однажды ты была моим домом

– У тебя клёвая сестра. Арин замечает Шиён раньше, чем её заметит Гахён. Непозволительно быстро Гахён отзывается на голос подруги, поднимает голову вверх, выискивая в толпе Шиён. Она пробирается неуклюже, спотыкаясь через студентов, морщится от вечерней духоты и суетливо бегает глазами по комнате. Когда натыкается на Гахён – нежно улыбается и спешит поближе. Гахён думает, смотря на Шиён, что её длинное пальто удивительно чистое для середины осени, а её лицо слишком красиво для этой планеты. Гахён сжимает банку пива в руках, ощущая, как губы растягиваются в какую-то неловкую, кривую, полупьяную радостную улыбку. – Хэй, – Шиён наклоняется и целует сидящую на диване Гахён в макушку. – Ты уже всё? Закончила? – Угу, – почти мурлыкая; Гахён безотчётно находит холодную ладонь свой горячей и влажной, как-то без надобности прижимая Шиён поближе. Щекой она чувствует холод, исходящий с пальто. Глаза прикрываются, тело требует сна. – Кто бы меня забрал после пьянки, – нарочито громко вздыхает Арин, выпивая что-то оранжевого цвета из высокого стеклянного бокала. – Где вы берёте таких родственников? Прям везде! Такие хорошенькие старшие сёстры и братья. Фу, аж противно. Но тоже хочется… Шиён усмехается, а Гахён, в полудрёме – потому что рядом с Шиён она мгновенно расслабляется, чувствуя уют, – бормочет, надув губы: – Шиён не отдам. Моя. Теперь Шиён уже смеётся, потрепав тёмные гахёновы волосы. Арин машет ладонью, что, сдалась она мне, и быстро переключает своё внимание на прошедшего за диваном парня – вскакивает, бежит за ним, что-то звонко щебечет. Шиён наклоняется вновь, но пониже: – Никто меня не забирает, – шёпотом на ухо. Поцелуй в висок. Гахён улыбается, заслушиваясь приятно звучащим бархатным голосом. – Поехали домой. – Хорошо, онни. Шиён помогает ей встать, придерживает за талию, и Гахён, пусть способна собственными силами выйти на улицу, слабеет в крепких знакомых руках, что бережно касаются поясницы, оберегая от нечаянных острых локтей. Она прижимается к Шиён так близко – что, кажется, ещё секунда, и каждый сантиметр её одежды и кожи пропахнет свежестью, мускусом и чем-то, от чего тотчас подгибаются колени. Но Гахён давно пропахла шиёновым запахом. В машине пахнет так же: ею. Гахён плюхается в кресло, прикладывает жаром пышущее опухшее лицо к холодному стеклу. Шиён тянется, чтобы застегнуть на Гахён ремень безопасности. Когда собирается отстраниться – Гахён, вяло потянувшись, оставляет на открывшейся коже шеи смазанный поцелуй. Шиён прикусывает губу и приглушённо, сдержанно говорит: – Потерпи до дома. Гахён очень милая, когда обижено надувает губы. Уткнувшись лбом в стекло, она глядит на яркие пятна городских огней, потихоньку засыпая. Машина трогается с места. Шиён открывает окно. Закуривает. Неприятный запах заполняет салон. Гахён хочет возмутиться, но у неё очень мало сил на разговоры, и она хоронит возмущения внутри, ко всему – это машина Шиён, и она много позволяет здесь вытворять Гахён. Поэтому один раз покурить, пока рядом не переносящая запах табака Гахён, – можно. Едут без музыки, в совсем не напряжённой тишине. Находясь на грани сна, Гахён, будто нереально, чувствует на своём бедре, обтянутом тканью узких джинс, мягкую ладонь. – Приехали. – Ммм. – Тебя понести? – Ммм. – Сейчас. Шиён легко выскальзывает из машины, тихо прикрывает дверь, обходит, точно так же осторожно открывая дверь для Гахён – она почти сразу валится безвольно ей в руки. – Хён-и, – горячим выдохом в плечо. – Не притворяйся, что ты совсем пьяная. Я же знаю, что выпила ты немного. – Ну и что. Гахён удобнее укладывается, обнимая Шиён за шею, а Шиён – неудобно полусидит, чтобы капризная младшая не свалилась на влажную от дождя землю. Одно действие, и Гахён будет насильно поднята, поставлена на ноги, потащена за собой в квартиру. Но Шиён позволяет. Шиён позволяет ей всё, идёт на любые уступки, потому что… потому что это Гахён. – Хочешь просидеть так всю ночь? – Вполне. – Дома ты сможешь меня поцеловать. За многие годы знакомства с Гахён – у Шиён появились некоторые хитрости, что действуют на неё. Действуют они всегда безотказно. – Пойдём, – Гахён, совершенно трезво, распрямляется, и Шиён не может сдержать усмешку. Гахён выпрыгивает из машины, Шиён закрывает дверь, пищит сигнализацией, пихая ключ обратно в карман, и берёт гахёнову ладонь в свою, переплетая пальцы. До их многоэтажного дома – пять минут ходом с парковки. Шиён всё равно держит Гахён за руку. И Гахён это нравится – она с лисьей довольной улыбкой прижимается, доставая головой до шиёнова плеча (высокие кожаные ботинки на высокой чёрной платформе), и очень часто, очень воровато кидает наверх взгляды, наблюдая за безмятежным, расслабленным лицом Шиён, укутанным в тёплый свет уличных фонарей. Соблазн её поцеловать прямо здесь, прямо сейчас – стопорит факт не безлюдного к вечеру дома, где их семью знают все, и то, как позднее может отругать Шиён. Её нравоучения Гахён любит только тогда, когда позднее можно забраться в её объятия, чувствуя утешающие поглаживания по голове. Как только Шиён поругает, начинает загоняться. Ей до тошноты грустное выражение гахёнова лица. Зная это, Гахён пользуется. Зная это, Гахён уверена, что рядом с Шиён – её место. Лифт пуст. Выдержка Гахён на пределе. – Онни? – она задирает голову (и почти обижается на Шиён за решение надеть высокую обувь). – До дома, – Шиён не пересекается с ней взглядами, а отвечает так же спокойно, твёрдо. Она нетерпеливее Гахён, и один взгляд – подорвёт незажжённый динамит. Дверь открывается легко, но у Шиён мелко дрожат руки, создавая на несколько секунд проблемы. Гахён позади громко вздыхает – несдержанно, почти возбуждённо. Приятный щелчок. Они медленно, как-то по-механическому правильно заходят в квартиру, отвернувшись снимают одежду, спиной ощущая чужое нетерпение. – Онни, не достаю, – у Гахён тон, как у собравшегося нашкодить ребёнка. Она, даже не пытаясь, вытянула руку со сложенным шарфом, застыв перед открытыми нараспашку тяжёлыми дверцами шкафа. Шиён ведётся на провокацию. Подходит близко, вплотную, ощущая жар гахёнова тела, что подалось назад. Шиён забирает шарф из её рук, одним движением запросто забрасывая его на верхнюю полку, и Гахён наклоняется дальше, сильнее, спиной к груди, довольная своей проделкой. Тепло Гахён – скорее жар; огонь; он замертво сжигает меньше, чем за секунду, – туманит Шиён разум, и ей нельзя так просто становиться ведомой. Она должна быть мудрее и ответственнее. Но когда Гахён запрокидывает голову назад, глядя своими блестящими хитрыми глазами и растянув выкрашенные розовой помадой губы в широкую улыбку – Шиён принимает, что попалась и сдалась задолго до сегодняшнего дня. У Гахён поводок. У Шиён ошейник. Гахён идёт – Шиён бежит следом. – Ты разденешься? – самым невинным голосом шепчет Гахён. У Шиён очень горячо в