их мог слышать весь дом, потому что весь дом на данный момент зацикливался вокруг беременной Лены, которая держала стрём по кухне, исполняя обязанности ночного дозора дожора — как вы знаете, беременные очень голодные люди, и всегда; и дяди Миши, которого наряду с предстоящим вторым отцовством мучала жалкая бессонница.       У молодых совершенно не получалось утешить себя абсолютной безопасностью в такой ситуации на грани фола.       — До комнаты уже не дойдёшь. — дышал своей смелостью и непоколебимостью звонких, парящих чувств мне в лицо Лёша, секунды отсчитывая от обвенчавшегося громкой феерией, взрывом, бурным фейерверком поцелуя, до следующего, не менее бурного и кропотливого.       Мы будто с терпением наслаждались свалившимся на нас счастьем, бережно пронося его через каждый атом оробевшей кожи.       Он хотел, давно уже хотел. Я сама хотела.       — Дойду. — во вранье пролепетала я.       Ну кто же скажет, как лечить это помешательство по имени Агапов? Держать целомудренность, которая к чёрту уже никому не нужна, и стеснительной мне — тоже; находиться на дистанционном расстоянии от него, когда он одним касанием до меня сжигал во мне все живые, образующие клеточки и не стыдился того, к чему так рьяно тянулись мы оба — два человека, наконец-то вкусивших своё счастье спустя долгие, мучительные (о, Боже) шесть лет, принимая его, как данный дар.       — Не поверю. — набросился он со следующим поцелуем, что длился ничтожно рваных пять секунд. — У тебя уже за ушком покраснело, и ноги не держат.       Всё-то он знает. И что у меня за ушком. И что мне надеть сегодня, с вечера готовя мне образ в шкафу, указывая на то, что на мне будет лучше всего. И как мне вкушать завтрак, чтобы не испачкаться (а если испачкаюсь — он уберёт своим, бьющим мгновенным током, пальцем сметану с уголка губ, когда я накладываю её на аппетитные сырники)... И всё он видит насквозь. И все мои мысли первым преподносит. И самая главная он причина для моего счастья.       Причина, чтобы я сказала «да». И мы проснулись вместе, под одним одеялом утром, уже в каком-то новом статусе.       Но статус для меня остался прежним: мужчина всей моей жизни. Я очень рано задумалась над тем, как он будет моим дальнейшим контролёром по сопровождению моей судьбы. Как он будет её неотъемлемой частью. Как он будет составным элементом нашего общего «я», что на двоих, коллективно. Как он будет отцом моих самых лучших в мире детей, и как он будет мне моим мужем. Страшно было примерять на себя эту роль. Но мне ещё не сейчас в ЗАГС идти. Хотя разговоры, требующие в ласкающе-убедительной форме узаконить наши отношения, накрывали нас, захлёстывали в вечерах с головой.       Он держал статус и марку «самого-самого». Я смотрела на него широко распахнутыми глазами, как преданный питомец своему хозяину. Смотрела в них, как в единственный мир. И это не было принуждение. Это как раз была самая возвышающая свобода: любить одного человека, ему принадлежать, выбирать каждый миг своим поводом для «навсегда» — в здравии, горечи и среди всеобщего бунтования. А сегодняшняя ночь просто стала неминуемо важным маяком нашего нового, открывшегося, сильного сближения. Я открыла новую грань себя, и эта грань была мне доступна. Теперь всегда. Всегда, как захочу.       Только он. Только в нашем пространстве. В нашем мире, за дверью, куда вошли двое: мы и наши магические связи, что скрепили; в нём больше никого не будет. Это новое, захватывающее, греющее. Отдавалось опять же внизу живота. Поистине непреклонные треклятые сто раз бабочки.       — Я оставлю тебя, моя хорошая, с твоего позволения. Наболтались. — отзывая к мотивам нашей добродушной, слишком вовремя прошедшей беседы, переполненной материнской и дочерней ласки, произнесла мама. Засуетилась: поздно уже было, поздновато. Ко сну тянуло. А вот меня, признаться, нет. Что-то просило, зазывало остаться, поразмышлять о чудесах в жизни, притянуть к себе того, бесконечно дорогого человека... Мечтать с ним до утра и этого посчитать малым в плещущемся море вздымающихся чувств. — Ты меня отпустишь, если я спать пойду? — отпрашивалась у меня, как ребёнок у матери своей, не причисляя себя к матери, заслужившей своё право на отдых и гармонию, в этот момент.       — О чём вопросы, мамочка, конечно. — расстались мы с мамой закрепляющим поцелуем в лобик, который она мне подарила, и она ушла, оставив меня с полуоткрытой дверью в невнимательности и стоящую у окна, раскинувшегося успокаивающим двором передо мною.       В ту ночь я, незнамо зачем, пошла на кухню. И мне стало невыносимо тепло, после чего сразу невыносимо грустно; по итогу же снова разливающееся тепло заполонило мои внутренности. И я, хоть немного не поняла этого стечения размышлений, сказавшегося на приливах того или иного преисполнения, осталась довольна этим феноменом и постучалась к Лёше, приютившись под нагретым боком. ***       Всё последнее время она чувствовала себя непривычно странно. Тело ломило независимо от нагрузок — моральных и физических, — которые ложились на её плечи, а ложилось на неё не так уж и много. Учитывая счастливое присутствие в её жизни Лёши.       С которым просто не могло что-либо пойти не так, просто не было повода чувствовать себя неуверенно, расслабляться, сдавая позиции и поддаваясь горю, хотя и повод был: со смерти человека, которого она на протяжении двадцати лет считала своим отцом, прошло ещё слишком мало, чтобы она оправилась полностью. Хотя в его объятиях она пропадала, теряла счёт времени и вообще забывала, что мир вокруг существует и кое-как напоминает о себе: утренним рассветом, что наступал, когда они нежились в обнимку в утаивающей их постельке; голосами людей и их жизнедеятельностью в огромном доме, который уже носил гордую фамилию их семьи, хотя не все торжества уже состоялись. Под его рукой и эгидой его несравненной заботы всё становилось второстепенным, ненужным.       