Надрубленные корни

      Мир изменился. Ну, почти. На самом деле в жизни Камило не произошло ровным счетом ничего драматичного, но эта мысль все равно будоражила его воображение. Скандал в семье, потеря дара, разрушение Каситы, возвращение дяди, о котором вдруг заговорили в полный голос, — а потом все вернулось на круги своя, будто вилла на холме и ее обитатели были константой, корнями, благодаря которым рос и расцветал Энканто и которые никто не в силах был перерубить.       Таким мир видела бабушка, таким мир видели горожане, но для Камило все было иначе. Его мир постоянно вибрировал, видоизменялся, и каждый день в нем немного отличался от предыдущего. Он первым заметил, что плотник Фабио подвернул ногу, и из-за этого изменилась его походка; что у малышки Сесилии шатается зуб, и из-за этого она часто морщится и пихает пирожок за левую щеку, а не за правую, как обычно; что чем меньше становится пузо Освальдо, тем голоднее — его взгляд, потому что Рамона, его нравная жена, посадила его на диету.       Все эти мелочи были важны, ведь посредственному перевертышу достаточно было бы скопировать внешность, но истинный артист вживается в характер, подмечая все те крошечные, незначительные на первый взгляд черты, из которых и соткана личность. И он не мог не заметить, как сильно возвращение дяди Бруно повлияло на поведение таких привычных Камило людей, которых он, казалось бы, уже изучил вдоль и поперек.       Пастор к примеру вдруг решительно избавился от парика и, как следствие, то и дело щеголял солнечными ожогами, багровеющими на лысой как колено макушке. Наблюдая за его страданиями, Камило никак не мог взять в толк, ради чего священник мужественно сносит напрасные неудобства, пока не сообразил, что таким мазохистским способом тот пытается показать Бруно, что давно не сердится из-за парикмахерского недоразумения с пророчеством.       Те же неумело скрываемые эмоции: смущение, раскаяние, даже стыд — он не раз замечал на лицах Долорес и мамы, но сам Камило и не думал даже пытаться чувствовать себя неловко при встрече с дядей Бруно, не говоря уже о том, чтобы вести себя приветливее, оправдываясь за произнесенные в его адрес слова. Напротив, он был разочарован: дядя не оправдал его ожиданий! Куда делся двухметровый повелитель крыс, пожиратель страхов, окутанный зловещим нефритовым свечением? Вместо него из тени вышел невысокий, зажатый и явно не высыпающийся мужчина, чудаковатый, но в целом симпатичный. Про такого не сочинишь пробирающие до костей страшилки, чтобы деревенские девчонки в ужасе жались к могучей груди сказителя! Ну, ладно, не такой могучей, как ему бы хотелось, но все впереди. Камило чувствовал себя обманутым. Он живо припомнил тот день, когда осознал, что Папа Паскуале — это переодетый дядя Агустин, и вон снова, такой удар!       Первые дни, не в силах смириться с подлым предательством, он преследовал Бруно по всей Касите, надеясь обнаружить в мягких чертах его лица, худощавой фигуре, осторожной походке хотя бы бледную тень того легендарного монстра, которого так боялись в Энканто. Бруно нервничал и потел, но так и не предпринял ни одной попытки натравить на него крыс или напророчить жуткую мучительную смерть.       Зато мамита не проявила и толики того же терпения и гонялась за ним с хворостиной по всему двору, когда он в шутку — а, по правде говоря, больше от досады — обратился перед дядей тем самым Бруно-о-котором-не-говорят. Бруно тихо охнул и шарахнулся прочь, что привело маму в бешенство, но именно он поймал ее за руку на третьем круге, не побоявшись сунуться под сверкающую молниями тучу.       — Да ты что, hermanita! — воскликнул он. Глаза его все еще были расширены от ужаса, но в голосе звучало искреннее восхищение. — У парня талант! Мне понравилось, это действительно было страшно!       И в этот момент, потирая горящую задницу, Камило со всей ясностью осознал, что Бруно — как раз тот эксцентричный дядюшка, о котором мечтают все мальчишки. А еще он был немного параноиком, поэтому именно к нему Камило держал свой путь теперь, когда остро нуждался в совете и неординарном взгляде на жизнь.       Прошло уже полгода с тех пор, как Касита была отстроена заново, и Бруно, казалось, пообвыкся со своей новообретенной жизнью: не пытался больше сбежать в свою старую каморку, смирился с возвращением дара и повышенным вниманием к своей персоне, даже набрал вес, превратившись из костлявого в просто худого, да и землистый цвет его лица, давно не знавшего солнечного света, стал походить на человеческий.       