Посыпать голову пеплом

Возможно, она подавляет желание сбежать,

Но я удерживаю её.

Твоя лихорадка вновь охватила меня.

Ты никогда не целуешь меня.

Единственный сигнал, который ты всегда подаешь — стоп-сигнал.

Ты знаешь, куда деваются все безумства?

Они надвигаются, чтобы овладеть тобой, милая.

Не сдерживайся, ну же, заплачь, а теперь приготовь завтрак,

Вкушай мою любовь.

Страх охватил меня, но я продолжаю.

Мое сердце уходит в пятки, когда я спрыгиваю.

Твоя рука хватает мою руку, когда мои глаза закрываются.

Не сдерживайся, давай поспим, приготовь завтрак.

Давай поедим, любовь моя.

Она вся в синяках, кашляет и разбрызгивает пистолетные выстрелы,

Но я удерживаю её мокрой одеждой и шлакобетонными блоками.

Антисептик, дезинфицируй сцену моей любви.

Но, пожалуйста, не уходи, я так люблю тебя, моя любимая.

Пожалуйста, не уходи,

Я так люблю тебя,

Пожалуйста, разбей мне сердце.

Прошу, не уходи, я поглощу тебя всю.

Я так люблю тебя!

      Острые от истощения кисти рук медленно убирали осколки разбитой посуды с пола. Бледные, кое-где с маленькими порезами пальцы тряслись. Горестно вздохнув, Маки подняла поднос, на котором была целая груда этих осколков, и тяжело выпрямилась. Всё тело дрожало и ныло от боли. Чтобы взять себя в руки, она медленно и обреченно запрокинула голову и глубоко выдохнула. Глаза в очередной раз зацепились за жуткий крюк, непонятно для чего установленный на потолке предыдущим хозяином дома.       Табуретка стояла рядом. Нашлась и подходящая веревка.

***

      Незадолго до этого, утром, Манджиро испытующе разглядывал свою любимую, что готовила ему завтрак: яичницу. Вдруг ему вспомнилось, что они живут вместе ровно год и выходит у них какая-никакая годовщина, ведь так? — Поужинаем сегодня, как раньше. — довольно тихо сказал он. Но она услышала и от его слов выронила деревяную лопатку, которой собиралась перевернуть яичницу, из рук. Парень, наблюдавший это, лишь хмыкнул. — Хотя ты же меня ненавидишь, — мрачно и даже с каким-то упреком проговорил Сано. Маки потупила глаза и сжалась. Его голос обжигал не меньше, чем раскаленное масло, попавшее ей на ногу, когда лопатка упала на пол. — Нет, я люблю тебя… — горестно прошептала она, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Даже с этими шрамами? — Майки указал пальцем на свое лицо. Конечно, он не верил, но в глубине души хотел, чтобы это было правдой. — Кстати, спасибо за это. Она нервно зачесала свою руку, там, где запястье обхватывал её собственный шрам. Маки приходилось жить с ним, заботиться и присматривать. В общем, всё, как она обещала ему два с половиной года назад на детской площадке, до всех ужасных событий. Он не мог сам о себе позаботиться: кушать твердую пищу, принимать лекарства вовремя, самостоятельно обрабатывать раны на лице. И тогда он