Она была наслышана о том, как в одном из ряда примеров протекает беременность, от... мамы, которая прямо сейчас носила под сердцем ребёнка. Сына дяди Миши. Периодически они очень активно и трогательно болтали на эту тему, мама делилась с ней своими переживаниями, эмоциями, ощущениями, делилась так или иначе с дочерью своими трудностями в быту, в результате чего можно было рассчитывать на незамедлительную помощь от той. Ведь Ксюша со всей ответственностью относилась к близкому человеку, который воспитал и безгранично любил и продолжает любить её, а сейчас в том же совершенном и необходимом каждому человеку на планете чувстве нуждался её будущий брат или нуждалась маленькая сестра.       Всё это походило на какую-то очень нежную и одаряющую сказку, одаряющую всем самым вечным и сокровенным: у Ксюши снова может быть младший братик, хотя и портрет Стёпы никогда не перестанет присутствовать перед глазами. Надеется она, мама назовёт новорождённого в честь покойного, но век любимого брата. Если это будет младшая сестрёнка, то это станет не менее удивительным приключением, путешествием в мир особой девичьей любви, которая проявляется в сёстрах, матерях: с опекой, с забавой, с тёплым, как молоко, взглядом, полным желания наградить человека всем хорошим, чего он заслуживает за свои ангельские глазки. Что смотрят, пробуждая слезу скатиться по щеке, отдаваясь сполна этой околдовывающей, магической любви.       Ксюше было всего двадцать. Она ещё не имела представления о том, каково это — быть мамой. Но материнская любовь была заложена в ней, щедро дарована ей природой, что не всех награждает таким подарком.       Час, в который ей стал очевидным и принятым с ответственностью и взвешенным решением факт, что её срывы — так и так неспроста; её слабость — это не весенний авитаминоз, а её слезливость и тяга к тому, на что была похожа сейчас её мама — это не странная закономерность; вольно наступил.       Пробив по руке танец соскользнувшего с маятника терпения пальцами, Ксюша, с тяжестью при ожидании и нервным разрывом, чуть не случившимся с ней, просидела последнюю пару. И Лёша, который обиделся на то, что не мог забрать её в таком трясущемся от нетерпения состоянии, остался за бортом догадываться, почему будущая Агапова вызвалась, чтобы её с универа подвёз «левый тип», который по правде был Лидиным знакомым и даже вроде друга детства. Да, ну и пусть объявился недавно. Зато уже колесил и зажигал с двумя подругами.       Ревновали уже два парня: Моцарт свою девочку и Агапов свою сокровенную, ненаглядную, любимую. Поэтому обе, после прокатки по городу от одного корпуса универа до жилых домов девушек, получили своё: свою порцию ревностного раздражения и тут же — латающей ранки нежности. Они знали, как удостоверить своих парней.       Вот только Ксюша залатала ранки не сразу. В растерянности и полной потере фокуса на взвешивании своих требуемых действий, она судорожно соображала, где взять срочно, прямо сейчас неиспользованный тест на беременность для выявления всех возможных исходов и подтверждения всех её, склонных становиться очевидными, догадок.       Отвертевшись, что ей надо в город, девушка на такси поехала в повергающее её в сущую тряску путешествие до ближайшей остановки с аптекой, желая как можно скорее ощутить на своих руках заветный тест, который поможет ей определить чётко её судьбу. Все её неожиданные перспективы. ***       Конечно, вся семья была, мягко сказать, недовольна тем, что Ксюша так поздно возвращается домой.       Немного сойдя с ума в своём потенциальном положении, Ксюша, не решаясь появиться дома, коль она столь напряжена и не готова смотреть в глаза миру, который был для неё её семьёй, позвонила всепонимающей Лиде и прокатилась с ней, уже выкинув её друга детства за полосу, по магазинам в приятной и расслабляющей болтовне: никоим образом не в шоппинге, ведь суть не в том, чтобы купить, а в том, чтобы весело провести время. И им это удалось.       Ксюша осознала, как её гормональные изменения дают о себе знать. Девушка на девяносто девять и девять процентов была уверена, что беременна, а ту ничтожную, малостную доль оставляла на подстраховочное убеждение, которое должна была поселить в себе по приезду домой. Она плакала всерьёз из-за того, что Лида, как настоящая подруга, вызвалась спасать её, потерянную подругу, с её дебютом в переживании подобного характера, и не уставала и не стеснялась ей говорить об этом, порядком забавляя Лиду и заставляя смеяться. Разумеется, она рассказала ей о предполагаемо-очевидном процессе, который уже протекал в её организме настойчиво и возбудительно, не в состоянии оставлять и такую вещь в секрете от подруги.       Теперь оставалось дело за малым: чтобы та только никому не проболталась.       Второй раз за день приезжая домой (теперь уже на такси, а не на автомобиле упакованного Лидкиного приятеля), Ксюша перекрестилась: зная, что её там ожидает. Волнения членов семьи; их бурные приготовления к ужину; запахи, которые пока ещё терпит реабилитирующийся к вынашиванию нового, чужеродного организма, организм, не подавая (слава Богу!) признаки токсикоза; Лёшино напоминание, в конце концов. Она же знала, какой он был по телефону. Он знал, какая она была по голосу. И уж ясно догадывалась, представляла себе, внушая заранее эту тяжёлую картину, его настрой в отношении неё.       Всегда в таких историях его больше всего пугало то, что она таким образом игнорировала свои остывшие чувства к нему, которые он обязательно считывал таковыми. Не торопился с выводами, конечно, но позволял себя подвергать выдуманной проверке на прочность довольно изворотливо и гибко.       