Под гипнозом

Ты знаешь, пускай я больше не летаю,

Он был мой главный кайф, я без него пустая. Кричала, что не прощу и не пущу на порог, Но он зашел за черту, а я позволила вновь.

Арсений шёл, гулял под сильный дождь в своём городе. Санкт-Петербург. Такой необычный и прекрасный. Волшебный и очаровательный, до сих пор привлекая его всей своей силой и красками. Своей историей, своим прошлым. Будто даёт возможность увидеть всё это наяву, гуляя по паркам и другим территориям. Листья последние падают с верхушек деревьев, оказываются на грязном асфальте, пока голубые глаза смотря лишь только себе под ноги, под уже не чистые кроссовки. Чистота исчезла, как и яркий цвет зрачков, о которых всегда говорили: «У вас такой красивый цвет глаз! Будто сам бог дал!» А один раз и сказали… сказал, если быть точнее. — Голубые хорошо сочетаются с зелёными. Руки в карманах тёплого, бежевого цвета, пальто невольно сжимаются. Лицо становится хмурым ещё больше, а тот осадок пустоты опять призывает оказаться вместе, воедино. Ветер обдувает тёмные волосы, трепеща их в разные стороны, небрежность покрывается. Очки чётко показывают картинки жизни через линзы. Только вот жаль, что они не могут осуществлять радость и любовь. Сейчас бы всё изменилось. Но это не сказка, не фантастика и не фэнтези, это реальность. От неё никуда и никогда не получится сбежать. Как бы ни старался, она тебя догонит и найдёт в любых точках мира. Помимо оттенка глаз, Арсению всегда говорили, всегда писали, что он вылитый ангел без крыльев. Человеческий ангел с яркой улыбкой, имеющий при себе чуточку детской свободы и независимости. На такие слова хватало только отмахиваться руками усердно, пряча за этим лёгкое смущение и розоватые щёки. Мило. Он и сам замечал за собой некоторые особенности этих маленьких человечков с крылышками позади себя. Например, он никогда не врал. Скрывать и быть самому по себе скрытой личностью для всех окружающих, это же не враньё? Ещё чистоплотный, никогда не курил, не употреблял сильные спиртные напитки. Так, побаловаться иной раз, но оставаться трезвым даже после третьего раза. Да и сам по себе светлый человек. Помочь любит, никогда не отказывается принимать участие, всегда старается полагаться на себя, при этом не давая подробности другим. Ну да, вылитый ангел без крыльев. Хоть и нет возможности летать, Арсений всё равно ощущает себя, будто взяли и белые пёрышки отрывали поочерёдно или, наоборот, просто со всей силой дёрнули — и всё. Бах. Нет крыльев. Как птица, со стремительной скоростью падает вниз. Не чувствует себя больше в высоком полёте над небом, как раньше. А всё из-за того, что нет больше ничего. Пустота знакомая внутри, которой он питается теперь каждый день. Он хотел! Хотел быть любимым! Единственным и неповторимым. Всегда говорил себе с детства, что не будет человеком, об которого любят ноги вытереть и которого любят кидать в неприятную грязь лбом. Твердил себе: не допускать такого отношения. Твердил… Но попался в эту ловушку, сам не замечая, как, каким образом это свершилось.       Антон. Такое имя. Имя, понравившееся сразу. Как никотин. Попробуешь — и потянулся по этой длинной лестнице, с каждым шагом по ступеньке больше наполняя себя этой вредностью для здоровья. Ладно… от этого возможно избавиться. Можно не сразу, но с месяцами перестать этим злоупотреблять. Только почему невозможно прекратить питаться любовью? Избавить себя от этих бабочек. Почему?.. — Антон, я пришёл! — Попов зашёл внутрь квартиры, с пакетом вкусностей в руках, закрывая за собой дверь. Хотел увидеть любимые глаза цвета зелени после дождя, худые ноги, кудри светлых волос. Но мёртвая тишина стоит вокруг, заставляя тревожиться сильнее прежнего. Бросил вещи, проверил все комнаты, оказавшиеся такими же пустыми. Ни одного знака о присутствии другого человека. Пу-сто-та. Она угнетает. Десять минут, тридцать минут, час, полтора. Сидит на кухне, мешает ложкой сахар в кружке. Смотрит, как он растворяется в горячей жидкости, а часы тикают, тикают. Только они способны сейчас что-то сделать, чтобы не сидеть в четырёх стенах без никого. Они способны… Но не способны убить навязчивые мысли в голове. Нет, ну нет… Не может же. Телефон издаёт звук нового уведомления, а дрожь пробегает по спине, пока пальцы касаются экрана. Нет… скажите нет, пожалуйста…

Антон, 19:56.