животе и шумно в сердце. – Да… – нечаянный хрип. – Да, сейчас. Отодвинуться, ватными ладонями спустить с плеч пальто под наблюдающий хищный взгляд, размотать шарф, не задушив себя, стянуть ботинки, не упав позорно на пол, к гахёновым ногам. Гахён собственную обувь небрежно сбрасывает не наклоняясь и, хихикнув, улетает из прихожей в гостиную, включая по пути везде свет и оставляя Шиён одну в темноте. – Ты пойдешь в душ? – Шиён кое-как выравнивает голос, подбирает с пола достоинство, пока Гахён своей веселой походкой его не растоптала, и следует за ней, останавливаясь в дверях. – М? В душ? – Гахён рассматривает содержимое холодильника. – Завтра схожу. Пока только умоюсь. – Хорошо. Шиён кашляет в кулак. – Я тогда пойду. Скоро вернусь. – Ты будешь есть? – Шиён ждала, что Гахён попросится следом. – Нет, спасибо. Просто сделай кофе. – Принято. Гахён включает плиту, ставит турку и разогревает остатки еды с обеда для себя. Слушает, как шумит вода в душе, напевает себе что-то под нос. Она закатывает рукава вязанного свитера, собирает волосы в хвост – когда последний раз они готовили с Шиён вместе, Гахён почти, из-за чужих неуклюжих на кухне рук, подпалила распущенные волосы, и теперь каждый раз убирает повыше, чтобы так, на всякий случай. Шиён возвращается спустя пятнадцать минут – кофе готов, еда стынет, окно открыто, впуская осенний прохладный воздух. Гахён нарезает овощи, когда к ней сзади подлетает Шиён с тёплыми мокрыми руками, обвивая вокруг талии. От её влажного носа Гахён вздрагивает, покрываясь мурашками. – Ты не хочешь спать? – негромко спрашивает Шиён, вплотную прижавшись губами к уху. Гахён беззвучно стонет, сдержавшись простонать вслух. От одного запаха шиёнова геля для душа – морской, ненавязчивый, – внутри скручивается туго, больно, просяще. Шиён трётся щекой о часть пониже затылка и слегка кусает позвонки. – Поем сначала, – Гахён срывается на шёпот: почти писк. Шиён прижимает её к кухонным тумбочкам, наваливаясь весом всего тела. И это приятно. Это кошмарно приятно. – От тебя алкоголем пахнет, – слабо возмущается Шиён. – Я же не жалуюсь, когда ты воняешь сигаретами. – Туше. Её смех кажется погибелью и спасением. Гахён едва соображает, удерживая себя в рассудке. – Твой кофе на столе. – Спасибо, – ещё раз поцеловав в затылок – вызвав от Гахён гулкий ох – Шиён отстраняется, устало падая на стул. Подцепив тарелку с овощами, Гахён садится напротив. Начав есть, она ворчит: – Мне пришлось учиться готовить кофе только из-за тебя. – Мне ещё раз сказать спасибо? – Придумай способ получше, как меня отблагодарить. Шиён давится. Прокашлявшись, она криво усмехается, слизав капли кофе с губ. – Я постараюсь. Как ни в чём не бывало, Гахён продолжает есть. Они доедают (в случае Шиён допивают) в несколько напряженной, но уютной тишине. В молчании. Таком красноречивом, что у Шиён под столом трясётся нога, пока она, уткнувшись в телефон, пишет кому-то по работе или по учёбе. Гахён прослеживает путь её пальцев, тихонько усмехается – хрипло и сводя с ума, – и не наклоняется над столом, чтобы подарить выпрашиваемый поцелуй. Это её способ показать, что она обиделась. Шиён понимает, но первой не лезет. Всегда такая. Гахён это изредка выбешивает. У Шиён будто с рождения заложено «будь осторожнее», что она никогда не тянется первой, когда не уверена во взаимном желании. Или просто не хочет настаивать. Чтобы Гахён в любой момент могла сделать шаг