вынудил её. Но что же произошло в тот день, девятого сентября? Она плохо помнила. Тогда ею завладела другая она. И она, то есть она, по-прежнему взывала к ней время от времени. Маки понимала, что это не прекратиться, пока не свершится её месть. Но дело в том, что по какой-то причине Маки больше не желала Манджиро смерти. После девятого сентября в её душе поселилась странная пустота. Она вновь возвращалась в то безэмоциональное состояние: не спала, не ела. Просто лежала на жесткой койке в холодной камере и смотрела в потолок. Это ускорило процесс восстановления памяти, кстати сказать. Воспоминания о той битве стали возвращаться обрывками. Она помнила, что Сано был при смерти. …Еще одна минута, еще один грубый удар окровавленной деревяшкой по челюсти и настал бы конец. Но Такемичи (кажется) успел оттащить ее, даже не догадываясь о том, какую участь приготовил своей подруге этим вмешательством. Приехала полиция. Начались разбирательства и её отрезали от этого мира, заключив в крошечную камеру исправительной школы для несовершеннолетних. Ей грозила психушка (где нам и место), в лучшем случае, тюрьма. Но просидела она там недолго. Пару дней спустя её выпустили, с нелепым объяснением, будто бы ей стоит благодарить свои «влиятельные связи». Она была удивлена несказанно, но потом решила, что смерть её отца сыграла в этом свою роль. Психопатка она или нет, избивает людей до полусмерти или нет — если папаша был начальником полиции, то на всё условно закроют глаза? «Выходит, что так», — заключила она после того, как её и впрямь выпустили, с условным сроком в один год. Несомненно, глупо было так думать, но что еще могло быть? Всё встало на свои места, когда у выхода её поджидал тот мерзкий тип с розовыми волосами. У них уже была история, с похожим началом — он оглушил её и подвесил к потолку. Тогда она едва спаслась. Но что делать теперь? Бежать некуда. Остается надеяться, что он не нападет прямо на улице, посреди белого дня. — Майки милостив, раз решил спасти тебя. — бросил он, и протянул ей записку. На ней был адрес, номер палаты и пара слов: «20 января Мы с тобой говорили об этом месте». — Думал, ты меня не дождёшься. — Зачем тебе всё это надо? — Теперь уже нет никакой разницы: что мне надо, а что нет. — Неужели у тебя совсем нет ко мне сострадания? — Ну-у, после того, что было… Даже боюсь спросить, что это. — Спеси поубавилось, стерва? — Это так? — Да… правда. — Не трогай!!! — Что причиняет тебе такую боль? Что заставляет тебя так дрожать? Почему ты так сомневаешься? — Это уже не страшно! Это не больно, ясно?! Будет приятно! Тебе будет очень приятно, ты сойдешь с ума!!! Эти мысли не раз вызывали слезы на её глазах и на сердце становилось еще тяжелее. — Что ни говори, в этом мире чем дольше продолжается жизнь, тем больше в ней горестей, — сказала она.