Прости, Арс, забыл сообщить, я сегодня с Ирой буду в Москве…

Давай пока не будем встречаться у тебя?

Ну там… два месяца. Ты же не против?

Сердце обливается кровью, что-то ломается и трескается. Кажется, это осколки своего же органа маленького. Пальцы опускают технику на стол. Руки сжимаются в кулаки, губы поджимаются. Тяжёлый вздох, а после… грустная ухмылка. Он упирается в перила, с непонятным выражением лица смотря на мирную гладь воды. Спокойная, без волн. Как бы хотелось тоже забыться в абсолютном спокойствии, сбежать от всей влюблённости, от человека, который так беспощадно поиграл с его чувствами. Играл столько времени и бросил. Бросил и ушёл, зная, что он влюблён в него. Говорил ему эти заветные слова, а он… ни слова. Никаких трёх слов не слышал Арсений за всё время. Они встречаются через неделю на съёмках новых серий сезона Импровизации. Играют на сцене, удивительно и при этом неудивительно становясь в одной паре. Он бросает на него искрящиеся взгляды, понятные только Антону одному. А Попов игнорирует, смотрит обычным взглядом напротив, не давая никаких намёков на взаимность. Пытается уйти от этого, но не получается. Эти качели качаются туда-обратно.

Смотрит, как раньше, почти влюблёнными синими… Я вновь сбиваюсь с пути. Мама, спаси меня.

Я не хочу назад, но так хочу к нему. Он смотрит в мои глаза, а я не верю ему.

Не верит ему больше и, кажется, больше никогда не сможет поверить и произнести это словосочетание: «Я тебе верю». Они ушли с одним рейсом безвозвратно. Мужчина уважает себя, поэтому не позволяет вестись на грёбаные чувства, на мёртвые бабочки. Мёртвые? Да, предательство погубило их. Без регенерации, погасшие навеки. Арсений шагает опять по ночному родному Питеру, через тонкую пластмассовую трубочку попивая клубничный коктейль. Уже три месяца прошло с того неблагополучного сообщения, которое до сих пор без его ответа, а Антон так и не вернулся. Они встречались в Главкино, ездили на разные концерты по всей России каждые дни. Обменивались стандартными, обыденными фразами, как старые знакомые. Будто и не было этих отношений. Собственно говоря, были ли они вообще? Ведь говорят, любовь ничто не способно погубить. А если и погубит, упадёт она и исчезнет в пропасти бесконечной — значит, это всё лишь иллюзия счастья и любви. Маска, со временем раскрывающая свои тайны и домыслы. Снежинки падают с небес. Чуть лёд виднеется, хрустит еле слышно под обувью. Комки белого снега практически везде, без слякоти. Фонарики своим сиянием освещают всё вокруг, делая окружающее пространство ещё ярче, ещё блистательнее. Отблеск виднеется поверх мягкого, пушистого снега. Так завораживающе, смотреть можно на эту красоту целыми днями и ночами. Шагает Арсений, наблюдает. Наблюдение продолжается до тех пор, пока многоэтажное здание не «уведомляет», что мужчина дошёл до дома. Подъезд почти близко, как через поворот он встречает тёмный высокий и до боли знакомый силуэт, который плещется в тени. Он стоит спиной в десяти метрах, но и этого хватает, чтобы внутри Арсения всё рассыпалось, как тогда, около девяноста дней назад, так и не получившись восстановиться обратно. Попов теперь не идёт. Стоит на месте, застыл как вкопанный. Приклеился к земле и отойти не может. Минута, три, пять. Не понимает, зачем он пришёл сюда. Поговорить? А что объяснять им друг другу? Вернуть прежнее, забытое? Абсурд! Остаётся в таком же положении, пока силуэт не поворачивается к нему с сигаретой в длинных пальцах, украшенными разными кольцами и браслетами на запястьях. Когда голубые глаза встречаются с зелёными вдалеке, вот тогда и у Арсения всё взрывается. Вся та боль возвращается с максимально быстрой скоростью, набирает обороты, а в глазах застывают слёзы. Он на одном дыхании их удерживает, чтобы взять сейчас и не расплакаться громко, не бить костяшками по дороге, стирая их в кровь. Когда Шастун хочет что-то сказать, Арсений почти не сдерживается. Кидает бумажный стаканчик, на дне которого ещё остаётся содержимое, в ближайший сугроб, поворачивается и… бежит. Бежит со всей силы, на какую только способен. Когда добегает до поворота, за спиной слышится голос: — Арс! Арс, стой, подожди!

