однажды ты была моим домом

Шиён шестнадцать, когда она впервые встречает Гахён. Семейный ресторан, пухлые кресла неприятного сливового цвета, летнее солнце надоедливо слепит глаза через высокие окна, и по другую сторону круглого столика – волнующееся, красное лицо отца, а рядом, спрятав руки, сжимая края длинной футболки с Микки Маусом, испуганная шиёнова из ниоткуда взявшаяся младшая сестра. Гахён тринадцать. Неделю назад они – отец, мать, почившего дедушки старая собака и она, Гахён, – переехали из глуши в Сеул. Отец вернулся на родину. Гахён пошла в хорошую, дорогую школу. О Шиён ей рассказали за день до встречи: так и так, Гахён-и, милая, у меня есть дочь от первого брака, вам нужно познакомиться, встретиться, друг с другом поладить, и будет полегче в этом огромном, шумном столичном городе. Легче не было. Новоявленная сестра смотрит из-под козырька белой кепки с плохо скрываемой неприязнью и злобой, сжавшись обиженным зверьком, засунув ладони поглубже в карманы худи, и не говорит ни слова то ли из гордости, то ли из-за той самой обиды на криво улыбающегося отца. Шиён ломает в пальцах трубочку от стакана с колой. – Мои хорошие… – у отца нервно блестят глаза. – Ближе к делу, – цедит через зубы Шиён, и от её резкого тона Гахён чувствует себя виноватой. – Ты притащил меня сюда в выходной, чтобы просто… познакомить с ней? Голос действительно какой-то злобный, агрессивный. Шестнадцать – возраст обиды и буйства, когда бросивший в далёком прошлом непутёвый родственник вызывает сплошь негативные, несдерживаемые эмоции. Их Шиён нечаянно выплёскивает на Гахён. Что, по правде, виноватой ни в чём не была. У Гахён по-детски пухлые щёки, недавно подстриженная чёрная чёлка, короткие покоцаные ногти, дрожащие, сомкнутые в полоску губы, и она вся такая невинная, милая, трогательная, в плюшевой большой футболке, что позже Шиён будет совестно за вспыльчивость. Но сидящий рядом отец, давящий ненужную доброжелательность, раздражал до зубного скрежета. – Шиён-и, ну что ты… – лепечет он. – Она же твоя сестра. Как ты можешь так?.. Ей становится настолько противно и тошно, что она вскакивает, громко хлопнув стаканом с колой по столу, желая этот стол вовсе перевернуть. На прощание хочется кинуть колкое и язвительное, но Шиён молча разворачивается и тяжелой походкой уносится к выходу, оставляя обещание никогда не принимать звонки от отца. Он не навещал их десять лет, не писал, не звонил матери и появляется только затем, чтобы навязать, как чувство долга, заботу о какой-то незнакомой девчонке, которая Шиён не сдалась от слова совсем.        \        Второй раз с Гахён она пересекается по воле нелепого случая. По-прежнему лето, жарко и душно, Шиён спешит домой под кондиционер, но натыкается на знакомую чёрную макушку возле одного из игрушечных автоматов у продуктового киоска. На Гахён школьная форма. Длинная серая юбка, на локте снятый пиджак, серая ленточка вокруг воротника белой рубашки. Она наклонилась у автомата, усердно кидая монетки и с замиранием дожидаясь игрушки. – Зараза! – яростно полукричит она и топает ногой. Шиён незаметно останавливается возле, и с интересом наблюдает за Гахён, за своей младшей сестрой. Гахён рыщет по карманам юбки в поисках ещё одной монетки. Не находит. Надувает губы (её очень давняя привычка) и с тоской глядит за стекло автомата, где таких игрушек, обёрнутых в прозрачный пакетик и засунутых в круглые пластиковые капсулы – десятки и десятки. – Одолжить сто вон? Гахён испуганно поворачивается. – Ой. Только и говорит она, зажимая ладошкой рот. – Извини. – За что? – Шиён почти усмехается. – Э… Что я тут… Наверное… – Сама не уверенна? – Я… – совсем растерявшись, Гахён опускает вниз голову и становится очень красной. – Я со школы шла. И увидела это… Очень захотела… У нас в городе такого не было… Невнятный, спешный бубнёж всё-таки вызывает усмешку. У Шиён к ней нет негативных чувств. Как и положительных. К Гахён – Шиён всё равно. Что Гахён есть, что её нет. Но почему-то её смущённое пухлое лицо и слипшаяся от жары рваная чёлка поселяют щекотное чувство у сердца. – Ты не ответила. Одолжить сто вон? – А?.. Что? – Игрушка. Ты же хотела какую-то. Шиён подходит поближе, Гахён от неё отскакивает, спотыкнувшись об бордюр, почти выйдя на проезжую часть. Не обратив внимания, Шиён рассматривает автомат, припоминая, что недавно по телеку крутили аниме с похожими персонажами. – Аниме балуешься? – …Чуть-чуть. – Прикольно. Таак. Сюда вставлять, правильно? – Шиён легко выуживает из кармана монетку, кидая в приёмник. Что-то звонко клацает. Гахён посматривает через её плечо, встав на носочки. Выкатывается небольшой красный шар. – Бери. На ладони Шиён вытягивает игрушку – Гахён, в трёх метрах, мнётся, никак не решаясь. Но подумав секунду, тянется за капсулой, блестя детским энтузиазмом в глазах. Когда она подходит ближе, Шиён замечает их разницу в росте. Гахён макушкой доходит ей до плеча. Маленькая и милая. – С-спасибо, – бормочет она, боясь пересечься взглядом. – Да без проблем. Гахён открывает игрушку аккуратно, пусть ей натерпится поскорее посмотреть, но под наблюдением резких шиёновых глаз она вся очень неуклюжая возле напугавшей некоторое время назад девушки, что, вроде как, её родственница. Родственных связей к ней Гахён не чувствует. Для такого нужно время – а не факт родственной крови. – Это же… – перейдя на шёпот взволнованно говорит Гахён, – это же!.. Клефейри! – Кто? – Аааа! Он такой милашечка! Совсем растеряв переживания, Гахён выставляет перед носом Шиён крошечную фигурку розового нечто с ушами и забавной завитушкой на голове, на которую Шиён смотрит уж очень удивлённо, но не из-за вида этого нечто, а из-за реакции Гахён. Она мгновенно засветилась, обрадовалась, улыбаясь широко и очаровательно. Её так легко осчастливить? Шиён захотелось скупить все игрушки из этого гача автомата. – Он редкий? – Очень! – Гахён быстро и часто кивает. – Я его давно хотела! И никак не могла получить! Онни, ты просто чудо! То щекочущее чувство в груди становится тяжестью. – А, ой. Извини. Я не… – Гахён вновь опускает голову, запрятав игрушку в ладони, а ладони приложив к груди. – Я не хотела. То есть… Я не буду навязываться. Не переживай. И не злись. Мы, конечно, вроде как… сестры, но… я тебя не знаю. А ты меня. Поэтому… Гахён сообразительная и умная. Но всё равно кошмарно неловкая и может запаниковать со всего. – Я ни слова не сказала, – Шиён улыбается, делая над собой чудовищные усилия, чтобы не потрепать милашку Гахён по голове. – Извини. – Ты всегда так часто извиняешься? – Нет… Просто ты… – меня немного пугаешь. Гахён замолкает, Шиён перекатывается с пяток на носки, засмотревшись куда-то в сторону многоэтажек, там, где находится и её дом. – Вы живёте неподалёку? – Угу. Почти. – И школа твоя, значит, поблизости? – Да. Через улицу. – Да уж… Отец специально поселился рядом? Или просто – совпадение? Потому что вариант, что непутёвый папаша настолько их с Гахён хочет подружить, что даже покупает квартиру рядом с ними – потому что с шиёнова рождения никуда не переезжали, и даже когда с матерью остались вдвоём, – кажется слишком безумным и глупым. От недовольного тона Гахён вздрагивает. – Я… Я не смогу переехать. Извини. Шиён так и видит, что Гахён хочет спросить: «Ты меня ненавидишь?». Поэтому отвечает на незаданное: – Я тебя не ненавижу. Ладно? Незачем так… Бояться. – Точно? – она поднимает наверх доверчивый взгляд, сжимая игрушку в руках. Чёрт, ей обязательно быть настолько прелестной? – Точно. – Хорошо, – Гахён кивает, легонько улыбнувшись. – Я пойду домой. Мне уже пора. И… Спасибо за игрушку, онн… А, нет. Ши… тоже нет… Эм. Как мне?.. – Просто по имени, – Шиён приходится прикусить губу, чтобы не засмеяться. – Хорошо, – она ещё раз кивает, из-за чего её распущенные волосы подпрыгивают. Но по имени назвать не называет. Это уж слишком резко и как-то лично (Гахён – вежливый ребёнок, а мама учила не фамильярничать со взрослыми). Шиён шестнадцать, и она не то чтобы взрослая. Но в глазах низкой, тринадцатилетней Гахён – Шиён, высокая и красивая, выигравшая ей редкую фигурку, кажется почти божеством. Ещё раз пробубнив быстрое спасибо, поклонившись сдерживающей смех Шиён, Гахён убегает дальше по тротуару, довольно размахивая школьной сумкой.        \        В следующий раз они встречаются зимой. Не то чтобы до этого Шиён её не видела – но такое не назвать встречей. Просто изредка углядывала мельком знакомую низкую фигуру в вечной школьной форме и по вечерам – когда Шиён возвращалась от репетитора – видела, как Гахён, надевая то ветровки, то пушистые мягкие худи, в которых с нескольких метров была похожа на комочек сахарной ваты, гуляла по району с собакой: маленькой, жухлой, белой, кучерявой, что лениво перебирала лапами по плиточной дороге парка. Шиён к ней не подходила и её не окликала. Проходила мимо, не привлекая внимания. Гахён не подходила тоже: может, не замечала, может стеснялась. Они жили рядом, но в разных вселенных, и то было так странно: Шиён знала, что Гахён существует, что где-то тут, рядом, гуляет с собакой, ходит в школу, смеётся с друзьями, кидает монетки в игрушечные автоматы, что Гахён – её сестра, что у неё очень мягкие на вид щёки и такие же руки. Она где-то здесь, но всё равно очень далеко. И в мыслях отчего-то показывалась чаще, чем на глазах. Ненавязчиво, тускло, отзываясь несильным трепетом в груди. Шиён оправдывалась тем, что это в любом случае волнует – когда появляется кто-то новый, связанный с тобой родством. Наверное. Раньше такого не случилось. В любом случае, её это не сильно тревожило. Когда она замечает Гахён (при той самой следующей встрече), на улице темень и взор застилают крупные хлопья снега. Шиён идёт с очередных дополнительных занятий, уставшая от учёбы и рассерженная на необходимость возвращаться домой поздним вечером, подрагивая от холода и ощущения влажных от снега волос. Она почти проходит мимо. Но ненароком оборачивается, услышав громкий, рядом раздавшийся лай. В полутьме, освещаемой оранжевым светом фонаря, на заснеженной скамейке очерчивается сгорбленная фигура Гахён. Голова понуро опущена, на макушке собирается горкой снег, она вся сжавшаяся, крошечная, дрожащая и кошмарно одинокая. Шиён стопорится так резко, что едва не падает носом вперёд. Лай собаки прекращается. В повисшей тишине Шиён отчётливо слышит, как Гахён всхлипывает носом, и видит, как она вынимает из карманов покрасневшие от холода ладони, вытирая тыльной стороной лицо, и суетливо пихает обратно, силясь согреться. Под ногами приятно хрустит снег, когда Шиён делает незаметный шажок навстречу, отыскав в себе, на удивление, какое-то дурацкое желание защитить Гахён от холода и одиночества. – Хэй, – хрипло зовёт Шиён, на что Гахён испуганно поднимает заплаканные глаза и поражается так комично и театрально, что Шиён ненароком давит кривую улыбку. – Что случилось? – Н-ничего, – она поспешно прячет лицо, сжавшись в плечах сильнее. Её ничуть не зимняя куртка в снегу и мокрая, на ногах – обутые будто в спешке тонкие кеды, также вымокшие и облепленные снегом. Такая же мокрая собака крутится вокруг шиёновых ног и довольно подмахивает хвостом. – Не похоже, что ничего. Гахён всхлипывает и тянет влажное: – Всё нормально. Грузный шиёнов вздох почти оглушает. Вокруг смертельная тишина, из-за снега звуки исчезают вовсе, и ощущение, что на всей планете они остались одни. – Дома проблемы? – голос Шиён ровный и спокойный, понимающий. Дрожь Гахён понемногу стихает. Но теплее ей не становится. – Родители ругаются. Какая неожиданность. Шиён в отвращении кривится. Он всегда был таким. Непутёвым и бесполезным. Дома каждодневные ссоры, слёзы матери, клятвенные обещания, ничего не меняющие. Гахён слишком светлая и прекрасная, чтобы мёрзнуть под январским снегопадом из-за этого придурка. – И что? Тебя выгнали? – Сама убежала. – Дурная. Гахён возмущённо вскидывает голову. Но осекается. Шиён над ней внушительная и серьёзная, Гахён сейчас слабая и хрупкая, чтобы суметь преодолеть нечто пугающее в черноте чужих глаз. Вся проблема в этом. Шиён ей чужая. Хоть и понимает лучше прочих. – Не нужно убегать на мороз из-за не твоих ссор. Болеть будешь ты, а не они. – Зачем ты меня отчитываешь… – бормочет Гахён, сжав ладонями мокрые от снега джинсы на коленях. Собака внизу сдавленно скулит. – Просто, – Шиён пожимает плечами, над правдивым ответом думать она не хочет. – Иди домой. Не мучай себя и собаку. – Кальмар не уходит, сколько бы я ни гнала его обратно, – задушено говорит Гахён. Становится меньше, ниже, способная слиться с темнотой и спрятаться под усилившимся снегопадом. Шиён кажется, ещё минута – и за снегом она не увидит даже своих рук. – Без тебя не уйдёт. – Угу. Но я никуда не пойду. Я… там… там страшно быть. Не хочу. Они очень громко ругаются. Крупные капли падают с щёк на костяшки сжатых ладоней. Снег не успел скрыть гахёновы слёзы. Гахён их стыдится. Шиён хочет стереть соль с её лица, оставив сплошной сахар. – Ты голодна? – Шиён приседает, поглаживая собаку по голове. Кальмар. Странное имя. Кидает взгляд на Гахён. Снизу её лицо удаётся рассмотреть. Красное, опухшее, в слезах всё равно милое, и у Шиён всё равно тянет в груди это дурацкое желание. Дрожащую от холода Гахён хочется защищать. – Голодна. Но!.. Я не пойду домой, пусть хочу есть, – обиженный детский тон. Шиён негромко смеётся. – Что? Я не сказала ничего смешного. – Глупая. – Прекрати обзываться! Если ты старше, это не даёт право обзываться! Смех Шиён повторяется, но громче и звонче. В семнадцать не такой низкий и бархатный, в семнадцать – всё равно чарующий. Гахён надувается, прекратив плакать. Слёзы высыхают, оставляя прохладу на коже. Гахён даже поднимает голову, чтобы взглянуть на в наглую смеющуюся Шиён, что гладит её собаку, и на мгновение забывает про одолевающую секундой назад грусть. – Пойдём, – Шиён поднимается, и влюбившаяся в неё собака пристраивается плотную к ногам, задирая маленькую голову кверху и жмурясь от хлопьев снега. Гахён не спешит следовать примеру Кальмара. – Тут вроде неподалёку есть кафешка, куда пускают с животными. Останешься тут – превратишься в ледышку. Так что пошли. Взгляд Гахён внимательный и недоверчивый. Но немного… немного с надеждой, искренней и наивно-детский. Так смотрят на внезапно явившуюся из ниоткуда помощь. Спасение. Гахён не спрашивает зачем Шиён ей помогает, ведь у неё нет ни единой причины это делать. Гахён молча вскакивает с холодной скамейки, поглубже суёт в карманы руки и спешит побежать следом за Шиён на задеревеневших ногах, цепляясь за спасение.        \        – Почему собаку так зовут? – Шиён глядит на Гахён, жадно откусывающую огромный кусок бургера, и чувствует удовлетворение от её блестящих радостью глаз. Кальмар лежит под столом, не делая шума и неприятностей. – М? Кальмара? – Гахён облизывает палец и, одумавшись, хватает салфетку и вытирает соус ею, заодно протерев рот. Она не так смущена, как в прошлую встречу, когда Шиён выиграла ей игрушку, но по-прежнему немножко стесняется, стараясь показаться лучше. Шиён наблюдает с лёгкой полуулыбкой, медленно потягивая кофе. – Да, его. – Эммм… Дедушка так назвал. Я точно не помню. Но, вроде как, щенком он стащил кальмара со стола, так кличка и привязалась. А может, это просто байка. Не уверена. Еда на подносе быстро пропадает. Гахён ест быстро и с аппетитом. Но в моменты вспоминает, что должна быть скромнее, поэтому ковыряет картошкой в соусе, кидая на Шиён неловкие взгляды. Им не о чем говорить. В воздухе витает неприятное напряжение. Под столом Шиён гладит подставляющуюся под руку собаку. На Гахён старается смотреть не слишком упрямо, не открыто, а исподтишка разглядывая её очень красные, припухлые щёки и обветренные губы. Волосы влажные, потемневшие, некрасиво липнут к шее. Под курткой – у Гахён была одна тонкая футболка. И она выбежала на улицу, просидев под снегопадом с мокрыми кедами и леденящим морозом под кожей. У Шиён нет прав её отругать. Отругать хотелось. Слова вертелись на языке – но Шиён молчала, согревая горло горьким, крепким без сахара кофе. – Как тебе в Сеуле? – Шиён не выносит тягостного неловкого молчания. Гахён не выносит тоже – но умудряется показывать широкую, детскую улыбку, вымазанную соусом. Она ест с поразительным аппетитом, но у Шиён, вместо желания заказать еду и себе, появляется желание высушить её тёмные волосы и накормить побольше. – Мне нравится. Тут красиво! И много всего интересного! Я с подругами осенью ходила в парк аттракционов, и там был та-а-акой высокий молоток, я хотела прокатиться, но стало страшно… у нас в городе парк был, но очень маленький. И. Ну. Детский почти. Я там на машинках дралась с друзьями. А здесь… Эм, а ты онн… А, ой, эм, так ты, Шиён-ши, любишь аттракционы? Шиён-ши. Какая вежливая. Шиён несдержанно усмехается, наблюдая за взволнованной Гахён, что монолог свой выдала буквально на одном дыхании. – Да, люблю. – О, правда? А какой тебе нравится? – Все неплохие. Американские горки хороши. – Мы катались на них! И я всё боялась выпасть. – Я вот как-то выпала, – Шиён лукаво улыбается, уперевшись щекой об руку. Глаза Гахён делаются большими и напуганными. – П-правда? – Не-а. Удивление Гахён комичное и до чёртиков очаровательное. Она беззвучно охает, надувает губы, показушно уткнувшись в еду, и что-то фырчит себе под нос. – Извини-извини, – смеётся Шиён. Она не замечает, что улыбается рядом с Гахён уж очень