Под гипнозом

Вновь сердце на куски и всё горит огнем.

Ты меня прости, а я тебя — потом.

Так близко, что опять накрыло,

И что-то тянет с новой силой

Арсений опять бежит. Бежит так, как не бегал на физкультуре в школьном возрасте, хотя этот предмет был у него в числе любимчиков, где он мог не сидеть с уставшим взглядом, играя в невзаимные гляделки с зелёной доской или с одноклассниками. Как выбежал с Главкино, на бегу огляделся по всему периметру, особенно сзади себя, где, как оказалось, никаких преследователей нет, тогда и смог облегчённо выдохнуть и смахнуть пару капелек пота со лба. Отчаянно и крепко держался за сумку, пальцами впиваясь в ручки. Он не припомнит, когда волнение, злость, страх и любовь играли одновременно с ним, управляли разумом и телом. Непонятно, что ему хотелось тогда сделать, стоя рядом, на расстоянии двух шагов, с Антоном. С Антоном. Да, Шастун. Не какой-то другой, левый Антон, а именно высокий, с пшеничными волосами, зелёными глазами, в которые он до сих пор влюблён. Ударить рукой куда попало, расплакаться, как последняя истеричка, обнять и тонуть в тепле чужого тела или сбежать, как последний идиот на свете. Как видите, его вариант стал четвёртым. И не просто побег, а ещё и слова под конец смог кинуть. Тихим голосом вместе с разочарованием: — Ты предал меня, а я предам тебя в ответ. Честно, Арсений сам не понимал, зачем он это сказал напоследок ставшему замертво Антону. Может быть, он не смог сдерживать всё накопившееся за столько месяцев во времени, проведённом в неведении. Это было просто так? Так сложились обстоятельства? Так переполняли чувства? Скорее всего, именно чувства вышли наружу. Правда ли, что он так же поступит с младшим, он не знал. Не знал и ничего не понимал. Ощущение, будто все трезвые мыслители покинули его голову и решили не возвращаться ещё какое-то время. В тот самый момент, когда Попов нуждается в них, как путешественник в воде в безлюдной огромной пустыне с палящим солнцем на небе. Слёзы дьявола… В них столько горечи и боли… Да. Дьяволы тоже плачут. Но их слёзы приходят на землю в виде грозы. Ведь не зря мы боимся раскатов грома. Боимся молний, потому что они являются посланцами сатаны. А дождь всегда вызывает тоску, грусть. Будто сама природа увидела нынешнее состояние поникшего человека, идущего к тёмной машине в вечерней суете, под освещением Москвы с жёлтыми, оранжевыми фонарями. Воспоминания нахлынули как-то одной волной. Всё потому, что дождь идёт к нам с небес, из города ангелов… Арсений усмехается. «Ну что за бред», — подумал бы каждый, услышавший его мысли за рулём. Слёзы ангела похожи на большие огненные шары, в них заключены все человеческие пороки: жадность, алчность, эгоизм, подлость. Их лучше не ловить руками или ртом, как мы это обычно делаем с дождём. От них надо просто спрятаться. Дождь. И хуже уже некуда, разве что представлять это явление как живое существо. Дождь разбивает здесь привал и ставит старую палатку, как будто он не уезжал. Никто не нарушал порядка, и слишком часто не дышал, и не влюблялся без оглядки, и никого не раздражал… Дождь наливает в котелок глагольных рифм и прочей мути, он окончательно промок, он так устал, — не обессудьте, он плохо выучил урок, он бросил старенький компьютер и молча курит в потолок. Дождь забывает облака, как птицы забывают гнёзда, он начинался слишком просто и продолжается, пока в моей руке твоя рука — невероятно, несерьёзно и утомительно слегка… Дождь что-то делает с душой, как лучший пятновыводитель, стирая всё, что хорошо впиталось в полотно событий, — следы простым карандашом и перепутанные нити. Опасен и вооружён… Вооружён — не узнаёшь, но понимаешь, что особо, и верный нож высокой пробы, которым прошлое убьёшь, идёт в ладонь… Следил бы в оба за тем, кому себя даёшь… Кому рассказываешь сны и открываешь ночью тайны… Дождь остаётся до весны — так ожидаемо-случайный, что окончательно ясны законы этой волчьей стаи и сказки призраков лесных… Дождь разбивает здесь Арсения, будет жить в его покое, слова вчерашние менять на что-то новое, другое, весёлой мелочью звеня, в потёмках засыпать легко и не поддерживать огня… И если другу и врагу вдруг надоест брести по лужам — и он заглянет на бегу в его дом смешных кофейных кружек, где Арсений забвенье бережёт, он предложит ему послушать, как ходит дождь по чердаку… А ведь Арсений когда-то представлял себя в роли писателя. Умного такого, с огромной фантазией, чтобы удивлять людей своими домыслами и строками на бумаге любой, исписанной чёрными чернилами. Но желание стать актёром слишком затмило его душу, чтобы отказаться от игр на сцене. Детская первая мечта так и осталась в далёком прошлом, ещё в девяностых, и, наверное, только сейчас решила сыграть свою первую и последнюю ниточку судьбы. С дождём. Хотелось избавиться от всего и танцевать с закрытыми глазами без проблем, не думая, что могут заметить прохожие. Забыть ту боль, ту любовь, горящую алыми искрами в тени ночного мира двух людей. Он может сомневаться: человек не должен всегда быть уверенным в себе. Он может сомневаться в доверии Антона, попытаться опять восстановить твёрдый стержень, покрытый металлом, а бы не пробил никто во второй раз. Может сомневаться в его чувствах — правда же это или ложь с манипуляциями. Развлечение недолгое по времени. Он может сомневаться, он не робот. Небеса разверзлись. Мириады капелек устремились на земную твердь. И вместе с ними запах лёгкого дуновения ветра. Всё погрузилось в дождь. Каждая капелька-мысль барабанит по окнам, отскакивает от асфальта и навеки растворяется в его мокрой текстуре, дополняя цвет. Мир — полотно. И великий художник рисует дождём. Тучи, подобно баночкам с акварелью, нависают над земным холстом, и мастер капля за каплей вдыхает в этот мир, в это безвестное и бесконечно угасающее и ускользающее произведение жизнь на наших глазах. Только никто этого не видит. Надвинув балахон, укутавшись в куртку, накрывшись зонтом, идёт гордый человек, который никогда не примирится с творцом, кроме него. И что же видим мы на размытом рисунке? Себя? Философия, до одури ходячая в тишине философия. Не в нужный час она пришла, когда Арсений уже поднимался на лифте домой. Осматривал своё чуть помятое лицо в отражении чистого стекла. Чистого. Как хотелось и любовь заиметь чистую, настоящую. Он же любит Антона, не переставал любить. Но он никогда не признается себе в этом после такого наглого предательства. Как бы хотелось вернуть всё вновь, изменить в настройках некоторые функции работоспособности. Арсений слишком устал. Устал от всего этого — хочется прыгнуть в мягкую постель, открыть окно с видом ночного города, украшенного к Новому году. Включить любимый ночник, стоящий около прикроватной тумбочки, и упасть в царство Морфея, лишь бы почувствовать себя в свободном полёте над небом. Ключи открывают входную дверь, обувь, не стоящая как обычно ровно в углу, кидается на пол. Лень сейчас делать для себя перфекционизм. Снимает одежду с себя, переодевается в домашнее, состоящее из спортивных серых штанов и белой растянутой футболки, которая, как мешок, висит на его теле. Это вещь Антона, и он так и не смог выкинуть её в урну, ведь это единственная возможность вспомнить любимого. Он так и чувствует его касания на своём теле.