***

Она теряла сознание — наступала смерть. Маки готовилась к концу, пока шею сдавливала петля.       Последнее, что она помнила, было мгновение, когда она осознала, что не может сделать вдох — и в этом нет ничего страшного, так и полагается, ведь она добровольно залезла в петлю и была только рада умереть.       …Страшно было, когда над ней возник его рот, с жесткими и сухими губами. В горло потекла струя воздуха, которая очень быстро наполнила её легкие, и она радикальным образом почувствовала запах Манджиро, запах его дыхания, которое он с напором отдавал против ее воли; с такой же силой и давлением он трахнулся с ней сегодня, когда она умоляла не делать этого. Его голос — грубый и испуганный — заорал над моим ухом: — Дыши, Мики! Блять… И его губы опять сомкнулись с её губами. В горло снова потекла струя воздуха. Потом губы отпрянули, и она подумал: «Хорошо, я буду дышать, все, что угодно, пожалуйста, только не делай этого больше, не заражай меня». И я даже попыталась вдохнуть, но не успела, потому что его губы — сухие и холодные — опять соединились с его губами и выдыхаемый ею воздух снова наполнил его. Когда она в очередной раз убрала губы, он не просто выпустил воздух из легких, а вытолкнул его и тут же самостоятельно сделал глубокий вдох. Выдохнул. Он опять стал проваливаться в туман, но пока окружающий мир окончательно не скрылся во мгле, услышал, как какая-то женщина сказала: — Ух! А ведь совсем близко был. Не так уж и близко, подумал он и уснул. Окончательно я пришла в себя только через несколько дней. Я проснулась, обнаружив, что лежу в мягкой постели. Манджиро сидел рядом, с красными от недосыпа глазами. Я тут же приподнялась. Горло жутко болело, невозможно было даже сглотнуть. Манджиро встал и подошел ко мне. И прежде, чем я смогла что-то сказать, меня ударили. Он влепил мне звонкую пощечину. Голова дернулась в сторону от удара. — Дура. Я промолчала, снова включив режим «безвольной куклы». — Не смотри так подавлено. Почему ты это делаешь, тварь… Я продолжала всё это терпеть. Она будто что-то выключила в себе. Дни проходили, оставляя на языке привкус горечи, от которой никак не избавиться. Иногда казалось, еще чуть-чуть ― и она сорвется, просто возьмет нож и воткнет ему в шею. В такие моменты она выдыхала и закрывала глаза. Говорила самой себе: «Терпи, ты это заслужила». Запрокидывала голову и выдыхала. Закрывала глаза и считала до десяти. Её отпускало. Я рыдал и выл, все лицо было мокрым. Наверное, я представлял собой жалкое зрелище: под носом пузырились сопли, нити слюней тянулись изо рта до самой земли. В это момент я был слабым. И знал, что позволяю себе такое в последний раз. Чтобы жить дальше, я должен убить в себе все чувства, которые делают меня уязвимым: жалость, сочувствие, привязанность, желание быть нужным, потребность в заботе. Когда-то Тома единственная во всем мире вызывала в нем бурю противоречивых чувств: от смертельной ненависти до нежного желания оберегать и любить вечно. Что осталось от всей этой бури сейчас? Определенно, он больше ни в чем ее не винил. Его маленькой Янке исполнилось одиннадцать. В судный день Томе было двенадцать, всего на год больше, чем сестре сейчас. И, глядя на Янку, Стас не понимал, чего он тогда хотел от Томы? Они оба были глупыми детьми. Их сильно напугали. А ведь страх порой парализует разум, испуганный человек иногда вообще не способен думать и поступать здраво. Особенно ― ребенок… А светлые чувства к Томе? Они как раз никуда не исчезли, но описать их Стас не мог. Он совсем запутался в себе. Ему было плохо без Томы и плохо с Томой. Он не понимал себя и не видел никакого выхода. Неужели нормальной жизни у него больше не будет? Сейчас казалось именно так: он чувствовал себя пустой банкой из-под кока-колы, смятой и выброшенной в мусорку. А вскоре произошло кое-что, от чего стало еще хуже. Месяц он провел в больнице, соблюдая постельный режим и восстанавливаясь. А затем, когда он уже достаточно окреп, врач разрешил друзьям его навестить. В палату набились все свастоны: и мицуя, и чифую, и хаккай, и инуи, и все-все. А главное ―пришел Такемучи. Я так растрогался, что даже глаза намокли. Парни принесли шоколадки и абрикосы. Все закричали наперебой. От крика в голове вспыхнула боль. Я, поморщившись, шикнул на них, и ребята заговорили тише. Я пытался выцепить из общего гомона отдельные слова, и понял: Денис сходил помыть фрукты, Егор выложил их в миску, туда же по моей просьбе добавил мандарины, кешью и фундук, что принесли родители, раскрыл шоколадки и разложил на тумбочке. — Хавайте! ― сказал я. Койоты растерянно переглянулись. Все взгляды устремились на меня: за мной оставалось последнее слово. А я молчал. Не хотел все так оставлять, но мстить даже не думал. Пока это желание