Такое бывало, когда своего шесть лет ждёшь и не получаешь. Это он ещё терпел.       Её ждали бы расспросы мамы, её взволнованно вздымающаяся, укладывающая причёску девушки, рука, так склоняющаяся снять окатившее волнение. И всеобщее сопровождение её запуганных сегодня вдоволь, по понятной, но засекреченной причине, глаз.       Семейный ужин хотелось пройти шустро или как-то виртуозно игнорировать.       Ещё ведь, вдобавок, её ожидало столкновение со второй, совсем второй, выгадывающей из прежнего степенного ритма, налаженного, полоской. Которая, как известно вам, появляется не сразу, а трепет нервы верно поджидающим девочкам.       — Всем доброго дня. — погружаясь в радушие прихожей, натолкнулась на встречающих её семейных людей, дорогих сердцу людей (больше, чем кто-либо), а именно — мамы и дяди Миши; заменяя докучающие за день кроссовки на платформе на тапочки. Хорошую мама традицию и тут ввела.       — Добрый вечер. — как и было сказано, не в расположении духа поправил Лёша, выбираясь из плена своей комнаты и поднимаясь бесшумно, оказываясь со всеми.       Родители обоих представителей молодёжной гвардии не зря испугались такому внешнему проявлению парня: его спрятанным в карманы, насупленным рукам, бурчащим глазам и излишней сердитости.       Прочищая горло, с наставлением между строк продолжал он.       — Где так долго была? — посвятил её во вполне логичный вопрос.       — Ксюшенька, солнышко моё, у тебя всё в порядке? — заботливо заметила мама, не разрешая себе пропускать ни в жизнь не один трудный, ломающий её девочку этап, который мог с лёгкостью наступить, заставляя её изнывать. Тем более, поведение Алексея ей сегодня не внушало уверенности. Чересчур дёрганный он был.       Стянув с девочки верхнюю одежду — её куртку, она учтиво заглянула в её глаза и прочла в них то, что стало для неё совершенным поражением и загадкой, большой рождающейся тайной.       — Это когда ты так поздно возвращалась домой? — сглатывая ком напряжения в горле, вставлял про между прочим своё, не менее важное Агапов, размещая руки на груди и размещаясь перед девушкой, изучая всё её движения.       — Ксюш, привет. — не особо вмешиваясь в не принадлежащее ему, хоть и обще-семейное разбирательство, проявил себя, помахав рукой, дядя Миша, и дальше остался мирным наблюдателем с не меньшим интересом и, быть может, волнением.       — Здрасьте. — кивнула Ксюша, забирая везде присутствующую с ней, незаменимую сумочку с полки, куда временно водрузила. — Мам, всё в порядке. — она чмокнула родную и переживающую за неё маму нужным сейчас столь для скрепления связи поцелуем в щёчку, уверяя в отсутствии поводов для размышления. — Лёш. — разворачиваясь к парню, попросила она. — Всё хорошо. Всё очень хорошо. — намекнула она словом, готовясь сбежать с семейного собрания и покинуть его, на свою жалость.       Одарив его, встав на цыпочки, разжигающим, пропускающим тысячу вольт, блаженным и растроганным поцелуем, она предупредила, проходя по коридору на винтовую лестницу.       — Я выйду на ужин, только мне сначала надо уединиться.       Больше ничего не разъяснив, обыкновенно не находя катастрофически взбунтованным сознанием ресурса на это, ущеголяла в направлении личной комнаты.       Оставив своего мальчика в разбитой, кроющей повиновенности.       — Не, ну нормально, да? — взбрыкнув, заторопился Лёша. — Меня к ужину не ждите.       Оставив руку на плече мужчины, Лена втихую сказала:       — Что, думаешь, они сами разберутся? — её глаза пали на взвинченную лестницу.       — Не знаю. — честно признался Михаил, теряясь в догадках. ***       Ванная в комнате девушки наполнилась каким-то липким ощущением под пальцами, а если быть точнее, туалетной водой, которой она избрызгала всё, настраивая себя на новый запах утром. Тошнило девушку при любом новом запахе, а старые начали медленно, но верно вытесняться из её жизни, игнорировались даже её любимые духи, что были подарены мамой на прошлый или позапрошлый день рождения однажды, после чего она своему вкусу не изменяла.       Перешагивая по ванной с одного конца до другого, она тряслась на подкашивающихся ногах, не понимая, как её угораздило вляпаться. Не понимая, как и большинство женщин в панике, куда предаться в такой томительный, оттягивающий твой приговор, момент.       Ксюша решила, что для неё это — не приговор. Что она окажется (и уже) вполне счастлива. Но конкретно в эти раззадоривающие её в пух и прах минуты, приводящие в полный расколбас и без того натянутое на тетиву обещание себе и договор с собой, ей было допустимо и разрешимо стучать ногами об пол, как будто она ожидает чего-то, что оторвёт её от прежней жизни вот-вот. Как будто она больше не ступит на порог этой ванной тем человеком, которым была раньше в этих стенах. В принципе, так и было, да.       Жизнь юной девушки проносилась перед глазами. Всё, начиная от малейших уловимых воспоминаний детства, заканчивая последними сумасшедшими месяцами.       — Может, мы не поедем никуда? Останемся дома, — предложил Лёша, когда каникулы вступили в свои права и считались в самом разгаре. Вся дружеская братья со своими девушками впридачу уехала резвиться в парк — кататься на роликах, есть мороженое и сладкую вату, смеяться и щуриться под солнцем, — а их ни в какую, ни под каким предлогом уже не вытащить толком было. Засели дома ребята.       — Может, и не поедем, — промурчала Ксюша, потягивать в постельке и прячась почти с головой под одеяло. Лёша сжал её крепко в охапку: сколько же домашней радости в этом было. За окном стояло лето, а у них, несмотря на время года, была любовь. Что-то неподвластное контролю и чувству.       А теперь она вынуждена была решать, каким будет её (положительный?) возглас при появлении... да?.. нет?..       