***

Как всё надоело. Как Арсению уже надоело слышать очередную трель звонка своего телефона. До него хотят так сильно дозвониться, а он стоит с аккуратным бокалом достаточно дорогого вина, которое было оставлено на крайний случай. Вот и случай пришёл. Полупустая бутылка стоит на столе, он пьёт уже третий бокал, и нет ощущения пьяницы. Чувствуется только расслабление и как мозг не плавился на частицы. Всю красоту портит ещё один звонок. Арсений опять игнорирует, старается не смотреть на экран телефона и просто глядит на эстетичную атмосферу города. Кинуть бы всё. Тяжело вздыхает спустя несколько минут и срывается. Берёт телефон в руки, шипит. Хочет скинуть, нажав на красную кнопку, но палец подрагивает и нажимает «ответить». Понимает: нужно сказать человеку, что он уже сильно так достал своими намерениями. — Что ты мне звонишь? — без приветствия начинает Попов, крепко сжимая пальцами тоненькую ножку стеклянного бокала. — Арс, пожалуйста, не бросай трубку, — умоляет Антон на том конце провода, и Арсений почему-то кивнул сам себе, попивая красную жидкость. — Ладно, — сдаётся, не понимая, почему так быстро сдался. — Повторяю вопрос второй раз: что ты мне постоянно звонишь, а? — его голос полон злости и ненависти, пока сердце тихонько плачет в уголке пыльной комнаты от нехватки внимания и любви. Покачивается из стороны в сторону, а разум работает не на ура. Непонимание. Такое ужасное, удушающее слово. — Арс, пожалуйста, вернись ко мне. — Слова врезаются в глотку, воздуха начинает не хватать. Сейчас бы что-то крикнуло внутри него, соглашаясь, слёзы бы ручьём потекли по мягким щекам, но вместо этого злость возрастает в разы, глаза становятся прищуренными, а разглядывание ночного города уже не становится успокоением. — Что ты сейчас сказал? — процедил сквозь зубы Арсений, еле сдерживаясь сейчас, чтобы не разбить из-за накопившегося внутри огня бокал — он как бы тоже недешёвый. Не успев услышать ответ на свой вопрос, он мигом продолжает: — Антон, пожалуйста, ты ушёл к Ире. Выбрал её, так зачем сейчас хочешь, чтобы я вернулся к тебе? — Всё недавнее угасает, и приходит опять отчаянность в словах. — Я понял, что ты лучший на свете, ведь я… — Молчи! — неожиданно воскликнул, тем самым перебивая и не желая слушать. Антон, видимо, затих, ждал следующего вердикта. Арсений с великой осторожностью поставил недопитый бокал, где на дне ещё оставалось вино. Шум, возможно, смог услышать Шастун. Мужчина сжал руки в кулаки, отошёл от подоконника и встал рядом с кухонным гарнитуром. — Антон, я не хочу тебя слушать, не то что даже видеть! — Стукнул по поверхности. — Я… я… — вздыхал Антон, пока Попов случайно коснулся лбом о верхний шкафчик. Как же всё бесит! — Антон, — начинает заново мужчина, но не успел он закончить начатое, как сверху что-то упало с грохотом и коснулось его живота. Это оказался нож, который больно вонзился в него. Тяжёлый стон вырвался наружу — он и забыл, что этот предмет лежит сверху на самом краю. И его неаккуратность смогла помочь упасть вниз. — Арс, Арс! — Шастун после минутного молчания, услышав стон, сразу вздрогнул и встрепенулся, начиная внезапно волноваться, ведь не знал, что конкретно сейчас произошло, но явно что-то нехорошее. — Антон… — хрипит, звонок обрывается, ведь руки подрагивают и случайно сбрасывают его. Голубоглазый держится за больное место, не в силах стоять на ватных ногах, облокотился, спиной медленно сползая вниз, в сидячее положение. Кровь стекала на пол. Нож слишком острый. Всё постепенно начало терять смысл, как предмет, который находится в нём самом. Что за невезение, почему так происходит именно с ним? Может, это сама судьба решила покончить с ним? Он ничего не может сделать, только закрыть глаза и держаться за чёрную ручку. Слабый. Слабый, даже дотянуться не в состоянии. Всё начало казаться размытым и нечётким. Кажется, он начинает терять сознание, и где-то в далёком сознании слышится ещё один звонок, так и оставшийся безответным, пока капельки прозрачных слёз всё же решили стечь.