Вновь сердце на куски и всё горит огнём. Ты меня прости, а я тебя потом. Так близко, что опять накрыло.

И что-то тянет с новой силой.

Всё кипит, разрывается, плещет огнём. Он хочет повернуться и обнять его, прижать к себе. Ведь соскучился за столько месяцев, но не может. Он его предал. Он не знает, как он плакал и страдал от невыносимой боли. Физической и моральной. Не знает, как подушка всегда была сырая — как ни притронуться, опять по новой рвёт. Не знает, как он чуть волосы себе не выдрал, чтобы хоть как-то унять волнение и дрожь во всех конечностях, во всех сосудах. Не знает, как плохо питался, за день сумев лишь притронуться к кружке кофе и к омлету. Не знает, как запах его, хранящийся в квартире, вдыхал с уставшим, измученным взглядом. Он всё это не знает и не узнает никогда. Он может простить его, но хочет взаимного ответа. Не опять попасть в ловушку, а просто наслаждаться жизнью. Не быть заменой, не быть пустышкой. Арсений просто не выдержит. И так висит на последних ниточках своих нерв. Антон сзади, так близко и одновременно далеко. А далеко простирается с метров в километры. Эта утратившаяся близость напомнила о себе, а Попов просто игнорирует голос и бежит куда глаза глядят. Но только не к нему.

***

Заходит в календарь, а там показано уже двадцатое число декабря. С этого неожиданного момента, со встречи, прошла неделя. Вернулся тогда спустя несколько часов, как мышонок крался сначала к подъезду, где на облегчённом выдохе зашёл внутрь. Там поднимался осторожно и тихо по лестнице, без лифта обходясь, как бы не дай бог случайно столкнуться. На этаже было пусто, ключи открыли дверь, в квартире также никого не оказалось. Вот тогда и смог расслабиться, а не сидеть в другом районе в кафе с пирожным да чаем зелёным с лимоном. И вроде удача обернулась, но как только до сознания доходило, что съёмки новогоднего выпуска седьмого сезона будут примерно через неделю, состояние с нормального переходило в упавшее, как падший ангел с небес. Старался отвлечь себя и просто жить так же, как прежде. До всех этих а-ля отношений, таким образом оказавшихся лживыми, дела нет. А Арсений ложь распознать может, ненавидит больше всего на свете. Отвлекался новогодним оформлением комнат, поставил самую стандартную, среднего размера, ёлку. Украсил её, гирлянду повесил на полки. Новые книги для чтения покупал, чтобы занять себя было чем, помимо смартфонов и гаджетов. Ходил на разные фотосессии, не показывал своё состояние в сторисах, улыбался, как всегда, зная при этом, что он посмотрит и лайк поставит. Придумывал интересные посты, забавные хештеги под ними. Всё было хорошо на страницах социальных сетей. Жаль, что это лишь показуха. Но он твердил опять и снова, что справится.

Раз я смогла упасть — смогу и встать с колен! Я разрываю связь, вне зоны абонент. Ответов нет, и нет вопросов. Но я как будто под гипнозом!