часто. Сейчас – не замечает собственного смеха. – И не называй меня «-ши». Я говорила, просто по имени. – Мы не настолько близки, – Гахён всё ещё обижена. Шиён вздыхает. И то верно. В её планы не входило сближение с Гахён, с её младшей, из ниоткуда взявшейся сестрой. Но вот Гахён сидит напротив – крошечная и согретая от мороза, шмыгающая носом, доевшая, ставшая сытой, и её хочется расспрашивать обо всём на свете, видеть её реакцию и счастье. Когда еда закончилась, Шиён заказывает Гахён чай. – Какой тебе? – Малиновый и с сахаром. Шиён ужаснулась проскользнувшей в голове мысли. Наверное, на вкус она очень сладка. Гахён держит бумажный стаканчик обеими ладонями, так, если бы её руки были слишком маленькими, а стакан слишком большой. Дует на чай, чтобы охладить. Шиён не может отвести взгляда, ощущая себя заколдованной. – Ты всегда гуляешь с Кальмаром? – Угу. Родители хотели оставить его там, в бывшем доме. Мол, все соседи его знают, накормят. Но я не хотела его бросать. Ему бы… ему бы было одиноко. А одиночество всегда плохо. Поэтому, когда Гахён осталась одна под снегом поздним вечером на одинокой лавочке, собака выбежала за ней, только бы не оставлять одну. Шиён погладила Кальмара ещё раз. Тот довольно лизнул руку. – А у тебя есть животные? – Гахён робко подняла голову, и было очень заметно, насколько ей неловко смотреть Шиён в глаза. – Нет. У нас маленькая квартира. Да и что я, что мама, всегда заняты, чтобы найти время за кем-то ухаживать. С милой, маленькой, кошмарно уютной и смущённой Гахён на редкость легко разговаривать. – М. Понятно. А ты бы хотела? – Может быть, – Шиён пожимает плечами. Ужасается следующей своей мысли: что на заботу о Гахён она бы время нашла обязательно. – Понятно… Помолчав с минуту, Гахён начинает пылко и напыщенно весело болтать обо всём. О том, куда она ходила с подругами из школы, о том, какие экскурсии им проводят, о том, как она полюбила блинчики со сливками, про магазины, про игрушки для Кальмара, про отдельную комнату, про к-поп группы, и забивает звуком своего голоса неприятную тишину. Когда говорила – старалась не цеплять Шиён взглядом. А Шиён. Шиён слушает Гахён внимательно и запоминает, находя для себя новое удовольствие – наблюдать за движением её рук и кривой улыбкой. Шиён понимает, что Гахён притворяется задорной и любящей много поболтать, но у неё это получилось настолько завораживающе, что Шиён на секунду поверила – будто бы они встретились нечаянно на улице и заглянули в кафе, чтобы выпить что-то горячего и обсудить свои жизни. Но у Гахён не оставалось выбора. Домой идти она не хочет – сидеть в тягостной тишине тоже. И когда спустя час, наслушавшись, Шиён смотрит на часы и осознаёт, что Гахён пора возвращаться – вся весёлость Гахён испаряется, оставляя растерянность и грусть. – Ты не можешь спать на улице, только потому, что родители ссорятся. – Почему не могу… – сказано вопросом, наполовину упёртостью. – Пойдём, – Шиён тяжело вздыхает и встаёт со стула. – Я провожу тебя. Чтобы ты никуда не сбежала. Гахён было хочет возмутиться, назвать по имени, но её хватает только на: – Ну… Эй! – Эйкать – намного грубее, чем назвать без «-ши». Гахён куксится и послушно встаёт, натягивая влажную куртку. Кальмар вскакивает, радостно машет хвостом, трётся об ноги, прыгая вокруг них по кругу. За время, проведённое в кафешке, снегопад только усилился: темнота стала черней, крупные хлопья делали взгляд слепым, а ладони – красными и деревянными. Шиён ощутила, как Гахён пододвигается ближе, пугливо озаряясь на ночь вокруг. – Не бойся, – поражённо выдыхает Шиён. Скашивает сверху вниз взгляд. Макушка Гахён уже вся в снегу. – Я не боюсь, – уверенно бормочет она, – Просто… Неуютно. – Темнота или снег? – Аэм… У меня. У меня чувство, что дома лучше не станет. Просто, просто… Когда снег, всё кажется маленьким, и мне иногда становится душно и тесно. В такие моменты я хочу вернуться домой, но… Но не знаю, где мой дом. Гахён застывает на пути от кафе до дороги, засыпанной свежим, рассыпчатым снегом. Смотрит на небо, прикрыв глаза, и на её ресницы липнут снежинки, волосы становятся почти белыми, и исказившееся нешуточной серьёзностью для тринадцатилетки лицо краснее предыдущего, всё румяное, блестящее, и Шиён знает, что выглядит примерно так же. Но почему-то именно вид Гахён – заставляет сердце на один стук замереть. Кальмар громко лает. Гахён тускло улыбается, гладит собаку, что встала на задние лапы. Шиён подходит на шаг ближе и стряхивает снег с гахёновой макушки. – А?.. Ты чего?.. – Не грусти, – шепчет Шиён, не убирая с её головы ладонь. – Однажды ты найдёшь то место, куда захочешь вернуться. Гахён шмыгает носом, задрав голову больше, чем то было нужно, и спрашивает дребезжащим, хриплым голосом: – А ты нашла это место? Шиён знает, что завтра хотела бы вернуться за Гахён и украсть её у одиночества. – Я в поиске. Гахён опускает голову, расстроившись. Шиён несмело гладит её по влажным волосам, терпя невыносимое чувство трепета в животе, а Гахён даже не мыслит чужую руку оттолкнуть. – Пойдём. Долго стоять нельзя – заболеешь. – Угу. Когда они добираются до дома гахёновых родителей, пробираясь через засыпанные снегом дороги, Шиён идёт на два шага впереди – чтобы Гахён могла за ней следовать, не страшась потеряться в снегу, темноте и зиме.        \        К весне встречи повторяются слишком часто, чтобы продолжать игнорировать их значимость. Шиён не в силах отговорить себя от приближения к Гахён, гуляющей три раза в день с собакой, в одно и то же время: перед школой, Шиён пересекается с ней по пути на свои занятия, после школы, когда Шиён выходит из дома в магазин за кофе и сигаретами, и вечером, когда Шиён возвращается с дополнительных занятий по английскому вусмерть уставшая, но желающая поскорее увидеть неловкую, широкую улыбку Гахён. У Гахён всегда находятся будто из пустоты темы для разговоров. Как по запланированному задолго сценарию – издалека Шиён замечает Гахён, рядом медленно перебирающего белыми лапами Кальмара, делает один вздох, пихает руки поглубже в карман куртки и подходит поближе, окликая не по имени, одним сухим «Хэй». После пятой их такой встречи Гахён оборачивается с постоянной солнечной улыбкой и искренне улыбающимися карими глазами. Гахён, по нос укутанная в тёплый пуховик, неспешно идёт около, почти под боком, закидывает неуклюже наверх голову, поправляя огромную вязанную шапку, и что-то говорит, говорит, говорит, пока они проходят привычный маршрут по парку. Это всё, что они делают: гуляют вместе несколько часов три раза в день, но Шиён с каждым днём кажется, что Гахён смотрит на неё иначе. Одухотворенно, восхищённо, радостно и с детской наивностью доверчиво. Шиён не знает, как смотрит на Гахён сама – но будь в собственных глазах враждебность, то солнечный ребёнок бы не тянулся к ней, бездумно и слепо. Гахён много говорит про школу, хвастается, что первая по успеваемости в классе и третья по всей школе, обсуждает, какие витамины стала давать Кальмару, рассказывает про подруг, что у них недавно была дурацкая ссора, но игнорировали друг друга неделю, и всё в её словах крутится о чем-то простом и ненужном, но Шиён вслушивается в каждую букву так внимательно, что, наверное, понимает о Гахён всё, пусть многое о ней не знает. И они ловко избегают семейных тем: у Шиён множество смешных историй (на подработках попадаются интересные покупатели), а Гахён такая впечатлительная и эмоциональная, что об одном фильме способна болтать пять часов. Либо им обеим страшно. Гахён наверняка. Шиён же не находит предлога начать – и не находит смысла тоже. Их общение вообще какое-то бессмысленное. Но приносящее то тепло, которого не найти зимой, и ту радость, что не всегда посещает с приходом весны. Ко всему однажды, во время очередной прогулки вечером, на закате, когда в парке многолюдно и шумно лаем собак, а Кальмар на редкость активный и часто прыгает на Шиён, пачкая брюки песком, проясняется неприятное осознание, с которым Шиён взаправду не понимает, что делать: она хочет Гахён защищать не потому, что она её сестра. И родственного чувства всё равно не находится. Или оно есть – просто Шиён не разбирается, ведь с рождения была единственным ребёнком. Гахён её младшая сестра, и Шиён, как сестра старшая, её защищает. Это правильно. Так быть и должно. Несмотря на непутёвого отца, грустные глаза матери (когда узнала, с кем Шиён проводит так много времени и ради кого задерживается на улице) и неясные внутри чувства, отмахнуться от которых с каждой встречей всё тяжелее. Но Шиён так относится к Гахён не потому, что она её сестра – совершенно не поэтому, совершенно не из-за этого. Она к ней так относится, потому что это Гахён. Милая и