Раз я смогла упасть, смогу и встать с колен.

Я разрываю связь, вне зоны абонент.

Ответов нет и нет вопросов.

Но я как будто под гипнозом.

***

Он ощущает себя живым. Арсений чувствует тёплые руки у себя на животе. Лежит на ком-то, дыхание тёплое задевает правое ухо. Открывает еле-еле глаза, фокусирует взгляд, чтобы хоть что-то разглядеть в темноте комнаты. Как получается, опускается вниз, замечает пальцы — длинные и такие знакомые. Тяжело вздыхает, а нож так и находится на этом же месте. Арсению уже казалось, что он умер, а нет… жив. Ужасное состояние, горло саднит, кожа кажется невыносимо горячей. — Арс, прости меня пожалуйста, — Антон шепчет, прижимает дрожащее тело ближе к себе. Головой тычется в заднюю сторону шеи, вдыхает родной запах человека. — А-Антон?.. — Арсению не верится, что он сейчас близко находится с Шастуном. Комната без света, только луна своим проблеском через окно позволяет хоть что-то видеть. — Арс, я больше никогда тебя не брошу! Арсений чувствует, как состояние начинает ухудшаться, дышать становится невыносимо тяжело. Опять всё возвращается. Боль везде: в конечностях, внутри себя. Цепи сжимают шею, душно. Ничего не хочется теперь, только свободы. Обычной свободы, а не вот это всё. Опускает голову: её невозможно удерживать. Он не понимает истинное значение того, почему Антон пришёл, а не бросил его. — Сейчас скорая приедет, — продолжает шептать Шастун и, когда не слышит ответа, смотрит на бледное лицо, качает отрицательно головой. — Арс, не теряй сознание… — Зач-чем ты здесь? — на выдохе говорит, и через секунду отчаянный поцелуй, тёплые губы накрывают. Поцелуй… слово из семи букв, а как много о нём говорят. И чего только, главное, не говорят. Сколько воздушных терминов, небесных слов и выражений, описанные всеми мыслимыми и немыслимыми способами воспоминания. Сколько примеров подобного, сколько эмоций, чувств, разбитых и согретых сердец, спасённых и покинутых душ. Сколько смысла, энергии и желания в этих словах! А Арсению… А Арсению так и непонятно, что тут такого. Ну вот, поцелуй — дальше что? Придумать можно всё что угодно, но ему на это слово из семи букв, кроме отчаяния, ничего на ум не приходит. Ничего… Но чувство, что можно ему довериться, опять плещет где-то в груди, заставляя отчаянность бороться с любовью. Прежде чем его мысли успели вернуться из далеких странствий, руки родные вокруг него сжались по бокам уверенно и крепко, как раньше. И нахлынула беспомощность в чувствах, он почувствовал, что сдаётся, почва уходит из-под ног и что-то тёплое обволакивает его, лишая воли. А заботливое лицо Шастуна расплывается, тонет в пустоте. Антон запрокинул его голову и, прижав к своему плечу, поцеловал. Сначала нежно, потом со стремительно нарастающей страстью, заставившей Арсения прижаться к нему ещё ближе, как к своему единственному спасению. В этом хмельном, качающемся мире его жадный рот раздвинул его дрожащие губы, по нервам побежал ток, будя в нём ощущения, которых он раньше, до знакомства с ним, не знал и не думал, что способен познать. И прежде, чем отдаться во власть закрутившего его вихря, он понял, что тоже целует его. — Я люблю тебя…

Вновь сердце на куски, и всё горит огнем.

Ты меня прости, а я тебя — потом.

Так близко, что опять накрыло,

И что-то тянет с новой силой

Арсений не знает, можно ли второй раз пойти таким же путем. Но он решает ещё раз довериться Антону.