Он сидит с очередной книжкой в руках на кресле, а телефон, лежащий рядом на подлокотнике, разрывается от множества звонков и сообщений. И нет, его никто не ищет, он не исчез в этой пропасти, в тёмной воронке без выхода. Это не друзья, не коллеги, не родители звонят. Не им он нужен. Он нужен лишь единственному человеку, которого встретил совсем недавно. Встретил и сразу потерял. Потерял спустя несколько километров от места его нахождения. Он не отвечает, игнорирует. А зачем отвечать? Слушать извинения? Оправдания? Вернуть забытое старое? Арсений больше не способен это исправить. Не он совершил ошибку, не он кидал отклонения на звонки любимого, не он пропадал на пару месяцев без ответа. И уж точно не он кинул с обрыва со словами: «Справляйся с этой любовью один». Его действия так и кричали этим выражением. А Арсений просто летает без крыльев, но пытается удержаться, абы не сломаться так. Сотый звонок обрывается, мужчина кидает смартфон на стоящую около него кровать. Он сможет встать и подняться. То же самое, как учиться кататься на коньках в первые разы. Упал на лёд, ударился задницей больно, хочется крикнуть маме и папе о помощи подняться, но понимаешь: нужно самому попытаться получить навыки. Конечно, не сразу, но главное, ты смог сам встать с колен, с лежачего положения на холодной замёрзшей воде. Вот и Арсений справится. На следующей неделе, двадцать седьмого числа, в понедельник, новогодний выпуск. То, чего Попов боялся прежде обычного. То, от чего скрывался дома за чтением, как бы мысли не съели заживо, оставляя на память только кости и последний поток воздуха. Одевался слишком долго, тогда как раньше мог быть готовым спустя пять минут. А тут вышло целых полчаса. Костюм, чёрные брюки, такая же рубашка с лакированными туфлями — чуть с клубочком и острым концом, — и штрихом стал фиолетовый бархатный пиджак сверху. Ехал на машине, держался двумя руками за руль. На телефон вообще старался не смотреть, не знать, что скоро начнётся. Чего он боялся, сам не знал и не понимал. Какое-то чувство странное было, что сегодня вечером сможет что-то измениться конкретно, что перевернёт с сильной хваткой. Это поглощало, заставляя тревожиться и волноваться ещё сильнее. Казалось, что даже говорить уже не может, слово сказать станет непреодолимой преградой. Крепко сжимал руль из-за этого чувства, не параноик, мало ли что выдумать возможно в таком состоянии, в таком сюжете тяжёлой жизни, благородно получающем от судьбы. Вышел, направился к Главкино. Встретился по пути с десятками знакомых людей, вежливо кивал и кидал тёплые слова: «С наступающим Новым годом вас!» Улыбка была, но он знает, что она не дотягивает до искренности. Лживая, ненастоящая. Еле как дошёл до гримёрки, язык и горло — всё обсохло от одинаковых пожеланий. Открыл дверь, видит глазами Димку, Серёжку, Оксану, Наташу любимую, сейчас улыбающуюся его приходу, перебирающую подходящую одежду для остальных коллег, и замечает… Антона. Записывает радостно сторисы, пока девушки-визажистки порхают рядом с ним. Он спиной находится к нему, не видит в отражении его присутствие. Арсений проходит молча, как и недавно, опять кивает, садится в кресло, но и не успел принять удобное положение, как в гримёрку, как буря, приходит… нет, даже не так… вваливается Паша. — Привет! — Ребята поочерёдно отвечают взаимностью, когда голубоглазый качает головой, ограничиваясь словами. Наговорился уже при входе. — Все на месте? — закрывает за собой белую дверь, осматривается, после задерживается взглядом на сидящем Попове. — О, Арс, пришёл наконец! Я уж думал, что ты коньки отбросил, — восклицает Воля саркастично. Другие кидаются смешками на это, продолжая заниматься тем, что делали раньше. Антон вздрагивает, оборачивается изумлённо, ищет Попова и с сожалением смотрит на его профиль. Этого никто не замечает, как и владелец. — Нет уж, Паш, не дождёшься, — в таком же тоне отвечает Арсений, вальяжно раскинувшись, предпочитая игнорировать Шастуна в этой комнате. — Ну ладно, у нас есть ещё десять минут, ребятки! — «Ребятки» показывают пальцы вверх, а Арсений молча вздыхает.