Правда, люди в Энканто все еще относились к нему с опаской, несмотря на то, что весть о его героизме, проявленном на свадьбе дочери пекаря и многократно преувеличенном в рассказах падре, мигом разнеслась по всем уголкам города. Но Бруно не обижался и вообще старался всячески избегать разговоров о видениях. Предсказаний он больше не делал, а если и делал, то, наученный горьким опытом, ни с кем не делился, молча появляясь то тут, то там, чтобы передвинуть цветочный горшок или отремонтировать расшатавшуюся лестницу. Случалось, к нему приходили просители, умолявшие заглянуть в их будущее, — как правило, это были молодые люди, не знавшие Бруно до его отшельничества и завороженные байками о нем, — и он нехотя соглашался, не забывая, впрочем, выставить ряд условий: никаких вопросов о смерти, личной жизни и других людях. То есть обо всем, что, по мнению Камило, вообще было интересно. Затем дядя Бруно гнал ничего не подозревающих посетителей вверх по дьявольской лестнице в своей пещере, чтобы отбить у них всякую охоту совать нос в будущее. Членам семьи Мадригаль, разумеется, было строжайше запрещено рассказывать кому-либо о том, что для видений совсем не требовалась именно эта пещера с именно этим песком.       Так Бруно и жил, шатко балансируя между своим даром и душевным спокойствием, и, кажется, неплохо справлялся, поддерживаемый всеми своими родными от мала до велика. Но Камило нужна была его помощь, и он надеялся, что дядя не откажет ему в крошечном пророчестве.       Все его мысли были заняты Фабио. Он был одним из первых жителей Энканто, родившимся после прибытия общины на новую землю. Историю его жизни вряд ли можно было назвать веселой. Его мать умерла при родах, оставив мужа вдовцом. Тяжело переживающий гибель любимой, отец больше не женился, но прикладывал все силы, чтобы сын ни в чем не нуждался, и любил его за двоих, но, когда Фабио исполнилось четырнадцать, несчастный случай в горах оставил мальчика круглым сиротой. С детства отличавшийся упрямым нравом, Фабио наотрез отказался переезжать к пастору, предложившему ему свой кров и хлеб, и остался жить в доме на отдаленном холме. Из рассказов Камило знал, что Альма присматривала за ним, но мальчик рос нелюдимым и спускался в город только для того, чтобы помочь плотнику, у которого обучился ремеслу, да купить продуктов.       Камило нравилась эта самодостаточность. Когда под одной крышей кучкуется такая большая семья, трудно вообразить, каково это — жить в полном одиночестве и довольствоваться по вечерам своей собственной компанией. В городе Фабио жалели, ведь, несмотря на немалый возраст, а ему шел уже сорок шестой год, он не спешил обзаводиться семьей. Люди говорили, что это печально, а Камило находил это захватывающим. Конечно, их нельзя было назвать друзьями, но Фабио был одним из немногих жителей Энканто, за которыми действительно интересно было наблюдать.       Возможно, поэтому подозрительные странности, внезапно начавшиеся несколько месяцев назад, так бросились Камило в глаза. Впервые он почуял неладное, когда Фабио спустился в город и задержался в нем до поздней ночи, наведавшись в местный бар. С посетителями он не общался, но пил наравне со всеми и слушал с нескрываемым любопытством. Камило узнал об этом из разговора своего отца и хозяина бара, и последний шумно выражал и изумление, и радость.       «Может, все же надумал подыскать себе невесту!» — хохоча, предположил он.       Камило так не думал хотя бы потому, что молчаливые возлияния в баре плохо вязались с желанием завести семью.       Затем он стал все чаще замечать Фабио на городской площади, в церкви, в лавках, куда плотник раньше не захаживал, и в один из вечеров обратил внимание на то, что Фабио припадает на правую ногу. Это почти не бросалось в глаза и вряд ли имело значение для кого-то, кроме Камило.       — Подвернул или поранился? — без предисловий спросил он, подойдя к Фабио со спины на улице.       Вздрогнув от неожиданности, плотник резко развернулся, и Камило увидел на его лице выражение досады, почти что злости.       — Что? — нахмурив брови, переспросил Фабио.       Камило безразлично пожал плечами, умело скрыв свое недоумение: Фабио расслышал его вопрос, но по какой-то причине он был ему неприятен.       — Нога. Подвернул или поранился? Ты хромаешь.       — Подвернул, — ответил плотник. — Ничего страшного, скоро пройдет.       — А чего ждать-то? — не унимался Камило. — Сходи к тиа Джульетте. Она тебя мигом починит.       — Не стоит, — Фабио натужно улыбнулся и потрепал его по волосам. — Зачем беспокоить ее по таким пустякам?       «По таким пустякам?» — в сотый раз повторял про себя Камило, чувствуя, как закипают мозги.       Фабио и правда был не из тех, кто бегал к тете Джульетте, посадив в палец занозу или ошпарившись кипятком, и все же было в этом что-то странное. Он по собственному опыту знал, что подвернутая нога может стать причиной чертовского дискомфорта, особенно когда живешь на холме и каждый день мотаешься в город — и это тоже было странно, ведь у Фабио не было такой привычки!       Он даже спросил у Долорес, не слышала ли на чего-нибудь подозрительного, но та лишь пожала плечами.       — Пару месяцев назад он вскрикнул и выругался сквозь зубы, наверное, поранился или уронил инструмент, — рассеянно ответила она, явно думая о чем-то другом.       О своем драгоценном Мариано или о последней серии крысиной теленовеллы, на которую ее подсадил дядя Бруно, не иначе!..       — Да брось ты! — отмахнулась Долорес, заметив, с каким выражением смотрит на нее брат. — Если я стану повторять за ним каждое услышанное ругательство, маму хватит удар. Он же плотник! А ты параноик, — добавила он, щелкнув его по лбу.       «Да, параноик! — упрямо размышлял Камило. — Ну и пусть, параноиком быть нормально!»       Дядя Бруно поймет его, в этом не было ни малейших сомнений. Может быть, даже нарушит свое правило и подсмотрит одним глазком, что там да как с Фабио. Вообще дядя Бруно больше не вызывал видения о других людях ни по просьбе их родственников, ни кого бы то ни было еще, объяснив, что поступал неправильно, нарушая тайну будущего горожан без их ведома и согласия. С этой новой этикой ему помогла Мирабель, и Камило смутно подозревал, что она была призвана защитить Бруно от нападок недовольных людей, а также то, что дядя Бруно со свойственной ему доверчивостью об этом не догадывался.       Камило ускорил шаг. Скоро все члены семьи, занятые делом в разных уголках Энканто, начнут стекаться к ужину, и незаметно выцепить Бруно из суетливого клубка родственников станет труднее, чем отобрать у голодной Луизы печеньку.       Приоткрыв входную дверь и воровато проскользнув в щелочку, Камило бросил быстрый взгляд в сторону кухни. Оттуда лился мягкий свет и доносился звон посуды, тетя Джульетта напевала какую-то приятную мелодию, но других голосов Камило не слышал. Зато дядя Бруно нашелся сразу, он неторопливо поднимался по ступеням на второй этаж.       — Тио Бруно! — окликнул его Камило, оказавшись у подножья лестницы.       Бруно вздрогнул и схватился за перила, чтобы не оступиться. Камило недоуменно наклонил голову. Ему казалось, он проявил достаточно такта, протопав пять метров, отделявших его от лестницы, как слон. Бруно, кажется, был слишком погружен в свои мысли, чтобы заметить его.       — О, Камило, привет, — неловко улыбнулся дядя, узнав племянника. — Извини, ты так тихо подкрался.       Он подкрался, а извинялся все равно Бруно. Не хватило бы, должно быть, всех даров семейства Мадригаль, чтобы вытравить из провидца эту дурацкую привычку!       — Неважно, — тряхнув головой, бросил юноша. — Мне нужна твоя помощь, тио.       — Да? Что такое, Камило? — с готовностью поинтересовался Бруно.       Не утруждая себя ответом, Камило стрелой взлетел вверх по лестнице и, подхватив дядю под локоть, потащил на второй этаж, подальше от кухни и тети Джульетты, которой ни к чему было остановиться свидетельницей их заговора.       — Тут такое дело…       — Почему-то я уже жалею, что спросил, — поморщился Бруно, но вырываться не стал.       Ну, это пока.       — Мне нужно пророчество, — не став тянуть кота за всякое, выпалил юноша и оказался прав.       Бруно остановился посреди коридора как вкопанный, и Камило, не ожидавший от тощего затворника такого решительного сопротивления, запнулся о стык между плитками в полу. Оглянувшись, он встретился с дядей взглядом и почувствовал легкий, едва ощутимый укол совести. У Бруно был такой замученный и усталый вид, будто он целый месяц находил в своем ахиако одну и ту же дохлую змею.       — Камило, ну зачем? — тихо простонал Бруно с таким выражением, будто сама мысль о пророчествах вызывала у него мигрень.       — Да ты послушай! Я же не для себя! — заверил Камило, преграждая дяде дорогу.       — Тем более. Сомневаюсь, что тот человек жаждет получить от меня видение…       — Но это важно! Что-то странное происходит!       Камило сосредоточенно насупился и принялся мерить коридор шагами, загибая пальцы.       — Он не ходил раньше в бар — это раз. Я все время вижу его в городе, а ведь раньше он терпеть не мог толкотню. Это два. Он подвернул ногу и не пошел к тиа Джульетте. Он потрепал меня по голове! Разве это не подозрительно?.. Тио, ты вообще меня слушаешь?       Камило распрямился и, взглянув на Бруно, вздрогнул.       — Воу, ты в порядке? — забеспокоился он, мигом позабыв о Фабио. — Что с тобой?       Бруно стоял перед ним, тяжело опираясь на комод и прижимая трясущееся запястье к виску. Лоб его блестел от испарины, брови сошлись на переносице в болезненной гримасе, и Камило видел, как из-под подрагивающих век вырываются всполохи нефритового света.       — Тио Бруно, ты в порядке? — изрядно перепуганный, Камило взял его за плечо и заглянул в лицо. — У тебя дар сбоит!       Похоже, мигрень вызывала вовсе не мысль о пророчестве, а само оно.       — Все… все нормально… — резко вздохнув, прошептал Бруно.       Он распахнул глаза и уставился перед собой невидящим взором. Инстинктивно прищурившись, Камило прикрыл лицо ладонью: таким ярким и пугающим был потусторонний свет, прорезавший вечерние сумерки. По спине юноши пробежала необъяснимая дрожь. Если так Бруно выглядел, когда предсказывал будущее, то Камило не был уверен, что хочет когда-нибудь вновь стать этому свидетелем.       Бруно тем временем с усилием зажмурился, и по побелевшим от напряжения губам скользнула алая струйка крови.       — Черт! У тебя кровь из носа пошла! Жди здесь, я приведу помощь!       Камило убрал ладонь с плеча Бруно и на мгновение замер, опасаясь, как бы дядя не рухнул на пол, потеряв опору. Но тот продолжал стоять, и юноша бросился к лестнице, но не успел сделать и пары шагов, как цепкие пальцы схватили его за руку.       — Подожди.       Камило обернулся и вытаращился на дядю, как на сумасшедшего. Чего тут еще ждать?!       Но Бруно не отпускал. Он глубоко вздохнул и, медленно выдохнув, моргнул. Нефритовое свечение поблекло на миг и полыхнуло с прежней силой. Бруно моргнул вновь. И вновь, несколько раз подряд, пока свет не угас, словно капли дождя затушили раскаленные угли. Прорицатель отер пот и устало привалился спиной к стене. Он будто уже проделывал такое много раз.       — Это что вообще было?! — прошипел Камило, как только ему удалось стряхнуть с себя оцепенение.       — Не стоит тревожиться. Это ерунда, правда, — слабо улыбнулся Бруно, бросив на племянника быстрый виноватый взор.       — Ну ни черта себе ерунда! — разозлился Камило. — У тебя пол-лица в крови!       Он преувеличивал, конечно, но Бруно поверил и, дотронувшись до носа, уставился на перепачканные пальцы.       — Ну надо же, — подивился он, выглядя подозрительно не удивленным.       Камило сощурился. Бруно врал так же плохо, как Луиза.       — Это происходит не впервые, я прав?       — Нет, что ты! Ну, то есть да… Камило, не говори об этом никому, прошу, — взмолился Бруно и, поняв, что племянник не впечатлен, покорно вздохнул. — Я прожил без практики десять лет, и теперь мне нужно снова обуздать свой дар. Незачем волновать семью.       Скрестив руки на груди, Камило исподлобья взглянул на дядю. Тот имел вид такой понурый и виноватый, что отказать ему было все равно, что пнуть собачку. Камило, несмотря на шкодливый нрав, никогда не бил собачек и не собирался начинать.       — Почему мне кажется, что это выйдет мне боком… — вполголоса пробормотал он и отпрянул в тень, едва заслышав звук открывающейся входной двери.       — Мама, мельник передал два мешка муки, куда их? — донесся снизу зычный голос Луизы.       — В кладовку, душа моя! И захвати, пожалуйста, специи с верхней полки…       Дослушивать Камило не стал.       — Скоро ужин, — напомнил он, покосившись на дядю.       Тот осторожно шмыгал носом, проверяя, остановилось ли кровотечение.       — Я умоюсь и спущусь, — пообещал Бруно после недолгого молчания. — Все в порядке, Камило, правда. Я справлюсь.       — Угу, — скептически буркнул Камило, наблюдая, как Бруно бесшумно крадется вдоль стены, с опаской поглядывая на внутренний дворик.       Черт возьми. Когда он думал о заговоре, то представлял его себе несколько иначе.