очаровательная Гахён. С отросшей челкой, падающей на глаза, с бледными надутыми от обиды на всё на свете губами, с суетливыми мягкими ладонями, которыми она подзывает Кальмара поближе, чтобы не совался на проезжую часть, с её пластиковыми заколками, кольцами, нелепыми тонкими ожерельями, купленными в торговом центре с подругой на двоих, и с её нерешительным, робким голосом, которым она зовёт Шиён. Зовёт по имени. Добавляя смешное «-ши». – Прекрати уже, – Шиён пихает Гахён локтем, едва не выбив из её рук мороженное. На улице середина весны и внезапная жара, обыкновенно душная для столицы. – А как ещё… – Гахён опускает взгляд к ногам и болтает кедами в воздухе. – По имени. Просто по имени. – Невежливо… – упорствует Гахён, смущаясь. Со временем она стала уверенней рядом с Шиён – но всё равно изредка смущается, мило сжимаясь и что-то там бубня под нос. В такие моменты Шиён до чесотки под кожей хочет крепко обнять Гахён и почувствовать сладкий запах липких блесток на её пухлых щеках. Такие же блёстки на ногтях – она как-то вышла гулять с Кальмаром, вся обсыпанная глиттером и звёздочками на шее-руках, и Шиён не смогла сказать, сколь то было нелепо, завидев чужую довольную улыбку. – Мы уже, вроде, достаточно близки, так что?.. Это не будет невежливо. – Мгм. Вроде. Шиён, заволновавшись, прикусывает губу и отворачивается. Это странно, что в груди уж слишком быстро бьётся сердце. Так не должно, ведь не из-за чего, но оно зашумело, забилось. Гахён кидает вороватый взгляд в сторону Шиён. – Может… Онни? Мне можно? Стук сердца доходит до болезненных ударов в рёбра. Когда Шиён отвечает, голос звучит непривычно низко и глухо: – Да. Можно. И снова широкая искренняя улыбка украшает покрасневшее по-детски круглое лицо, пока Шиён заворожённо пялится то на губы, то на глаза, то на Гахён в целом, никак не понимая, откуда столько радости. Гахён возвращает взгляд на ноги, но уже качает кедами свободней, не зажато, повеселев, и, тихонько хихикнув, протягивает едва звучное, но чересчур лисье, довольное: – Онни.        \        Гахён зовёт так каждую встречу. «Онни, у тебя есть абонемент в спортзал?». «Онни, одолжишь наушники, пожалуйста?». «Онни, купишь мне вот эту газировку?». «Онни, как дела в школе?». «Онни, ты очень устаешь, да?.. Может, лучше посидим в кафе, а не гулять будем?». «Онни, онни, онни…». Гахён оказывается немножко наглой и бесстыдной – когда привыкает к Шиён настолько, что может без смущения громко причитать и возмущаться, перестав казаться вежливой, – и просит обо всём на свете, проверяет границы, прилипает к Шиён намертво, окончательно привязавшись. И Шиён впору раздражаться. Потому что она не любит, когда пренебрегают личным пространством или пользуются добротой, но Гахён делает всё беззлобно и ребячливо, после шалости улыбаясь и тихо смеясь, и потому у Шиён не получается раздражаться, злиться или испытывать что-то негативное. Шиён покорно соглашается. Покупает Гахён игрушки, чтобы увидеть её радость, возит в кино, подолгу ждёт на улице с Кальмаром, пока Гахён забегает к подруге в цветочный поболтать, кормит самым сладким и вкусным во время обеда, отдаёт свою крутку, когда начинается дождь, и в особо тёмные вечера, когда грозовые облака затягивают небо, а фонари у дома на мгновенье гаснут – хватает боящуюся темноты Гахён за мягкую крошечную ладонь и ведёт к свету. Но никогда не обнимает. Ей пока неловко и как-то чуждо, но хочется заключить в кольцо рук, когда Гахён грустит и сереет, слишком чувствительно переживая очередные ссоры дома. Они по-прежнему о семье не говорят. Гахён не спрашивает Шиён про маму, про то, каким отец был раньше, про то, есть ли у неё родственники ещё, а Шиён не спрашивает Гахён, изменился ли отец, насколько она любит свою семью и хочет ли поскорее уехать. Три раза в день прогулка с Кальмаром. Кофе и чай в одном и том же кафе. Накинутая на плечи Гахён лёгкая джинсовка Шиён, чтобы скрыться от прохлады летних ночей. Бесконечные разговоры, смех, долгие взгляды Шиён на светящееся счастьем лицо Гахён, невыносимое желание ущипнуть её за щёку и выполненное желание потрепать по голове. И то не было главной причиной, почему Шиён настолько пропала в очаровании Гахён. Было ещё одно. Очень важное.        \        – Привет… – в затуманенной картинке потихоньку чертятся контуры стоящей по ту сторону порога Гахён. Она держит в руках замотанный в пакет термос. Неловко мнётся с ноги на ногу. Школьный рюкзак висит за спиной, и внизу – не углядывается собаки. Шиён медленно моргает, пытается понять, реальность или сон, а потом лениво, неторопливо кивает, отшатываясь назад. Припечатывается плечом к стене, почти валясь на пол от бессилия. Гахён шустро забегает в квартиру, захлопывает дверь, не разувается и подлетает близко-близко, широко раскрыв без того большие глаза. – Тебе очень плохо? – её голос взволнованный и заботливый. Шиён невнятно мычит. – Прости, что заставила тебя встать. Я… я принесла суп. Несмотря на тяжёлую головную боль Шиён приоткрывает веки, пересекаясь с гахёновым взглядом. Нечаянная улыбка. Шиён отрывается от стены, утробно простонав от боли, и делает шаг навстречу – чтобы взять суп, то ли чтобы предложить Гахён снять пиджак от школьной формы и повесить на крючок, то ли чтобы потрепать по тёмным волосам. – Онни?.. – с придыханием говорит Гахён, не зная, что делать. Шиён румяная и помятая, волосы торчат во все стороны, глаза опухшие, под носом красное пятно, и вспотевшая от жары шея блестит от ламп в коридоре. – Всё хоро- Ноги невовремя подгибаются, вынудив Шиён постыдно свалиться на Гахён. – Шо… – хриплый выдох в чужое плечо. Термос оказывается на полу. Шиён – оказывается в руках Гахён, а Гахён – припечатанной к входной двери, задыхаясь от тяжести и жара тела Шиён. – Давай, я… – Гахён срывается на шёпот. – Отведу тебя в кровать. – Не могу сдвинуться, – бубнит Шиён, вжавшись лицом куда-то в ключицы. Она закрывает глаза и вот-вот провалится в глубокий сон. Ладони Гахён на спине очень приятны и ласковы. Её сладкий запах, едва ощущаемый из-за насморка, сводит трепетом живот. – Онни, ты тяжелее и выше меня. Я не смогу тебе донести. Ну. Давай. Несколько шагов. – Не. – Онни! – Не кричи. Голова болит. – Да ну блин. Я не могу простоять так весь день. – Мхм. С громким стоном, почти всхлипом Шиён поднимает голову, чудом удержав себя в вертикальном положении. Ненадолго. Она опасно качнулась назад – Гахён успевает среагировать и в панике схватить опухшее лицо Шиён, крепко сдавив. Когда Шиён разлепляет веки, румянец гахёновых щёк заставляет смутиться тоже. – А ты сильная… – больным хрипом шепчет Шиён. Вымучивает кривую улыбку. Гахён выглядит смущённой и злой одновременно. – Я тебе ещё на прошлой неделе говорила лечиться! Обязательно доводить себя настолько?! Шиён морщится. – Не кричи. – Я буду кричать! Знаешь, насколько я волнуюсь? А ты… – Прости… – приложив все силы, Шиён кое-как потёрлась щекой об гахёнов большой палец. – Я не думала, что все настолько серьёзно. Гахён сурово сжимает в полоску губы и хмурит брови, не переставая краснеть. – Я помогу тебе дойти до кровати. Давай. Вот так… – Гахён перекидывает руку Шиён через плечо и, поддерживая её за жгучую и тонкую талию, позволяет опереться на себя. Пока они медленными, черепашьими шагами неуклюже пробираются к кровати, Гахён бубнит себе под нос много возмущений, а Шиён, невольно откинувшись головой на голову гахёнову, расплывается в улыбке, бессознательно полностью доверившись Гахён. – Как ты узнала, что я заболела? – уже в кровати, уже завернутая в одеяло, перевернувшись набок спрашивает Шиён, слабо видя Гахён в тумане. Гахён сидит на краю и аккуратно открывает термос, найдя на кухне миску. – Папа сказал, – отвечает она неуверенно и боязливо. Шиён молча проглатывает тошноту и неиссякаемый гнев. – А он откуда?.. – Как я поняла… – Гахён переливает суп в миску, Шиён не может следить за её руками, у неё едва хватает сил, чтобы произносить слова, – они общаются с твоей мамой. О нас. Наверное. Потому что… потому что папа часто… Ну, говорит, что рад, что моя старшая сестра за мной присматривает. «Старшая сестра» скошенную простудой Шиён цепануло намного сильнее, чем раньше. – Понятно. – Тебе нужно поесть. Ты же точно ничего не ела. И… где лекарства, ты вообще хоть что-то пьёшь? Ответом невнятный бубнёж. – Онни, – Гахён обижено дует губы. – Я сейчас не встану. – Когда болеешь, нужно побольше есть, чтобы быстрее выздороветь! Давай. Немножко. Пожалуйста. Шиён приоткрывает один глаз. Второй. Лицо Гахён умоляющее, жалостливое. Не хватало, чтобы она заплакала от волнения. Приходится встать. Топорно, неуклюже, будто двигаются заржавевшие детальки часов. Когда Шиён садится, видя кружащийся