Ох. Сердечко бьётся. Становится посреди ванной. Накрывает рот ладонью. да? нет? Какая, к чёрту, разница! ***       Лёше, тем временем, было очень тяжело. Он не знал, что творит с ним его ревность. Он не знал, всё ли у них хорошо. Он знал, похоже, вот что: она ему дорога в любом случае, и горький опыт их ссор научил тому, что надо мириться первее, чем только зачинать назревавшую ссору. Не давал он себе больше мучительных предлогов, чтобы с ней в разладах находиться.       Чёрт, вот придёт сейчас... А если не придёт? Что вообще в её голове творится? Почему прячется? Хранит что-то? Так, худой номер: опять не помирятся, надо идти самому.       Как вдруг дверь тихонечко открылась. ***       — Вдох-выдох, вдох-выдох... — настраивающе долбила вслух, морально успокаивая себя напряжённая всем телом Ксюша.       Стук в дверь отвлёк её от наблюдения за одной, в которой она сфокусировала все свои жадные импульсы, треклятой точкой.       — Доченька, извини, что беспокою. У тебя всё в порядке? — неуверенно стояла у двери мама, которая переживала за своё единственное и бесценное дитё, отрывисто прижимая кулачок к дверной коробке.       — Что-о?.. Мама? Только не это... — прошептала Ксюша, заламывая руки за спину и пряча за спиной вспотевший тест, который стал за последнее время просто ликом адресованной к нему молитвы, невыпускаемым объектом из рук. — Мам, да! Всё хорошо! — засуетилась барышня. — Душ принимаю! — и для верности включила душ.       — Ясно, позже зайду. — не угадав с тем, когда прийти и что сказать в оправдание своей внутренней тревожности, что была Ксюше ясна, мама Лена неловко заломила руку за голову, проведя пальчиком под волосами, и дальше молча удалилась.       — Фуу-ух. — вдыхая полной грудью, она выключила с облегчением поток льющейся воды, когда шаги уже стали неслышны, и вынула из-за спины своё сокровище. Свой трофей, с которым теперь передвигалась бы по дому, переполняясь эмоциями и долго не окунаясь, однако, с непривычки в пережитое с головой.       Она уже успела пережить, кажется, весь возможный спектр эмоций, свихнувшись на своём тесте, сводя весь мир за окном и запертой на запасной случай дверью до двух полосок, которые...       СЕЙЧАС ВИДЕЛА!..       А-А-А-А-А! КАК ТАК!       Короткий застывший испуг — толчок, прорезавшийся в боковой части, да к тому же между рёбрами, — что совершенно ненадолго окрасил её затушёванное и побледневшее личико; тут же сменился небывалым восторгом и трепетом, который разлился по всему телу и подарил ощущение самого безграничного счастья на планете. Тест в руках обнажал, заставлял убедиться в том, что она уже из принципа не отрицала и за что сердечно благодарила судьбу, окрестив своим благословением сошедшиеся звёзды, что объединялись, неся ей в животик одну душу — живую, уже её. Их. ***       Давай же, появляйся, вторая полоска, её составляющая теперь обновлённой жизни. Рождай просохший со временем, но не в эту минуту, на губах крик, рождай учащённое сердцебиение. Пока оно было замедленным.       Пока испытывал её сходящее на нет терпение проклятый тест, всего лишь какая-то смущённая и не явленная палочка, Ксюша с треснувшей под гнётом накала эмоций улыбкой посчитала нужным вспомнить всю её череду развивающейся ленты событий с Агаповым.       Уже не Агаповым. Лёшей.       Плёнка с заевшими кадрами зажевалась на одних и тех же моментах. Как он спасает её в гостинице, хотя и казалось, что хочет изнасиловать; когда рабством наделяет; когда из-за него ногу подворачивает, и когда тащит на себе в медкабинет... Когда из-за него рискует репутацией; когда не благодаря нему оказывается у него дома; когда мирятся и ссорятся; когда дистанция впервые сокращается, когда отрицать очевидное становится бессильным... Одна бессонная ночь. Вторая. Спят вместе. Спят снова вместе. Признаётся. Ревнует. Поцелуй. Уже вместе. Всё, как во сне.       А сейчас наяву. Себе не верит, своим глазам. Кажется, что не с ней сбывается. Не тут, не здесь.       ...когда, наконец, узнаёт от неё о стажировке и без уговоров обещает лететь с ней. Теперь они полетят уже втроём или вовсе не полетят.       Надо с мамой посоветоваться.       А они ещё даже не женаты.       Стоп, хватит истерик. Надо срочно бежать к нему. Сроч-но!..       Как он отнесётся? Это страшно интересно ей теперь. Позабыла она даже, что поссорилась невдомёк со своим ориентировочно будущим супругом.       На эмоциях подпрыгнув и издав несдержанный от переполняющих эмоций визг, Ксюша сползла обратно, на пол, прижимая ладонь к красноречивой улыбке, и в предвкушении подумала, как обрадуется Лёша, когда она покажется из-за двери с этим положительным тестом.       Две полоски. Которые говорили за себя и меняли всю её жизнь. И его.       Искренне и чисто полюбила. Впервые в жизни. И, похоже, чего очень бы хотелось, — навсегда. ***       — Лёш...       Несмело перетаптываясь с ноги на ногу и зажимая тёплый от её рук маленький тест в двух кулачках, Ксюша вошла в комнату Лёши — где они с недавних пор ночевали вдвоём, — и, боясь нарушать волшебное начало момента, которое одновременно было таким пугающим этой тишиной, искала глазами, за что ухватиться.       В итоге, она остановила свой суетливый взор на Лёше, который тоже стал заметно взволнованным, ибо всё, что касалось Ксении Мироновой (будущей Агаповой), заставляло его не на шутку переживать и немедленно предавать свои дела.       — Ты, наверное, обижаешься, да? — издалека начала она. — Понимаю!       — Нет! — как на духу выпалил он, разуверяя её в том, что он, на самом-то деле, ещё минутами десятью тому назад собирался в себе таить. Гадая над чрезвычайной переменой в поведении таинственной госпожи Мироновой... — Нет, не обижаюсь. — подошёл ближе он. — А у тебя... всё в порядке? — осторожно начал Лёша. — Просто мне показалось, что... — он кротко взял её ладошку в свою ладонь (на что она успела перепрятать уже ранее упомянутый тест в оставшуюся свободную руку и одёрнуть, не желая раньше времени «вскрываться»), не успевая закончить свою речь.       — Тебе не показалось. — на выдохе ответила Ксюша. — Прости, я просто... — нервный смех раздался в пыльном свете комнаты. — Ты же читал мои эсэмэск'и? — переспросила девушка, получая в ответ кивок, вселяющий в неё дальнейшее необходимое подкрепление для разъяснения. Просто побоялась именно в эту минуту, что её сообщения до него не дошли, а это было уж до того важным — не терять коммуникации, но и доверия. В связи с чем пояснила. — Я просто не была готова сразу сообщить тебе такую новость, тем более, мне самой потребовалось время и возможность, чтобы в ней убедиться... — мямлила Ксюша, тяжело дыша.       Конечно, от него это не укрылось. Встретившись с её волнением, он успокоил её взглядом, в остальном соблюдая правила осторожности: не перебивая, не сбивая ритм, и без того налаженный с трудом.       — Ты точно не обижен? — тут же подозрительно посмотрела на него она, боясь, что её пронзительная речь не дошла до него в полной мере, как ей хотелось, а если дошла по частям — то это уже никакого смысла не имеет. И придётся начинать всё с нуля. А это будет ой как непросто... Если учесть, что ей и это полу-признание с горем пополам далось.       — Ты что-то говорила, я тебя внимательно слушал — если ты про это. — уверенно среагировал Лёша. Ему было важно не упустить ни малейшую подробность. Поэтому он напрягся и превратился весь в слух. Впрочем, как и всегда, слушая её и внимая каждому слову её речи. Он не мог по-другому.       Она для него — свет в окне. Свет всей его жизни. Как бы банально и обыденно, в свете вечной любви, которая имела свойство заканчиваться ничем — но это не тот случай, — не звучало.       — Ладно, хорошо. — продолжила она, нервно глотая напряжение. — В общем, всё, я устала... — подвела она. Ещё раз нервно пройдясь рукой по подбородку, натирая его до красного пятна, она, наконец, собралась выдать свою тайну в заключение.       — Да что с тобой такое? — бегло усмехнувшись, не желая её перебивать, задал риторический вопрос Лёша (по-моему, тут и так уже должно быть всё понятно, но не ему).       — Короче. Лёш, я беременна.       Не отслеживая тона, которым просекретничала это, делая его совсем-совсем случайным, словно специально настроенным по такому случаю, она отбросила с плеч эту, несоизмеримую с её худенькой комплекцией, поклажу. И стала невольно ждать.       Тест оказался в его руках.       Сердечко застучало, как после комнаты страха или американских горок. Хотелось выпрыгнуть из своего же тела или перебросить ему своё же состояние. Уже почти это и сделала.       — Офигеть. Забирая у меня мой талисманчик, моё вознаграждение, мою гордость и символ сегодняшней незамедлительной перемены во мне, он рассмотрел жадно и скользко то, что было и без двух ярко-красных полос непозволительно правдиво, чтобы, вероятно, немного расстроить и разозлить меня. Ну что он молчит? Он недоволен? Ему не нравится?.. Та-аа-к, успокойся. Ты сама, пока чёрным по белому не прочитала, пока в лоб сама себе не упёрлась, не могла свыкнуться. Дай ему пресловутых десять секунд, хотя бы. Что же он так безосновательно играет на моих и без того не железных нервах.       Пока Лёша соображал всем своим недоумением и рассредоточением после сообщения такой новости, что делать и, главное, говорить дальше, Ксюша потянулась, чтобы выхватить из его руки свой хрупкий талисманчик — прямо в эту минуту весь её не шибко отстроенный, хрупкий девичий мир большого счастья и неизменного большого переживания на почве слишком ранимого и тревожного сердца так непредугаданно (вопреки возведённым надеждам) рушился.       Ксюша решила, что это — конец. Хотелось волком выть на луну, а не матерью становиться.       Закатив глаза, она всё-таки протянула руку и прибавила при этом не размеренное:       — Дай сюда.       Его ступор расшевелился в эту самую секунду, заставляя говорить:       — Э-ээ-то ты не прикалываешься? — указал он в сторону маленького изобретения в её трясущихся ручках.       — А что, похоже, что я достала его в магазине приколов? — тут взвинтилась она. — Тебе что, ничего это не напоминает? — напрягла она его к мозговому штурму, нарочно сводя пальцы — большой, указательный и средний — в одной точке, чтобы соединить в ней всё его внимание и привлечь к ответственности. — А мои перемены настроения? — выдержала паузу она. — А странное самочувствие? — пытала Ксю (ни на что другое это не было похоже, кроме как на пытку — он давно всё понял и пожалел, что задел сейчас её тонкие струны души). — А мороженое посреди ночи? Помнишь? Когда ты ещё хотел свой матч посмотреть, а я «запрягла» тебя со мной всю приключенческую трилогию «...» пересматривать? — многозначительно пошевелила бровями она.       Ей тогда было скучно.       И тревожно.       Агапов преспокойно лежал, не очень-то нервничая и даже наоборот, совсем не предвкушая беды, на кровати, в степенной радости, как это делают восемьдесят процентов современных мужчин, не вникая в женские и общемирские заботы, смотря расслабляющую под ночь и не давящую на мозги программу по телевизору. Руки — за голову, подушка прогнулась под его телом, увалившимся в одежде на кровать. Хорошо, не в обуви. Даже подушка под ним прогнулась. Ксюша-то уже давно утонула в обаянии его карих, созидательно смотрящих на неё, глаз. Больших-больших и красивых. Несносный болван. Так вот, лежал, вальяжно переключая пультиком не чертовски интересующие его каналы и даже имел отсутствие стыда протяжно позёвывать, хоть и время за окном уже позволяло: чёрная, тёплая августовская ночь. Ну не прелестно ли.       