спало во мне крепким сном, похожее на акул, дремавших в подводных пещерах на глубоком дне. — М-м-м… Егор дело говорит. Рановато замес мутить, мало нас. Надо ждать, пока не расширимся, ― сказал я и воспрянул духом, увидев одобрительные кивки. Только Егор не кивнул. Он смотрел на меня мрачно, пытаясь прочитать по глазам мои настоящие мысли. Тему, к счастью, замяли. Все немного расслабились и снова увлеклись угощениями. Денис располовинил абрикос, в каждую половинку воткнул по ореху, вставил в глаза. — Парни, а кто-нибудь из вас… видел Ми… Маки? ― тихо спросил Манджиро. — В последний раз ее видели в тот же вечер, ― спокойно сказал Мицуя. Он чудно счищал с мандарина кожуру, как будто собирался сложить из нее какую-то фигуру. ― Слышал, ей грозит от трех лет. — Что? ― переспросил я, и Мицуя повторил. Я нахмурился. Сопоставил то, что узнал от мамы, с тем, что сейчас сказал Виталик. Я даже встал с кровати и заходил по комнате из угла в угол. Пока Виталик проводил всем мастер-класс, как сделать член из кожуры мандарина, я ходил по комнате и размышлял о Томе. К счастью, все были увлечены самообразованием, и никто не обратил внимания на мое поведение. На тумбочке и кровати лежал уже с десяток мандариновых пенисов всевозможных калибров, а я все думал. Я игнорировал правду, сколько мог. Но в конце концов мне пришлось признать: Тома всех обманула. Она просто струсила и вовсе не собиралась звать на помощь. Она убежала домой и заперлась там. Бросила командира. Оставила в беде лучшего друга. Разве друзья так поступают? Нет. Как же так? Разве я не все делал для нее? Год назад, когда отряд пробрался на складскую зону, а затем дружно убегал от сторожевой собаки, Тома споткнулась и упала, а я закрыл ее собой. Собака покусала меня, но мне удалось отогнать ее камнем, и мы с Томой убежали. А однажды Тома увидела, как девочки играют в незнакомую игру с резиночкой, захотела присоединиться и узнать правила, но девочки посмеялись над ней и отказали. Тома грустила несколько дней, и тогда я пришел к девчонкам один без Томы, чтобы выведать правила игры. Но вредины упрямились, пока я не отхлестал их по ногам крапивой. Я делал это, чтобы порадовать Тому. В каком восторге она была, когда я пришел к ней с резиночкой и обучил новой игре. Я устроил в отряде революцию ради Томы. И потратил на нее все свои желания в звездопад. Я защищал ее, берег, причинял боль всем, кто делал больно ей. И не было для меня ничего важнее ее улыбки, ее радости и безопасности. И чем же она отплатила мне? Предательством? Даже враги так не поступают. Тома ― хуже, чем враг. И тогда внутри у меня что-то шевельнулось. Это что-то было очень сильным. Оно медленно пробуждалось, недовольно рычало. Ярость, ненависть, желание мстить ― целый клубок где-то над желудком. ― жестко сказал я, завел руки за спину и медленно зашагал по комнате, продолжая говорить. — Прости за это. — Я бы разинул рот, да не могу. Она озадаченно подняла на него свои глаза. Тогда он пояснил, с трудом выговаривая слова: — Простить тебя? Ты будто просишь прощения за то, что наступила мне на ногу. — …Спасибо, что вытащил из тюрьмы. Не знаю… что на меня тогда нашло. Клянусь, я больше не буду пытаться убить тебя. — Думаешь, это халява? Я помог только для того, чтобы ты стала моей сиделкой. Маки потрясенно молчала. — Ма-анджиро, я надеюсь, ты это не серьезно? — тревожно спросила она. Особое звучание имени кольнуло сердце. Манджиро выпрямился и напряг все мышцы. Он должен был взять над собой полный контроль. Он долго репетировал речь, но сейчас понял, что слова вообще не нужны. Майки просто смотрел на неё и молчал. Я подошел к тебе ближе. В нос ударили запахи ванили и корицы ― наверняка твоя бабушка что-то пекла с самого утра. Я сглотнул ― и зашептал тебе в ухо обо всех тех мерзостях, что баракские ублюдки проделали со мной. Я дрожал, дрожала и ты. И… Я наслаждался твоим страхом. Я не знал, что чужой страх может быть таким приятным. Я не знал, как здорово становиться причиной этого страха. — Прости. Прости… ― вновь выдохнула ты, но я прервал: — Слишком поздно. Это ты во всем виновата. Я хочу, чтобы ты умерла. Я с удивлением прислушался к себе: неужели я и правда этого хотел? Ты сжалась. Затем он оттолкнул её со всей яростью, что пробудилась в нём. Она упала на землю, схватившись за скатерть. Вся посуда вместе с едой рухнула на пол. Она смотрела на него с удивлением и обидой, как будто не веря, что я мог так поступить. Но ты еще не знала, на что я способен. Ты так глянула на меня, будто прощалась навсегда. Потом грустно оглядела всю компанию и побежала. Тюрьма, в лучшем случае, психушка, служили ей блоком. Тюрьма останавливала Маки, когда она думала, что еще минута — и она возьмет кухонный нож, чтобы совершить непоправимое.