мир, а не чёткую картинку, Гахён берёт миску в руки и подносит ложку супа ко рту. – Ты будешь меня кормить?.. – хрип в голосе звучит, как железо. – М. Угу. Ты против? – Я… Я не против. Просто это странно. И кошмарно смущает. Шиён не видит, но чувствует, насколько Гахён неловко, как усердно она останавливает дрожь рук, чтобы не пролить суп, и как старательно проталкивает ложку в рот, неумело, совершенно очаровательно. Если бы кто-то сказал Шиён, что в семнадцать её будет кормить с ложечки четырнадцатилетняя школьница – она бы громко посмеялась, скривившись от отвращения. Но вот. Но вот Гахён напротив тянет четвёртую ложку, взволнованно сглатывая, и следит, чтобы не обжечь чужие губы, нёбо или язык, не переставая чертовски густо краснеть, и Шиён покорно открывает рот, глотает, съедая половину миски. И не кривится в отвращении. Терпит сумасшедший стук смятённого сердца. – Всё. Я наелась. Спасибо. – Хорошо. Отдыхай, онни. Я?.. Я может схожу, куплю лекарств? Гахён нервно жуёт губы и заламывает пальцы. Не получается быть уверенной и почти наглой, когда впервые видит Шиён такой. Слабой и тусклой, молчаливой и беззащитной. Шиён плюхается на кровать, как набитый песком мешок, и тянется руками вперёд – будто бы желая схватить лучи заходящего солнца. – Не нужно. У меня всё есть. Посиди тут, ладно? Побудь рядом. Подсознательно Гахён тянет свои руки на встречу шиёновым, оказываясь в ловушке. Шиён хватает ладонь Гахён обеими ладонями, тянет к себе, прижимает к горячей щеке, умиротворённо прикрывая глаза. Это зрелище лишает Гахён дыхания. – Вот. Побудь так, – сухими губами шепчет она. Ладонь Гахён тёплая – Шиён знобит, и тепла хочется побольше. Ладонь Гахён мягкая, нежная, ласковая, пахнет кремом, немножко супом и домом. Гахён не выдёргивает руку. – Хорошо, онни. Я побуду с тобой. Шиён засыпает с ладонью Гахён на своём лице, впервые за день избавившись от мук простуды.        \        Гахён всегда была жадной до прикосновений. Шиён понимает это поэтапно: сначала Гахён в очереди за мороженым липким летом стоит так близко, что можно ощутить запах волос, потом, передавая поводок Кальмара, задерживалась ладонью на её ладони; показывая что-то в телефоне постоянно прижималась плечом к руке, и, когда заглядывала в глаза, неосознанно, а может, намерено, привставала на носочки, позволяя рассмотреть каждую родинку на загорелой коже. Шиён быстро привыкает к теплу и запаху Гахён. Настолько, что день без неё – кажется скучным и бедным, лишённым красок и присущего летом ярко-красного заката. Она свыкается с трепетом в животе, свыкается, как подрагивают руки, как задерживается дыхание, свыкается с постоянно преследующим навязчивым желанием трепать Гахён по голове и сжимать её щёки, затискивая кошмарную милую девушку до изнеможения. Шиён просто не думает, чем вызваны её чувства. Принимает как должное. Ко всему в последние месяцы, когда отец начал слишком часто появляться в жизни, Шиён каждодневно напоминают: твоя младшая сестра, ох, а как там Гахён-и, Шиён, как поживает твоя сестрёнка, Шиён, у тебя есть младшая сестра, и что, ты подружилась со своей сестрой? Она крутит в голове как мантру: с Гахён мы так сблизились только потому, что она моя сестра. И знает, что это наглая ложь. Но в ложь верить намного проще, чем искать правду, к которой нельзя подготовиться.        \        Правда издевательски нагоняет, Шиён умудряется продолжать бежать. – Онни! Привет, – Гахён подбегает к ней, позади спешит Кальмар, по обыкновенному радостно махая хвостом, и улыбка на лице Гахён – широкая и яркая – тускнеет, становясь растерянностью. Она застывает с полураскинутыми руками, почти набросившись с объятиями. – Привет, – Шиён кладёт ладонь на гахёнову голову, поглаживая. Гахён несмело смотрит за её спину. – Эм… – Это Дживон, – Шиён оборачивается, кидая взгляд на девушку позади. Гахён как-то пугливо прячется за Шиён, выглядывая, суетливо бегая глазами по фигуре незнакомки: она ниже, чем Шиён, но выше, чем Гахён, у неё собранные тёмные в хвост волосы и спортивная форма, а на лице блуждает вежливая, маской натянутая улыбка. – Твоя сестра? – Дживон делает шаг вперёд, и Гахён, немного вздрогнув, пятится назад. – Да. Моя сестра, – несмело подтверждает Шиён и ловит Гахён за плечо, подбадривающе хлопнув. Гахён никогда не была зажатой перед новыми людьми. Но наверняка вся проблема в том, что этот новый человек появился из жизни Шиён, потому ей непомерно странно и чуждо. И Гахён не нравится та ласковая полуулыбка, отразившаяся на губах Шиён, когда она встречается с Дживон взглядами. – Привет, – Дживон дружелюбно машет ладонью. – Тебя Гахён зовут, да? – Угу. – Приятно познакомиться. Кальмар, в гахёновых ногах, будто почувствовав напряжение хозяйки, недобро сверлит Дживон взглядом. – Дживон моя… – Шиён на мгновение осекается, занервничав, и продолжает, как-то неуверенно: – Школьная подруга. Мы вместе играем в баскетбол. Гахён кивает. – Приятно познакомиться… – бурчит она, наматывая на ладонь поводок. Шиён отпускает плечо Гахён, ровняясь с Дживон. Нескрываемо волнуется. Рассказывать Гахён вот так, второпях и неразумно, о том, что Дживон, по правде, её девушка – пусть они встречаться начали пять дней назад – кажется несуразным и неправильным. Шиён вовсе не ставит задачу рассказать Гахён. Гахён незачем знать, что она предпочитает девушек. Потому что Шиён только недавно приняла саму себя, и делиться с кем-то, даже если этот кто-то – любимая младшая сестрёнка, с которой она ближе, чем с другими малочисленными друзьями, слишком дико. Но Гахён, пятнадцатилетняя Гахён, в последние месяцы став, подобающе подросткам, несколько закрытой в эмоциях, и намного умнее и проницательней, чем в тринадцать, с первого взгляда догадалась – что Шиён ей лжёт. Она никак не выдала понимание, только ощущала неловкость и липкую неуверенность в происходящем. И что-то в груди, отдалённо напоминающее ревность. – Ты не против, что сегодня я не пойду с тобой на прогулку с Кальмаром? Просто нам… Нам нужно начать делать проект по мировой литературе. Боюсь не успеть к завтра. – Не против, – голос у Гахён тихий, и Шиён не слышит в нём обиды, но отчего-то понимает, что позднее Гахён непременно обидится, но ни за что виду не подаст. Но ей же не нужно переживать из-за такого, верно? Это совсем не ужасно – на один день прервать их ритуал из-за личной жизни. Шиён восемнадцать, и она уверенно вошла в тот период, когда любые романтические отношение влекли намного сильнее, чем семейные. Или дружеские. Или другие – потому что она, по правде, никак не могла определить, кем ей Гахён приходится, без навязанных родственниками сухих названий. Хороший самообман или истина, но Шиён очень хотелось провести с Дживон, этой крутой и взрослее её на год девушкой, которая отменно играет в баскетбол и улыбается невообразимо красивой, ослепительной улыбкой, несколько лишних часов подальше от лишних глаз. А не гулять днём, потом вечером, закутавшись в худи, рядом с бесконечно болтающей и смеющейся Гахён, что неловко старается коснуться её замерзшей руки. – Тогда отлично, – Шиён давит улыбку, ещё раз потрепав Гахён по голове. Гахён смешно жмурится, кинув снизу вверх на Шиён чуть подавленный и огорченный взгляд. Шиён осознанно это игнорирует. – Мы пошли. Увидимся утром, ладно? Пиши мне, если что. Гахён вдогонку шепчет хмурое «хорошо». Шиён идёт к Дживон очень близко, впервые Гахён видит её настолько взволнованной, раскрасневшейся и впервые слышит такой тон её голоса: сладкий, заискивающий, осторожный, какой-то совсем не такой. И в их голосах Гахён отдалённо различает: – А она милая. Твоя сестра. Сводная говоришь, да? Все равно вы чем-то похожи. Не знаю чем! Чего ты смеёшься. Мне она понравилась. Потом познакомишь нас поближе? Гахён не хочет больше никогда видеть эту Дживон рядом с Шиён. В голове как-то неосознанно к «Шиён» прилипает намертво «моя».        \        Познакомить Дживон с Гахён поближе не получилось: через две недели с Шиён спала пелена бездумной подростковой влюблённости, закончились темы для разговоров, а её губы на собственных отдавались пакостным чувством внутри. Дживон ещё с месяц писала, прося о встрече. Шиён месяц игнорировала её смс и её саму в школе. Незадолго до расставания осознанием нагнала мысль. Что компанией другой девушки Шиён на немного, но забывала про противоречивые и странные чувства по отношению к Гахён. Ночами она не думала о пережитом дне, не улыбалась в полудрёме от воспоминаний о Гахён (как она нечаянно отпустила поводок Кальмара, а рядом пробежала знакомая собака, за которой он погнался, и как Гахён громко вскрикнула и пустилась в погоню), и не злилась так сильно на слова о том, что Гахён её младшая сестра и поэтому Шиён обязана о ней хорошо заботиться. На пару недель возможно убедить себя в чём-то, отгоняя подальше настораживающие подсказки разума, но надолго – Шиён не хватило. Потому что она действительно хотела поскорее возвращаться к Гахён. Которая несомненно была чертовски рада, что больше не видела эту Дживон. Гахён не спрашивала, она понимала всё без слов. И её хитрая, лисья улыбка вместо боли (потому что, ну, расставания – это всегда неприятно) селила ответную улыбку.        \        – Онни! – Гахён тянет ей телефон через столик в их кафе, показывая постер к новому фильму. – Давай сходим на выходных? Звучит интересно. – Хорошо. – А потом зайдём попробовать смузи в новом магазинчике! Арин постоянно о нём болтает. Говорит, очень вкусно и экзотично. – Конечно. – Ооо! А потом обязательно сходим к тому фонтану, помнишь? Там ещё к вечеру подсветка очень красивая. – Я не против. Шиён смотрит на Гахён со скрываемой полуулыбкой, пока Гахён, уткнувшись в телефон, что-то быстро листает, поправляя прядь покрашенных в чёрный волос. Она недавно перекрасилась. С тёмно-каштанового – в чёрный. И на её пальцах, вместо смешных блёсток и пластиковых колец, золотые с замысловатым плетённым рисунком. И вместо потрепанных футболок и пушистых худи – тонкие рубашки и никаких принтов с Микки Маусом. Шиён пропустила момент, когда Гахён так резко поменялась. Она оставалась тем же озорным ребёнком, но во взгляде мелькало всё больше скрытности, будто Гахён глубоко внутри хранила страшные тайны, и бездумной широкой улыбкой она одаривала реже. Гахён почти шестнадцать, и любую свободную минуту Шиён она занимает собой. Словно боясь, что если отпустит от себя на секунду, Шиён снова приведёт какую-нибудь девушку, на которую будет смотреть ласково и взволнованно. Гахён почти шестнадцать, и Шиён давно не слышала от неё привычных откровений. Гахён замолчала о проблемах дома и о том, какие беспокойства то вызывает, прекратила рассказывать про какие-то личные моменты – как, например, на неё повлиял недавний сериал и теперь она не будет заканчивать предложения местоимениями. Гахён почти шестнадцать, и она тинейджер – поэтому ей действительно сложно открываться. Даже Шиён. Особенно Шиён. Причину тому Шиён поймёт через несколько месяцев, а пока она волнуется, волнения не показывая, переживает, никак не показывая этого тоже, только выполняя любые гахёновы просьбы и обнимая на прощание. – А что ты пьёшь? – Гахён поднимает взгляд с телефона, уставившись на кофе Шиён. – Тыквенный латте, а что? – Дай попробовать. Не дожидаясь ответа, Гахён встаёт, мигом преодолевает разделяющее расстояние и, пока Шиён не успевает среагировать и что-то сказать, наклоняется, придерживая волосы, и касается губами – с липким розовым блеском – белой трубочки, задевая локтем плечо. Сердце пропускает удар. Шиён застывает в считанных миллиметрах от лица Гахён и её мягкой щеки, чувствуя до одурения приятный запах её шампуня. Она чувствует, как горит лицо. Как потряхивает руки. Как спирает дыхание. – М, вкусно! – Гахён довольной отстраняется и, не распрямившись, оборачивается на Шиён. Едва не сталкиваются носами. Шиён не вздрагивает, но видит изумление на лице Гахён, потому неловкость кошмарно сдавливает их обеих. – З-закажешь мне тоже, пожалуйста? – Гахён находит силы сказать что-то и звучит приглушённой, и выглядит вслед за Шиён покрасневшей. – Да, конечно. На удивление собственный голос звучит твёрдо. Но Шиён тут же вскакивает со стула, выдавая своё смущение, и уносится сделать заказ. Когда она возвращается и садится обратно, на трубочке чётко видится бледный след от розовых губ.        \        Когда мама внезапно начинает снова общаться с отцом – для Шиён это сродни удару в солнечное сплетение. Но когда она понимает, что общается она с ним исключительно на тему Гахён-сестра-Шиён – лучше не становится. Шиён захватывает неописуемая, непонятная паника, и от вопросов она прячется, потому что не знает, как отвечать. Она знает что. Но как – рассказать это другим, не навлекая подозрений. – Как там Гахён? У вас всё хорошо? – Твой отец рассказал, ты водила её на день рождения в океанариум, как прошло? – Солнышко, тебя точно ничего не беспокоит? – Ты теперь забираешь её из школы? Не хочешь привести к нам? – Скоро твой отец устраивает вечеринку по случаю повышения, поедешь с ними? Они же… Они же тоже твоя семья. На последнее Шиён соглашается. И не потому, что предложила мама – на её вопрос она не ответила, только стиснула зубы и прошмыгнула в свою комнату, – а потому, что попросила Гахён. «Мне будет там одиноко. Не люблю посиделки взрослых. Поехали со мной, пожалуйста?». Шиён девятнадцать, и она совершенно запуталась в себе. С Гахён отношения натянутые, как готовая треснуть тетива, и каждый разговор способен вконец сломать что-то хрупкое внутри, от напряжения тошно, а от страха взять гахёнову уже не такую крошечную ладонь в свою, как прежде безмятежно вести её за собой по засыпанному тротуару листьями, кошмарно липко и противно. Это потому, что Гахён выросла? Или потому, что выросла Шиён? Или потому, что Шиён приходится насильно отдирать взгляд от чужих тонких розовых губ. Шиён закапывает глубоко чувства, немыслимые, неправильные желания, оставаясь рядом с Гахён, когда она этого просит, и ведёт себя как прилежная, правильная старшая сестра, продолжая оберегать Гахён от одиночества и слёз. Но это так сложно, особенно когда они держатся друг от друга на расстоянии, сидя на задних сидениях машины, пока отец, стараясь разрядить неловкость, о чём-то болтает и бесконечно щёлкает каналами радио. Одна машина, четыре человека, долгая поездка за город и пробки. Нервно, чуждо, непривычно, раздражающе. Мать Гахён хранит гробовое молчание, и Шиён на расстоянии ощущает её неприязнь и нежелание её, Шиён, вообще видеть, но терпит, точно так же, как терпела Шиён. Кое-как сдерживая желание выпрыгнуть из машины на трассу и сбежать подальше. Она почти тянется, чтобы схватить Гахён за влажную от волнения ладонь, но их руки так далеко друг от друга, что расстояние кажется неопределимым как океан, и Гахён понуро опускает голову, подавлено сжимается в плечах, уткнувшись в сидение, и Шиён не находит в себе храбрости сделать первый шаг, потонув в солёной воде. Шиён страшно и страх набатом звучит в висках. Девятнадцать – тот возраст, когда от тебя требуют взрослых решений, но только недавно тебе было восемнадцать и все называли ребёнком, и все мечты уехать в другой город, не такой шумный и душный, смешные и несерьёзные. Шиён что тогда, что сейчас, ощущает себя дрейфующей лодкой, непонятно куда плывущей. В ней слишком много всего, и она не может в этом разобраться. Единственное, что она знает точно: хотелось бы вернуться немножко назад, когда они впервые с Гахён заснули на одной кровати, дыша дыханием друг друга. Теперь Гахён не делит с ней даже воздух в машине, открыв окно. Шиён слишком привыкла быть с ней рядом. Каждый сантиметр раздельно, как пытка. Гахён не заговаривает, не смотрит на Шиён даже тогда, когда они приезжают в коттедж коллеги отца, и Гахён нескрываемо плохо в толпе незнакомцев, которые всё про неё знают. Шиён не может её утешить. Между ними стоит отец с неестественно широкой улыбкой, а его большие руки неприятно ложатся на спину. Шиён ёжится, противным комом сдавливает горло, и как только появляется шанс, она сбегает на кухню подальше, продолжая наблюдать за Гахён. Она кланяется-здоровается всем подряд, держит на побледневшем лице доброжелательную улыбку, а у Шиён ноет в сердце, нестерпимо и остро, и она оставляет в себе глупое и неразумное обещание, давно росшее внутри: как закончит школу, заберёт Гахён и никогда не позволит делать вид, что всё хорошо, когда по правде очень плохо. Когда Гахён отпускают с расспросами, она осторожно, боязливо подходит маленькими шажками, вставая рядом. – Прости, что потащила тебя за собой, – это первое, что говорит Гахён за последние два часа. Она нервно заламывает пальцы и смотрит на свои ноги. – Хэй, – Шиён несильно толкает её локтем, – всё хорошо. Гахён кивает и с опаской осматривается по сторонам: в углу комнаты отец громко смеётся с глупой шутки какого-то коллеги. Гахён выглядит серой, как брошенная вымокшая на пол тряпка, и от сравнения Шиён морщится, делая глубокий вдох. Она старше и должна всегда защищать Гахён, идя наперекор непонятному нависшему напряжению. Шиён аккуратно касается холодной ладонью талии Гахён, чувствуя её дрожь. На касание Гахён реагирует – поднимает беспомощный взгляд, от чего Шиён готова прямо сейчас разрыдаться. Но она притягивает Гахён поближе, не так близко, как могла бы год назад, но достаточно, чтобы Гахён судорожно выдохнула и прильнула под бок, неосознанно ища защиты. – Хочешь, выйдем на улицу? Подальше ото всех.        \        К вечеру воздух становится холодным, а ветер – не щадящим. Гахён уводит Шиён за коттедж, найдя брошенный взрослыми разведённый огонь (недавно тут жарили мясо и оставили догорать угли), слабые языки пламени окрашивают гахёнову кожу в оранжевый, и Шиён нехотя застревает на ней взглядом, наслаждаясь красотой. Она впервые думает, что Гахён красива. Не милая, не очаровательная, не чарующая своим озорством и улыбкой. Красивая. До безумия. – Замерзла? – Шиён нечаянно говорит с Гахён так, будто боится её спугнуть. – Нет. Не замерзла. Вопреки словами Гахён дрожит. Шиён не знает, от ветра или может, из-за другого, но всё равно снимает куртку и шустро набрасывает на плечи Гахён, поверх бежевого свитера, оставаясь в футболке с длинными рукавами. – Ты чего!.. – Заболеешь ещё. – Это ты вечно болеешь, а не я, – бурчит Гахён, покраснев, и хватается ладонью за край куртки, придерживая. Пахнет Шиён. Гахён краснеет сильнее. Шиён ворошит угли найденной рядом палкой. В небо поднимаются оранжевые искры. Вокруг внезапно тихо и до одурительного хорошо. Комфортно. Шиён думает, что неприятная долгая поездка и вынужденное время возле неприятных людей стоили того – чтобы Гахён, смущённая и успокоившаяся, сидела рядом на деревянной лавочке, кутаясь в её куртку, завороженно смотря на огонь. Но в её глазах не утихает тайна. Которую Гахён скрывает, усердно, прячась, никоим образом не давая намёков. Тайна просачивается сама – Гахён всегда ужасно эмоциональна, а Шиён эмоциональней неё, потому каждую нераскрытую букву читает. Не зная, что там, но читает в том, как осторожна Гахён: в словах, касаниях, не выпаливает больше на одном дыхание, а раздумывает над словами. Шиён из-за того отражает гахёнову нестабильность – холодный ветер продирается до самых костей, ломая и терзая. – Онни, – шепчет Гахён, едва шевеля губами. – М? Что такое? Гахён отворачивается, когда Шиён к ней поворачивается. Кончики ушей у Гахён красные. А волосы немного растрепались, влекут ладонь Шиён к себе. – Помнишь наш разговор той зимой? Шиён никогда о нём не забывала. – Помню. Гахён сжимает ткань брюк на коленях, и только по одному этому Шиён осознает, насколько она нервничает. – Я нашла то, куда хочу возвращаться. Искры огня будто попадают в глаза. Шиён моргает, не избавляясь от щиплющего ощущения под глазами, и пытается что-то сказать, пока громкий стук сердца не заглушил всё: – И куда? – к кому. Шиён задаёт самый глупый вопрос из возможных. Гахён резко оборачивается и кидает недовольный взгляд, отвернувшись обратно. – Не будь дурочкой, онни. Ты ведь понимаешь. Она понимает. Но дико предполагать такое самой. Шиён только учится ценить себя и то, что она делает для Гахён.        Я хочу возвращаться к тебе.        Гахён замолкает, плотнее закутавшись в куртку, огонь догорает, и полутьма не даёт рассмотреть, красные ли у Гахён уши, сомкнутые ли в тонкую линию губы, дрожат ли её ладони на коленях. Шиён намеревается нашарить её руку и почувствовать кожей эмоции, но Гахён её опережает. Она неловко пододвигается, неловко поднимает руку, неспешно кладя её поверх шиёновой. Меж их касания стреляет молния, и электричество доходит до затылка. – Онни, – вновь начинает Гахён. У Шиён в ушах стоит шум океана. Она едва находит себя, чтобы ответить, ломко и хрипло: – Да? Гахён не продолжает. Она сжимает пальцы вокруг другой ладони, царапая отросшими ногтями, и сжимается сильнее, сильнее, и готова вот-вот рассыпаться, растворяясь со тьмой. – Хён-и?.. От хватки Шиён становится больно. Гахён шумно шмыгает носом, вытирает свободной рукой под веками и тянет ладонь Шиён на себя, прикладывая к подбородку. Кожа Гахён холодная и влажная. Кожа Шиён начинает гореть, и в груди воцаряется хаос. Земля под ними будто подрагивает, и нервные окончания колит, стоит Шиён чуть повернуть ладонь, чтобы накрыть ею гахёнову влажную от слёзы щеку. – Хён-и, – повторно пробует Шиён, звуча ласково, мольбой, заглядывая в её лицо. – Ты чего? Все нормально? Гахён трется об ладонь, так уязвимо, что Шиён буквально ощущает, что Гахён полностью ей доверилась и отдала своё сердце в её руки. Звук гахёновых слов под вены идёт вибрацией, когда она самым тихим шёпотом, на который способна, говорит, сжимаясь под собственными страхами до влаги в голосе: – Онни, я… Я отвратительна, раз хочу тебя поцеловать? Шиён отскакивает, и вложенное в руки сердце с грохотом валится на землю, треснув. Что-то трещит внутри так же: у Шиён с недопустимой внезапностью рвутся шаблоны, в голове вспыхивает как мантра твоясестратвоясестра, и она округлившимися глазами глядит на захваченную сильной дрожью Гахён и сходит с ума. За одну секунду преследуемые годы странные чувства обретают свой вес, под которым Шиён остаётся раздавленной. – Гахён- У Гахён, как тогда зимой, из глаз капают крупные слёзы на сжатые на коленях кулаки, и она становится крошечным поглощённым тьмой комком страхов и паники. – Прости меня, – гнусаво тянет она, – прости, прости, прости. Шиён слышит её как из туманной, густой дымки, заполонившей голову. Она суетливо оглядывается, будто ищет подтверждения, что всё сон или тупая шутка, но рыдания Гахён звучат громче и чётче, и не остаётся подозрений, что Шиён не ослышалась. Гахён, её любимая младшая сестра, которую Шиён поклялась оберегать, распадается на горячие неудержимые слёзы, потому что хочет её, Шиён, поцеловать. Шиён даже не знает, от чего ей больнее. Шиён просто чувствует боль. Жгучую и нестерпимую, насквозь прожигающую грудную клетку. И ей требуется что-то сказать, как-то отреагировать, собрать осколки гахёнова сердца. Она ведь старше. Она ведь та, кому Гахён доверяет и на кого полагается. И это несправедливо – заставлять Гахён чувствовать себя грязной и отвратительной, когда Шиён питает к ней похожие, неправильные, чувства. – Хён-и, – с силой выдавливает из себя Шиён. – Т-ты… Я… Складное предложение не строится. Шиён растеряна и ничего путного с языка не соскальзывает. Гахён плачет и бесконечно извиняется. Шиён делает глубокий вдох, стерплевая комок в горле, и придвигается, не смея до Гахён дотронуться – ей кажется, что от касания она действительно вспыхнет пламенем. – Пожалуйста, ну хватит. Хён-и. Посмотри на меня. Хён-и. Гахён качает головой. И, не дав Шиён что-то сказать и как-то среагировать, вскакивает ошпаренной лисицей с лавочки, укрыв лицо в ладонях, намереваясь убежать. Шиён почти её упускает. Но в последний момент подрывается следом, хватает Гахён за плечи, отчего та подпрыгивает, и тянет обратно на лавочку, принуждая сесть. Плач превращается в жалобное хныканье. Шиён никогда не видела Гахён настолько крошечной и раздавленной. Наверное, они обе сейчас такие. И Шиён совершенно не стыдно за собственные заволоченные влагой глаза. – Хён-и. Шиён продолжает шептать её имя так, зная, что Гахён обожает когда зовут ласковым «Хён-и» и непременно успокаивается. Но в этот раз действует совершенно иначе – Гахён вздрагивает, как от пощёчины, и стыдится раскрыть заплаканное лицо. Поэтому Шиён отнимает гахёновы ладони от гахёнова же лица сама, крепко стискивая её за запястья и не спеша повергать Гахён в ещё большую панику прямым взглядом. С ещё одним тихим «Хён-и» Шиён прижимается сухими губами к веку, собирая слёзы. – Он-нни, – надрывно хрипит Гахён. – Ты не отвратительна. Хорошо? Прекращай плакать, плакса. Шиён едва держится в рассудке. Но когда она что-то делает для Гахён, притворяться сильной намного проще. – Не ври мне. – Я не вру. – Врёшь! – Гахён резко поворачивается и выглядит угрозой, но влажные ресницы показывают, насколько она хрупка. Шиён судорожно ищет осколки разбитого сердца и не смеет сказать правду. Она мечется между двух граней, и, когда думает о своих чувствах, они кажутся грязными, но когда о чувствах Гахён: невинность и чистота. Невыносимо знать, что Гахён зла и плачет из-за неё, и Шиён трусливо не находит ни единого слова в ответ. И когда всё дошло до того, что Шиён убеждает Гахён в нормальности желания поцеловать собственную, пусть и сводную, но сестру, когда её саму вот-вот вывернет на землю от переизбытка эмоций. Молчание Шиён злит Гахён сильнее. Она выдирает руки из чужого захвата, принимаясь колотить кулаками по груди, горячо шипя сдавленным полукриком: – Почему ты принимаешь всё, что я скажу? Всегда! У тебя нет собственного мнения? Зачем ты так делаешь?! С каждым ударом она горбится, и удары не больны физически – но кошмарно больны душевно. Шиён слушает бессвязные обвинения и рвётся очевидное предложение: «Потому что это ты». Неужели Шиён могла отвергнуть гахёновы чувства. Могла растоптать её желания. Могла их – не принять? Шиён бы всё приняла, не будь даже взаимности. Но