Ксюша, которая в непонимании и даже презрении ворвалась в комнату, почувствовала, как спокойствие и ровный внешний вид Агапова встретили её слишком безразлично и безучастно, чем заставили её с порога впасть в негодование и отчаяние. Разводя руками, она начала:       — Агапов, ну и что это такое? Как тебя понимать? — маленького скандальчика сейчас вполне было бы достаточно её гормонально припадочной душе и нутру, которое сейчас тянулось к разрешению любого конфликта радикально неумиротворённым способом.       Хотя, Лёша такую кнопочку переключения в ней нашёл, и действовала она не в ста процентах случаев, но часто, всё же, действовала. Переключить на себя. Она уже бы полюбила его, полюбила всеми способами и простила.       Но сегодня, судя по тому, как она впархнула, вбежала в комнату, ему стало всё очевидно понятно: девушка хочет спустить пар. Зачем её трогать и ей мешать? Она вполне может сама успокоиться. А уже потом он обнимет, приласкает, приголубит. Поцелует ямочку на губах, притянет вплотную, близко-близко. Скажет, что лучшая на свете.       Да только Ксюша сегодня не душу хотела отвести, а себя к нему пристолбить. Утонуть в нём без конца и края, дать понять, что она того самого, всегда вручаемого ей, желания хочет. Роднения. Согревающих объятий.       Достаточно ей было харизматично крикнуть — и он уже падал к её ногам. Говорил: «ч-шшш»; «солнце»; «успокойся»; «это — всего лишь твои гормоны»; прижимал к сердечку и заставлял в одну минуту плакать от радости и счастья, семейного счастья, а моментально, тут же — заводиться неистовым пылом, нагреваться до состояния острого жара. И что же это с ней было? Да просто женское очарование, любовь безумная, слившаяся в одном флаконе с кипучей страстью, обоюдным восхищением друг от друга и повышенным возбуждением у беременной.       — Лёша, я тебя спрашиваю. — сегодня причина крылась в том, что он как-то не так сложил в ванной в стирку своё бельё — которое ей предназначалось разложить и постирать.       Загладить вину пришлось отрывом от матча, который всё же был найден в результате тупого проскальзывания между каналами один за другим; и Лёша с Ксю до позднего часа, пока изрядно не вымотались (точнее — он, не она), смотрели её любимый фильм в сотый, кажись, раз.       Ночь стучала тихим шёпотом и смеялась пересмотренными, затёртыми перед глазами сериалами. Загоралась лампочкой под потолком и принимала в свои щедрые объятия, чтобы выслушать все проблемы. Но за советом — явно не к ней. Больно ответственно и... ответственно. Ночь не способна на мировую правду. Она способна на решительность, отвагу. Но не на полное понимание и успокоение, налаживание.       Лёша, который наблюдал все прелести переменчивого настроения девушки, сопровождал её везде: и только что, когда они без перерыва смотрели сериал, чтобы отвлечь её от бессонницы и заполошных мыслей, и сейчас, когда она проникла в кухню, чтобы безобидно подкрепиться.       — Ну что? Вкусное мороженое в пять утра? — сладко позёвывая и складывая руки на столе, глядя на то, как его любовь уплетает подтаявшую субстанцию прямо из ведёрка, поинтересовался он. Вам это ничего не напоминает? Прям как её мама.       — Мгм, — только и могла что произнести, а вернее будет, промычать Ксюша, набирая мороженое по чайной ложке и забивая рот до краёв — так, что даже уже Лёша забеспокоился: мороженое холодное, как-никак, только из холодильника, а она даже во рту не задерживает, просто глотает и за новой порцией тянется. Ещё и след остался коварно у самого уголка губ.       — Ну спокойно, спокойно. — тихим и хриплым голосом попросил он, дотягиваясь пальчиком до впадинки, где осталась крошечная капелька. Убрав её и поправив волосы девушке, чуть сдвигая в сторону выбившиеся волосики, ехидно торчащие на лбу, он улыбался ей чем-то особенно добрым, утренним, заспанным. — Не торопись, подержи во рту хоть.       Зрительный контакт заставил обоих одновременно поёжиться и пропустить через себя мурашки. Ксюша, отвлёкшаяся сполна на Лёшин бесценный взгляд, задержала ложку с очередной дозой девичьей (и не только) радости на пути ко рту, заглатывая, как он и велел, после того, как согрела во рту, всё остальное.       — Угостишь меня? — предложил он, покушаясь на её лакомство. На самом деле, он не был фанатом мороженого, как ему казалось всю жизнь, но теперь только он понимал, что, в общем-то, всегда был не против полюбить что-то, что проще простого доставляло тебе повод для наслаждения и блаженства. Но сначала нужно было пройти все стадии, влюбиться в Миронову, понять с ней, каков этот мир, влюбить её в себя, поселить у себя в доме (опустим, что в том — не его заслуга), и только теперь есть на кухне мороженое вдвоём, а не одному, как можно было бы, вместо сна и грустного одиночества.       Она запустила в его, норовивший поймать, приоткрывшийся рот облизанную ей со всех сторон и наполненную горсточкой манящей сладости ложечку, наблюдая с заворожением за тем, как он медленно смакует, облизывая снаружи губы, не сводя с неё пристального взгляда, а только потом запускает в увлекательный путь по пищеводу.       — Вкусно. Но я предпочёл бы сон. — срезюмировал он, оставаясь при своём мнении. Даже сладкое его не подкупило и не обошло пути к сердцу. — Очень спать охота, правда. — ещё раз для пущей убедительности потянул он мощный, расслабляющий, зазывающий в постель зевок.       А она и не думала. Как ни в чём не бывало, всё той же ложкой жадно черпая из ведёрка и не задерживая (разве что с крупиночку) во рту, постигала она на своё беременное наслаждение, не унимаясь и не довольствуясь уже съеденными порциями малинового.       — Ну вкусно же. — облизывая ложку и причмокивая на зло некоторым, игнорировала она своего бедного, усталого будущего мужа.       — Скажу тёте Лене, что в этом доме над её сыночком издеваются. — ревностно и печально, с толикой возросшей жалости к себе, произнёс он. — Посмотрим, что она сделает.       — Мама? — удивилась Ксюша, доедая последнее (последнее на сегодня) и наконец накрывая крышкой злосчастный бочонок, обводя ложку язычком и оставляя в правой руке. — Ничего она не сделает. — фыркнула Ксюша. — Ты же знаешь: она в этом доме на моей стороне. Вообще, и с некоторых пор. — многозначительно подняла указательный палец вверх Ксюша, указывая на своё интересное положение. И уже собралась было идти мыть ложку, как...       Тёплые губы Лёши с остатками мороженого накрыли её. И всё утро в пять часов по Московскому времени стало вмиг неважным. Вместе с пресловутым мороженым, которого ещё тридцать секунд назад так безумно хотелось, аж до остервенения. А сейчас его губы закрепляли ощущение вдоволь полученного счастья; её руки переплетались на его шее, с наслаждением и медленным прогрессом исследуя его кожу под пальцами; занавески пропускали солнечные лучи в это погрязшее в любви пространство. Губы были мягкими и аппетитными. Хотелось ещё и ещё. Но спать в его объятиях нечаянно захотелось её больше, и она, облизывая губу, сверкая глазами слишком преданно, отпрянула. Ловя на себе его победную ухмылку.       — Погоди, погоди, — приостановил её бурный поток отведения нервного потрясения Агапов, проводя неожиданно и очень-очень приятно по нахохлившейся голове ладонью. — Значит, тогда моё предположение было верным? — уточнил он, бросая её в удивление.       — Ты что, уже тогда знал, что...? — неверяще спросила она.       — Ну... я же догадывался. — уже позволяя себе пропустить начало встревоженной, но по-глупому безумной улыбки на лицо, оправдался Лёша, пожимая плечами.       — Ну, да, но... — всё ещё отрицала происходящее (и, напомню, очевидное) Ксю.       — Погоди, погоди... — видя её непонятное состояние, он позволил себе вопрос, имеющий слишком большую значимость ответа. Его начало брало начало вообще всей их новой жизни. Несомненно, изменённой. — Ты рада? — громко заглотнул он, поднимая на девушку два внимательно созидающих ответ, необходимый от неё, сконцентрированных зрачка.       — А ты? — на последней кромочке остывающей надежды перебросила вопрос она, придерживая тот же тест с одного краешка, пока основная масса была сосредоточена в его руках. Он потянулся, а потом совпало, что мы потянулись друг к другу, словно все ничтожества мира вмиг перестали тревожить душу, словно все напасти и все дурные предрассудки спали с худых плеч. Я неожиданно упала в его руки, утонула в его объятиях, словно они были самыми сладкими из всех, с кем я имела честь разделить это чувство — любовь. О, Боже… Любовь? Да? Эта маленькая сизокрылая птичка выпорхнула навстречу холодному закату, отливающему багровым, солнечным, наконец, незабываемому.       Лёша не мог поверить. Вся его и без того чуткая натура, трепещущее сознание, содрогнувшееся при возгласе девушки, осталось где-то между небом и землёй.       Не удерживает её на земле. Не скрывает бешеного восторга и нового чувства, окрыляющего его самым одухотворённым образом: продолжение, в каждом человеке должно быть продолжение. Его головастый сын, его прелестница-дочка. Лёша всегда мечтал о чём-то подобном, и сейчас хватать воздух, защипывая его ртом и пропуская кислород в лёгкие, становилось всё труднее от мысли, что у девушки, в которую он был влюблён с шестнадцати, шестнадцати (!) лет, вплоть до настоящего времени и до конца его дней, будет ребёнок. От него.       — Моя ты замечательная! — сквозь широкую улыбку и отзеркаливающий её смех, прижимал к себе. Их момент. Их осознание. Столько всего впереди.       Главное, что стены простили недомолвки и признали свою неправоту, поселили щекочущую радость и необходимое умиротворение, расслабленное отвлечение в моменте, над которым предстоит ещё подумать чуть позже. На досуге, обустраивая семью.       — Подожди, но ты разве рад? — задала резонный вопрос Ксюша, когда её долгожданным образом (так всё-таки было спокойнее) опустили на землю.       — Глупы-ы-шка. — снисходительно погладил её по макушке, слегка хлопнув нахмуренный нос, Алексей, выслушивая её дальнейшие расспросы.       — Ну? — просила она, заглядывая под его ресницы пронзительно и долго.       — Ну-у... — в унисон отвечал он, будто бы задумываясь и поднимая вверх — в потолок — на самом деле полные не анализа, а слепой радости, глаза. — Конечно, может быть, не так вовремя, как мы хотели, — припоминал он отдалённые планы на родительство. — Но, с другой стороны, чего бы и не радоваться? — разразил он натянутую обстановку своей неизменной, гармоничной всегда и во всём улыбкой, превращая Ксюшу моментально в счастливую женщину. — Думаю, мы с тобой будем отвязными родителями... — начал он, рассыпаясь в нелепом смехе, пока не получил от неё лёгкий и невесомый подзатыльник и взгляд, слегка отрезвляющий ситуацию. — Ну ладно, чумовыми. — исправился он, кивая на своих словах. — Хорошими, хорошими. — снова засмеялся он, встречая её одобрение и расслабленную, по итогу, эмоцию на лице, вместе с продолжающимся смехом.       Наконец-то можно расслабиться. Наконец-то можно выйти к ужину.       Родные ждут. ***       Расслабленный вечер в гостиной под разбавляющий хохот, апельсиновый сок беременным и шампанское мужчинам, которые были горды тем, как быстро завоевали свою территорию и прошли этот отбор на тех, кто здесь главный.       Мама, шокированная без приукрас таким поворотом событий, не стеснялась выражать свои нравоучения дочери, с безответственностью которой пока мириться не планировала. Нет, вы не подумайте, она была рада. Но мама — это тот человек, который не теряет репутацию, а соблюдает её, беря под свою властную руку весь народ в доме.       — Ксюша! — с благодушной и всепрощающей улыбкой оглядывала её мать. — А я вам говорила: предохраняйтесь!       Дядя Миша смешно покосился на всех трёх участников сцены — четверо располагались на диване и сидели по группам: отцы — дети. Тётя Лена, Ксюша и Лёша восседали на диванчике рядом.       — Кхм, кхм. — раздалось в кулачок Лёшино протестное слово. — Тёть Лен, не помню, чтобы мы с Вами об этом говорили. — поддерживал норовящую перерасти в бурную неловкость шутку, сверкая своими хитрющими кошачьими глазами.       — Ой, и когда мы успели опять на Вы-то перейти! — закинув ногу на ногу, кокетливо усмехнулась Лена.       — Мам, ты не говорила. — исправился сын, вызвав моментально своей репликой текущие лица женской половины. Растрогались, бедняжки.       — Ну вот, уже «мама». — расслабленно, довольствуясь текущей ситуацией в доме, подытожил Михаил. Чем не лучшая мать для его сына, м?       — Тётя Лена и дядю Мишу не научила... — осеклась она на понятном и без того для здесь присутствующих слове. — Стыд и позор ей. — наградив своего будущего мужа и, по совместительству, отца своего будущего ребёнка трагичным взглядом, та снова примерила хитрую лыбу, пропуская мимо ушей его слова.       Теперь Лёшина очередь посмотреть в сторону отца. Ничего-ничего, отец. Благодаря тебе теперь у Ксюши с Алексеем общий брат или сестрёнка будет. Это ли не счастье? Вот семейка ненормальная.       — Дочь. — положила руку на плечо сидящей на диване дочери. — Ну мы же с тобой говорили, помнишь? Что надо позаботиться о себе. — подмигнула женщина.       — Помню. — окончательно вгоняясь в краску, отвечала Ксюша. Её взгляд врезался в будущего лучшего в мире супруга. — А может, я хотела, чтобы всё так получилось. Чтобы, ну... Такое счастье и у меня было тоже. — совсем раскраснелось милейшее создание.       Да, не хотела. Да, не доглядела за собой. Да, ступила. Да, завралась. Кого-то это сейчас волнует? Вот и я думаю.       — Ути Господи. — поцеловала в макушку любимое своё чадо Леночка, сгребая в объятия. Которые уже тут же подкрепил и Лёша, крепко-крепко сжимая мать своего будущего ребёнка. Дядя Миша просто не мог оставаться в стороне. И вот уже все дружно обнимались, ожидая уже в этом году своего большого пополнения.       К этому случаю всеобщего сборища зашёл кстати Семён, который имел свойство всё так же часто навещать Агаповых-Мироновых, питаясь их семейным счастьем. Вампир, только добрый. Он и сам отдавал: был очень позитивным и энергетически правильно настроенным человеком. Найдя весь народ в гостиной, он удивился:       — Чё это у Вас тут за коллективное объединение? — он всегда с белой завистью смотрел на такие сплочённые и командные семейства, взращенные на любви и понимании, которым теперь являлось и семейство его лучшего и единственного друга.       — Сёма! Ты очень вовремя и кстати зашёл. — заметил Михаил, отрываясь от созидания счастья с дорогими людьми. — Ты присутствуешь на великом семейном событии и, раз уж на то пошло, надо сделать семейную фотографию! — метнулся куда-то он.       — Ого! Я фотограф, что ли? С места в карьер, получается. — неумолимо шутил мужчина, оценивая взглядом всю подобравшуюся компашку, весело подмигивая ребятам, оставшимся обниматься и чего-то на диване ждать.       — Ой, давайте! — впечатлилась Ксюша.       Он же ещё про новость не знает. Что станет крёстным не только у планируемого Лёшкиного и Ксюшкиного брата или их же сестрёнки, но и свидетелем рождения их собственного чуда, что продолжит род Агаповых, не прерывая генетического кода, сохраняя, как говорил Лёша когда-то, «всё лучшее в семье». Порода обоих семей была что надо. Сильные гены у детей получатся.       — Только... ой, — спохватилась Ксюша, почувствовав непривычные ранее ощущения в области живота и поднося туда руку.       — Что? Что такое, золотко? — взволновалась моментально Лена, да и все здесь присутствующие, склоняясь к беременной.       — Что-то больно, что, не молчи? — не на шутку перепугался Лёша.       — Мне кажется, или он уже пошевельнулся... — наполняя глаза свежестью накативших от переполнения эмоцией слёз, она подняла голову на родных, своей репликой сразу же успокоив и обрадовав распереживавшуюся семью. — Так скоро. — улыбнулась она.       — Ничего себе, я что пропустил! — выразился Семён.       — За это Семён, можно было бы и выпить. — прихлопнул доверительно другу по плечу Михаил, возвращаясь с фотоаппаратом в руке наготове. — Но... — он пожал плечами, явно демонстрируя, что больше пить не будет. Как-никак, солидарность с прекрасным женским полом.       — Ну, давайте. — перехватил инструмент в руки Семён, настраивая объектив на собравшееся вновь для полноценного кадра семейство.       — А как так? — тем временем, расспрашивала у мамы Ксюша.       — Милая моя, это абсолютно нормально. — заверила мама, облегчённо выдыхая. — Видимо, у тебя срок уже большой?       Ксюша неуверенно кивнула: большой? Она же ещё не знает.       — Это он так с нами здоровается. — провела она рукой по животику дочери, который, показалось ей или нет, уже чуточку округлился, успокаивая таким жестом свою девочку.       — Она. — со знанием поправил её Агапов-младший. — Это маленькая принцесса будет, — обращая свою улыбку на Ксюшу.       — Так, ну что, готовы? — приказал Сёмен.       — Сёма, давай к нам! Шустро, шустро! — зазывал Михаил.       «СЫ-ЫЫ-ЫР!» — совместно прокричали семейные.       Ксюша, преисполненная бесконечной, растущей с каждым днём благодарности, встретилась с отцом малышки (как захотел он) патетически влюблённым, поющим взглядом.       Начиналась новая эра: их.       И Агаповой-младшей. Их сокровища.