***

Девять лет спустя… В заброшенном здании, где в одном из помещений была надпись «боулинг», в грязном и пыльном зале Такемичи сидел спереди, опустив голову, а на заднем ряду, за его спиной, облокотившись о свои колени локтями, сидел Манджиро. — Майки… Что за «чёрный импульс»? Я всегда думал, что ты крышей ехал из-за: Кисаки, смерти Шиничиро и из-за всего остального. Но я ошибался, это всё из-за «чёрного импульса». Ты говорил о нём в том видео, но я так ни черта и не понял. Майки ничего не ответил. Атмосфера, и без того напряженная, всё больше накалялась. Повсюду пыль и грязь. Разбросаны разбитые бутылки, окурки от сигарет и прочий мусор. На окнах выбиты стёкла. Такемичи снова заговорил тихим от страха голосом: — Я не могу вернуться в прошлое, пожав руку Наото. Я мог возвращаться только из-за нашего общего желания спасти Хину. Но благодаря тебе, без лишних слов, я понял, что это совершенно другое будущее. Ты всех защищал. Такемичи поднялся со стула и резко обернулся назад, чтобы встретиться с Майки взглядом. — А сейчас твой черёд: быть спасённым! Раздался оглушающий выстрел. Затем ещё один. Такемичи рухнул на пол. Майки встал с места и подошёл к нему, выстрелил снова. — Всех защищал, говоришь? А вот тут ты ошибаешься. Такемичи упирался ладонями в пол, с тремя пулевыми ранениями, истекая кровью, и глубоко дышал, пытаясь сохранить силы. — То, что будущее получилось таким, это её заслуга… — …Кх… о чём ты… вообще… говоришь?.. — …Я мучил её как только мог, изо дня в день. Уже не помню в чём там была причина. А она терпела и продержалась всего год. Было много неприятных случаев. Но нет смысла сейчас о них говорить. Я свёл её с ума и в один момент она напала на меня с ножом. Замешкалась, и я её убил. Это было так давно… но воспоминания о её мучительной смерти всё ещё сдерживают меня… чтобы не убить остальных. От услышанного Такемичи не мог пошевелиться. Не могла сделать вдох, настолько шокирующими были вновь произнесённые им слова. Будущее, которого пытались избежать они с Маки повторилось в точности. Майки убил её через год и ступил на стезю преступника. — …Я не хотел с тобой видеться, потому что исход нашей встречи всегда будет таким. — произнес Сано, и Такемичи ужаснулся правдивости его слов. Сколько бы он не пытался, спасти всех просто-напросто невозможно. Должен ли он сдаться и принять свою участь? Не рассчитывая на возражения, Манджиро развернулся к выходу. Он уже хотел сделать шаг, но вдруг застыл на месте, услышав слабый голос Такемичи, который несмотря на тяжесть ранений, всё ещё мог говорить: — Спасу тебя… неважно сколько раз, я всё равно спасу тебя, вас обоих. — Я покончу с этим. Здесь и сейчас. — еле слышно произнёс Манджиро и, пошаркивая шлепками, вышел из помещения. Такемичи начал ползти к большому с выбитым стеклом окну, которое прежде было панорамным. Он резко обхватил одной рукой опорную балку и закричал: — Я не дам тебе умереть! — в отчаянии крикнул он, успев в последний момент поймать Манджиро за руку. Такемичи изо всех держался за опорную балку, но чувствовал, как пропитанная кровью футболка уже не казалась такой теплой, ему становилось холодно. —Быстрее схвати меня за руку! — …Не говори глупостей. Ты же умрёшь из-за меня. — Майки… у меня не так много времени; я вырубаюсь. Живее… — …Отпусти руку. Я покончу с этим. — Ты ведь будешь об этом сожалеть… Ну же, Майки! Я обязательно спасу тебя и Маки… И неважно сколько раз я вернусь в прошлое… — Ты что несёшь… Ты ведь больше не можешь возвращаться. — он обреченно прикрыл глаза, понимая, что Такемичи просто пытается утешить его. Старый-добрый Такемичи… Такой же отчаянный, как и раньше. — Я не хотел с тобой видеться. Не хотел такого исхода. Когда я пришёл в себя, ты был уже подстрелен. Всё как в тот день, когда я убил её… Такемучи, позволь мне… спокойно умереть. — Заткнулся! Ты всегда был таким! Эй, Манджиро! Одного раза будет достаточно! Просто попроси спасти тебя! И я обязательно спасу! — Спаси её от меня… Такемучи. Несколько секунд тяжелой тишины. После чего послышался глухой шлепок, громким эхом зазвучавший в пространстве.