назад, не переступив точку невозврата. Из кухни Гахён уходит первая, по пути, как бы нечаянно, зацепив Шиён боком об плечо. Шиён негромко втягивает воздух через нос, не отрываясь от телефона. Гахён расплывается в довольной улыбке и падает на диван в гостиной. Издевается. Проверяет шиёнову выдержку. Пару раз она делала такие эксперименты, как детская научная лаборатория: соблазнять Шиён, но не проявлять инициативу, дожидаясь, когда та сорвётся и лишит дыхания глубокими поцелуями, от которых ещё несколько дней будут ныть губы. Шиён не срывалась. Шиён несправедливо хорошо собой управляет, сдерживая неправильные желания. Безмятежная, равнодушная, бесстрастная, холодно-спокойная, до того самого момента, пока не останутся наедине в запертой на два оборота квартире. – Завтра не получится сходить в кино, – доносится расстроенный шиёнов голос. – Почему? – Гахён, подняв с телефона глаза и кинув по направлению кухни, где через арку виделась Шиён, дует по привычке губы и строит жалостливое лицо. Шиён на неё не оборачивается; она наученная. Один взгляд на выпрашивающее что-то гахёново лицо – и какие-либо важные планы уничтожаются, а последствия забываются. – Надо заменить на работе. – Нечестно, – тихонько бубнит Гахён и опускает подбородок на ключицы, делаясь маленькой-маленькой, крошечной. – Сходим на следующей неделе. Гахён обиженно пыхтит. Мне не хватает твоего внимания. – А весной съездим на Чеджу на недельку. У меня как раз отпуск. Хорошо? Когда ответа не следует, Шиён вынуждена обернуться – съежившаяся на диване Гахён сложила на груди руки и нахмурилась, изо всех сил показывая своё недовольство. У Шиён на губах замелькала нежная улыбка. – Хён-и, – Шиён со скрипом отодвигает стул, подходя к дивану. На её приближение Гахён действует как настоящий капризный ребёнок: отворачивается к спинке дивана, строит из себя самую несчастную в мироздании, выпрашивая подобным больше, больше, больше Шиён рядом. И, ни капли не раздражаясь, Шиён зовёт её другим, более нежным: – Малышка, ты чего? Щёки Гахён покрываются румянцем. Она обожает, когда Шиён называет так. Когда полусмеётся, говорит хрипло, протяжно, вдумчиво и сдержано. – Последнее время ты постоянно на работе, – шепот, почти бубнёж. – Я скучаю… Ах! Внезапно Шиён укладывается на Гахён сверху, на миг перекрыв доступ к кислороду. – Онни! – задыхаясь от испуга и тяжести кричит она. Шиён зарывается лицом в грудь, спуская с губ блаженный, уставший выдох. Гахён смотрит на неё с осуждением. Терпит мурашки. От загривка до ступней. – Ты удобная, – её голос приглушённый и с каждой буквой опаляет через ткань кожу горячим дыханием. – Мне на тебе хорошо. Можешь дальше ворчать, только не двигайся. Ноги Шиён свисают с дивана. Это немножко заставляет неметь голени, но Гахён сладко пахнет, очень мягкая и плюшевая, а её обиженное, очень красивое, покрасневшее лицо, правильно делать счастливым касаниями. Шиён, просунув под плечами руки, прижимает Гахён к себе, сокращая миллиметры до настоящей близости. Этой близости недостаточно: два слоя одежды, для сохранения секрета закрытая дверь и задёрнутые шторы. Помада на губах Гахён. Вкус её чистой кожи Шиён нравится сильнее. – Онни, – снова повторяет Гахён, но иначе. Как-то взволнованно. Дрожаще. Она хватает шиёново лицо ладонями и поднимает, чтобы заглянуть в её разнеженные глаза. Острый подбородок упирается ниже ключиц. На шиёнов лоб спадают светлые пряди, от которых она