***

Арсений срывается и бежит в сторону гримёрки на всех парах. Выпуск сделан, любимые гости, девушки, хорошо постарались, всё получилось — одним словом, офигенно, поэтому мужчина мчался быстрее всех уйти. Друзья недоумённо смотрели, ведь все шли спокойно и только Попов почему-то решил обойтись бегом, но лишь пожимали плечами. Может, спешит куда-то, логично как бы. Он впопыхах и чуть потный от последних шокеров забежал в гримёрку. Снимал костюм графа, в роли которого он и был. Всё снял догола, оставаясь в одном нижнем белье, хотя это лишь боксёры. С особой внимательностью и осторожностью складывал одежду, ведь чистоплотность играет внутри, как и то странное чувство до сих пор. Как всё было сложено, приступил к надеванию своего наряда, ведь не зря старался быть на высоте и в хорошем образе. Не успел и брюки надеть, как почувствовал спиной, что дверь открылась, кого-то пуская, но решил не зацикливаться на этом, что, мол, переодевающихся людей, что ль, не видели. Тот самый неизвестный молчит и чем-то занимается, может, в телефоне залипает. Арсений успешно справился с нижней частью, теперь застёгивая пуговицы на тёмного цвета рубашке, снизу вверх. Две нижние были застёгнуты, и как третья хотела пойти, то не успела. Чьи-то руки обвили его талию, ухо ощутило чужое дыхание. А запах. Свежесть леса и орехов. Знакомый до боли. Мужчина задерживает приход кислорода, останавливается. А от дальнейшего приятного голоса начинает потихоньку дрожать. — Арс… — пара нежных поцелуев прошлись в районе шеи с правой стороны, — ты не представляешь, как мне тебя не хватает. — Нежности больше нет, взгляды теперь посылаются в его сторону. — Я так скучаю по тебе, так скучаю сильно. Не знаю, как прожил эти месяцы без тебя. — Ещё один поцелуй в ушко. — Мне так хочется вернуться в прошлое, но я понимаю, что сделал тебе больно. И я хочу всеми силами и возможностями извиниться, чтобы ты смог простить меня.

Он словно магнит, я так же, как обычно, Вновь делаю вид, что мне всё безразлично.

Я знаю, надо спасаться, ведь это замкнутый круг. Я соблюдаю дистанцию, только плывёт всё вокруг.

Арсений поворачивается в его сторону, встречается взглядом с этими глазами цвета зелени после дождя и убирает до невозможности родные чужие руки с себя. Смотрит безразлично, пустым взглядом на него, не посмев что-либо сказать в ответ. Отрицательно качает головой. В лице — ничего, а внутри больно и страшно. Больно от его близости, а страшно оттого, настоящие ли это признания или нет? Очередная игра или истина? Отходит на шаг, второй, а после третьего вырастает длина между ними. Дистанция, как в режиме карантина. Он наспех застёгивает остальные пуговицы, глядя на пол, пока Антон сочувственно рассматривает закрывающийся торс, пока есть возможность увидеть любимое тело с потоками родинок, так хорошо устроившихся где попало. Хочется коснуться, погладить родную и мягкую кожу, но всё, что остаётся, — это стоять на месте, понимая, что всё утратилось давным-давно. И не по вине Арсения.

Смотрит, как раньше почти, влюблён, но не искренне.

Меня уже не провести и не спрятать истины.

Я не хочу назад, но что же так тянет к нему.

Он смотрит в мои глаза, а я не верю ему.

Пиджак оказывается на плечах, а безразличие так и не уходит с лице мужчины. Сумка, телефон — всё держит в руках, делает путь к выходу, а Антон так и остаётся там, где и был раньше, смотря туда, где недавно стоял любимый человек. Он не поворачивается к нему, не пытается удержать, понимает, что сделал, что позволил себе играться с чувствами, хотя сам никогда не говорил такое заветное «я тебя люблю, очень сильно». Стоит, и перед хлопком двери, таким режущим сердце на куски, тихие слова и один всхлип: — Ты меня предал, а я предам тебя в ответ. Уход. — Я не хочу, чтобы ты уходил. — Слова исчезают в стене комнаты.

А песня продолжает звучать. Когда она сможет остановиться?