морщится. Гахён этим зрелищем так покорена, что едва не начинает скулить, как подбитая дворняга, потому что в карих зрачках блестят звёзды, розовые губы трогает нечаянная улыбка, родная и согревающая в холодную осень, и вся Шиён кажется такой светлой и любимой, что Гахён ещё чуть и потеряет стучащее шумно сердце. Просьбу Гахён Шиён понимает без слов. Её приоткрытые губы и крепко сдавливающие ладони на лице говорят за неё. Шиён приближается очень медленно, почти боязливо, следит за реакцией, не делая лишних вдохов-выдохов. Гахён под ней трепещет, как приколотый булавкой мотылёк, и наоборот втягивает носом воздух до головокружения: свежо и немножко сладко. Шиён опускает взгляд на губы. Возвращает к глазам. Гахён едва заметно кивает, скребя кончиком длинных ногтей по шиёновой скуле, нетерпеливая, но на рожон не лезет. Губы у Шиён сухие и покусанные – щекотно касаются других влажных приоткрытых губ. Гахён мелодично и сладко вздыхает. Она подтягивает к себе Шиён, хватается за затылок, за её шёлковые влажные волосы, ловит невинный поцелуй, безмолвно моля дать больше давления. Шиён невесомо касается нижней губы, верхней, закрывает глаза, целует раз, два, отскакивает каждый раз и забывает про дыхание. Оно становится таким тяжелым и болезненным, будто она секунду назад наглоталась солёной воды из мёртвого моря. – Ну, онни, – жалобно на выдохе тянет Гахён, этим своим тоном. К нему Шиён слаба. Она так чертовски слаба для этой малышки, ёрзающей под её телом, как неугомонный ребёнок. Гахён знает, что у Шиён кошмарный фетиш на обращение «онни». Особенно, когда это говорит Гахён. Намерено, выверено, соблазнительно и неправильно красиво. Из-за чего мокнут ладони и бельё. Шиён прикусывает гахёнову пухлую нижнюю губу, вызывая одобрительный всхлип. Она приподнимается на руке, засматривается на красные созвездия румянца по щекам, на приоткрытые дрожащие ресницы, на заволоченные тёмным карие радужки и проводит пальцами – боясь красоту под собой разрушить – по лбу Гахён, смахивая пряди. За поцелуем Гахён тянется сама. Крепкая хватка за шеей, прерывистый вдох в рот, влажный язык, скользящий внутрь, хаотично и чуть неумело. Гахён на вкус как алкоголь и весна. Шиён собирает каждый привкус языком, потом поцелуями, когда в забвении обсыпает ими её лицо, и шея у Гахён бархатная и идеально подходящая для засосов, которые ставить нельзя. Нельзя, нельзя, нельзя. Её нельзя целовать, нельзя трогать руками талию, пальцами касаться под одеждой, где кожа тонкая и чувствительная, где на всё она отзывается дрожью, стоном, желанием, прижимаясь грудью, как безумная. Шиён обнимает её всю длинными руками и не может прекратить целовать. Как и скользить ладонью ниже, натыкаясь на безбожный жар. Гахён всё шепчет, шепчет своё сводящее сразу со всего, что можно выдумать в мире, «онни» куда-то в щёку, Шиён растрескивается на осколки и пыль, не владеет руками, они действуют уже сами, наученные, знающие, как приносить Гахён удовольствие. Поцелуи краткие и суетливые, мокрые, неряшливые. Грязные. Очень громкие. В моменты, когда Гахён становится слишком хорошо, она неосознанно ругается, Шиён – замирает в немом благоговении. Из-за Гахён губы покусаны втрое больше. Шиён терпит и действует слепо. Пуговица джинс тугая, плохо расстёгивается. Облегающие гахёновы джинсы ломают психику и ногти. Наконец справившись с пуговицей – попутно получив вмятины полумесяцы на затылке – Шиён спешно стягивает джинсы до коленей, даже не удосужившись снять нормально. Гахён не против. Гахён очень за: сама подставляется, разводит ноги шире и совсем не стесняется. Гахён то зажимается от касаний, боясь и вредничая, сомневаясь, то развязно дышит в рот, готовая направить шиёновы пальцы туда, где они сильнее всего нужны. С ней никогда не угадать. Шиён привыкла действовать по её настроению. Оставляя поцелуй за ухом (Гахён сложно концентрироваться на двух вещах сразу, и сейчас чужие пальцы ей во много интересней), Шиён скользит рукой между бёдер, намеренно царапает короткими ногтями кожу с внутренней стороны, доводя до грани только этим, и осторожно касается указательным влаги, тут же надавливая на ткань вымокшего нижнего белья. Гахён глухо стонет, каким-то сдавленным рыком, и Шиён приносит странное удовольствие изводить Гахён скорой разрядкой, но не давать кончить несколькими ритмичными движениями. Шиён знает, что сейчас – Гахён хочет грубо. И поэтому она легонько давит кончиком, не спеша забираться под ткань. С гахёновых опухших губ срывается бесконечное онни. По имени она зовёт только тогда, когда прохладные пальцы оказываются почти внутри, дразня и издеваясь. Шиён нашла отмщение вредничеству Гахён в этом. Ей до чёртиков приятно ощущать её мольбу и отчаянные просьбы, знать, насколько Гахён от неё зависима, что не чурается приподнимать бёдра, лишь бы длинные пальцы были глубже. Но долго мучать свою малышку Шиён не может. Совесть не позволит. А последствие – обиженное и надутое лицо, губы сложенные по-утиному и несколько часов игнора. Гахён бывает ужасающе громкой, выстанывая опаляющим дыханием на ухо до мурашек. Особенно, когда пальцы проникают именно так, как она любит, и когда Шиён сгибает их внутри, давя именно туда, отчего у Гахён под веками вспыхивают искры. Шиён очень неудобно полулежать на диване почти падая, но она старается так упорно, так усердно, слушая гахёновы стоны и целуя её челюсть, ключицы, покусывая, но не оставляя следов. Хватает Гахён ненадолго. Она уже была заведена только увидев Шиён, пробирающуюся для неё через толпу пьяных студентов. И поцелуи Шиён – сильнодействующий наркотик. А её пальцы… – Онни, – хрипит Гахён, наблюдая, как медленно Шиён вынимает руку, вытирает об свои штаны, и кладёт на бедро, там, где оно оголено одеждой. – Я скучала. – Мы разве давно не?.. – Давно. – Да?.. Ох. Прости. Я совсем с работой забылась. Шиён нежно целует, Гахён улыбается, лениво и сонливо, ещё чуть подрагивая от оргазма. – Я постараюсь исправить. До шиёнова внимания Гахён жадная и ревнивая. Она обнимает за плечи, роняя Шиён рядом на бок, едва втиснувшись на узком диване вдвоём. Гахён утыкается ей в грудь, найдя самое безопасное место, и трётся щекой об ключицы, как одомашненная, приласканная дикая лисица. – Если будешь спать, дойди до кровати. – Немножко полежу и пойду. – Мне снова нести тебя на руках в спальню? Гахён не отвечает, но расплывается в кривой хитрой улыбке, которую Шиён не видит, но чувствует. Через минуту она начинает надуманно сопеть, притворяясь. И через минуту ещё – взаправду начинает дремать, схватившись за ткань футболки на плече, будто боясь, что Шиён куда-то исчезнет. Шиён исчезать не думает. Шиён недолго гладит тёмные волосы на макушке, собираясь подхватить Гахён на руки и унести в спальню. Гахён засыпает на её груди. И Шиён слушает мерное дыхание своей сестры, у которой всё ещё спущены до коленей джинсы.