взаимность есть, и это усложняет ситуацию в разы. А Шиён без того плывёт в густом, до тошноты сладком тумане, не способная принимать трезвые решения. Удары в грудь утихают, но не утихают рыдания. Гахён едва не валится на землю от бессилия, тогда Шиён перехватывает её ладони, ощутив кожей шеи гулкий вздох, полувсхлип, и подаётся вперёд, врезаясь в Гахён своим телом, закидывая её руки на плечи. Гахён обмякает в объятиях и громко вбирает ртом воздух, дрожа, как осенний лист на ветру. Шиён прижимает её отчаянно и слёзно, крепкая хватка на талии перекрывает кислород окончательно. Гахён не жалуется, тихонько плачет на ухо, доверяясь шиёновым объятиям. – Я не вру. Это не отвратительно, – чудом Шиён сохраняет спокойный тон голоса. – Это нестрашно. Хён-и, ты же та ещё неумёха в отношениях, и это нормально запутаться. Гахён возмущённо брыкается в руках, стараясь выпрямиться, Шиён прижимает её сильнее, продолжая говорить то, что разбивает сердце, и его уже никто не соберёт по осколкам. – Я тебя не брошу из-за этого, запомни. Со временем всё пройдёт. Ты просто запуталась. Гахён умудряется толкнуть за плечи Шиён так, что они отскакивают друг от друга на метр. Она смотрит с такой яростью, что Шиён становится страшно. – Я не думала, что ты… – у Гахён столько боли в глазах, что Шиён понимает её искреннее сожаление о признании, – скажешь такое. – Хён-и… – Шиён спешит оправдаться, но не знает как. Гахён её не начатые оправдания пресекает. – Я ухожу. Скоро мы должны поехать домой. Этими словами Гахён будто показывает – что в дом, найденный в Шиён, она не хочет возвращаться.        \        Без Гахён становится совершенно неправильно. Шиён не свыкнется с мыслью, что её нет рядом по несколько часов в день и не слышно её голоса. Она чувствует себя какой-то сумасшедшей, грязной и виноватой во всём. Это смешно, что она винит себя за чужие чувства, но Шиён ежечасно думает, когда и как могла сказать-сделать неверную вещь и дать намёк Гахён на что-то. Потому что в своих же чувствах уверена: и в них Гахён не виновата, только если в том, что всегда была слишком хорошей и очаровательной. Сообщения Гахён игнорирует, звонки сбрасывает с одинаковым: «Занята, позвони позднее». Потому что Гахён вежливая и сбрасывать звонки без ответа – верх наглости. Зато она бросает Шиён с высоты сотни метров на колючий асфальт, и Шиён знает, что заслужила. Жизнь кажется пустой и очень тихой. Мертвенной. Шиён задыхается в тишине и тоске, в горячих слезах, держится весёлой перед мамой и в школе, заполняет бланки на скорое поступление, и каждый её жест такой механический и топорный, что она ощущает, как душа осталась в гахёновых руках. Нет понимания, как исправить. И уверенности, что это нужно. Шиён не осилит взвалившуюся ответственность чужих чувств. Гахён просто запуталась. Потому что Шиён для неё поддержка, забота, та, на кого можно положиться – и глупая, маленькая Гахён, никогда не влюблявшаяся в одноклассников, запуталась. Свернувшись на кровати, смятой и хранящей сладкий запах гахёнова блеска для губ, Шиён слушает последний альбом Тейлор Свифт – любимый Гахён – и спасается в мыслях, что скоро всё разрешится, Гахён поймёт и вернётся, будет касаться мягкими ладонями плеч, чтобы подтянуться ближе и одарить широкой улыбкой. Шиён разъедает собственными чувствами, как ядом. И пока Гахён нет рядом – они крепнут. Раздражают. Сводят с ума. Вызывают постыдные слёзы по щекам. Шиён чувствует себя потерянным в океане кусочком отломившегося от айсберга льда. Холодно и солёно. Так одиноко. Ощущение грязи проникает под кожу. Грязнит всё внутри. И Шиён так невыносимо зло – что обычные чувства влюблённости вызывают одну горькую боль. Какая разница, что они сёстры? Это правда имеет значение? Почему Шиён не могла просто остаться для Гахён хорошей старшей сестрой? Почему.       

Гахён ♡, 6:07pm Онни, не хочешь выйти погулять?

              \        Закат догорает. Безветренно и душно. Летние звёзды тускло сверкают на небе, Гахён перед взором потухает созвездием Ориона. Она нервно заламывает пальцы и на секунду бросает на Шиён взгляд, тут же пряча. – Привет… – Гахён говорит тихо и робко, прижавшись спиной к детской горке жёлтого цвета. – Хэй, – задушено выдыхает Шиён и сует ладони глубже в карманы, сохраняя дистанцию. У Гахён красным пылают щёки. У Шиён нездоровая напуганная бледность и дрожь от затылка до ступней. – Как ты?.. – Гахён беспокойно рассматривает песок под её ногами и так ощутимо сжимается под чудовищной неловкостью, что Шиён хочется сбежать на другую планету и никогда не вспоминать ни себя, ни чувства, что горазды проломить грудную клетку и разлиться по земле красной горячей жижей. Шиён стыдно. Шиён ломит ответственность, потому что она обязана что-то сказать и играть свою роль. Но не получается. Ей срочно требуется обнять крошечную Гахён и пообещать «всё будет хорошо». Она не может. Настолько, что именно Гахён пошла навстречу, что-то сделала, кроме обездушенных сообщений и слабых попыток встретиться. Шиён наизусть выучила расписание Гахён и могла в любой момент отыскать её на школьном дворе или в парке. Но она трусливо заперлась в комнате и боялась: своих и гахёновых чувств. Гахён страшно не меньше, но она здесь. Под светом заката и вся невинная, чистая до одурения, что грязь на шиёновой коже горит. – Я нормально, – хрипом шепчет Шиён и сглатывает. – А ты?.. – Также, – кивок. Прерывистый вдох. Попытка встретиться взглядами. Провалена. – Наверное. Нет. Вообще… Онни, я очень плохо. Очень. В карманах ладони сжаты в кулаки, ногти до боли врезаются в кожу. Шиён снова ощущает тошноту. И воды солёного океана. – Ты меня обидела, онни, – так же тихо и испуганно говорит Гахён. Качает головой: – Нет. Не так. Ты меня ранила, онни, и эта боль не проходит. Шиён молчит, но кипящий океан внутри бьёт громко об рёбра. – Я всё обдумала. Мне нужно было время подумать… Без тебя рядом… И разобраться. Гахён выглядит такой взрослой и сильной, а Шиён напротив неё – как запуганный крошечный ребёнок, что все годы притворялся взрослым. – И теперь я уверена, что не запуталась. Я правда уверена. И знаю, что всё правда. И я… Мне очень непонятно и страшно, онни. Я не знаю, как с этим справиться. У Гахён надламывается голос, плечи под тонким худи дрожат, она так отчаянно ищет поддержки и вместе с тем пытается не расплакаться, и Шиён за неё невероятно горда, и это такое внезапно понимание, смешанное с множеством других чувств, подкашивает ноги и желание вообще думать. – Что мне делать? – спрашивает Гахён и вытирает рукавом глаза. – Я не знаю, – честно отвечает Шиён. – Тогда что дальше? Нам лучше больше не видеться? Тебе ведь противно из-за меня, да? – Совсем нет, – глухо. – Тогда что?! Как мне теперь смотреть тебе в глаза? Гахён почти бросает в истерику и рыдания. Это второй раз, когда Шиён видит её такой, сломанной, но всё равно безрассудной доверяющей каждую мелочь, и во второй раз терпеть невыносимее, настолько, что Шиён, неправильно спокойная, делает шаг вперёд, с каким-то смутным и твёрдым желанием прекратить всё раз и навсегда. Многие годы она всеми силами сохраняла гахёново счастье, его оберегая, и не намерена разбивать её чудесное сердце из-за осуждения со стороны. Ответственность за разбитое сердце для неё ужаснее, чем ответственность за любовь младшей сестры. И Шиён не думает о будущем, не думает о завтра, не думает, как им жить дальше, Шиён делает совершенно эгоистичный поступок, потому что не может вынести гахёновых слёз. Она подходит вплотную, смотрит сверху вниз на гахёнову макушку, и Гахён не отходит, замирает, даже задержав дыхание. – Хён-и, – раздаётся дрожащий шёпот, – ты точно уверена? Гахён кивает и всхлипывает: – Угу. Точно. Шиён ей верит, отгоняя все «если». Если подростковая ошибка, если через неделю передумает, если узнают, если собственные чувства будут ошибкой, если- Гахён медленно поднимает голову, с влажными карими глазами, и уязвимо глядит на Шиён, с трепетом, надеждой, стыдом. Между ними несколько сантиметров. Крошечных, преодолимых. Шиён большим пальцем собирает упущенные слезы, второй рукой приглаживая растрёпанные волосы, и натягивает на лицо кривую улыбку. – Точно-точно уверена? – Да, онни, – Гахён, кажется, понимает, что происходит, и неосознанно поднимается выше. – Я уверена, что влюблена в тебя. Шиён этого хватает, чтобы забросить в самый тёмный угол угрызения совести и страх. Она сжимает обеими ладонями гахёново опухшее от слёз лицо и на грани шёпота говорит: – Я тоже. Очень влюблена в тебя. И тоже. Хочу тебя поцеловать. Гахён широко раскрывает глаза, спускает с губ удивлённый вздох, и Шиён к ней наклоняется, оставляя на приоткрытых губах поцелуй. Настолько неощутимый и лёгкий, что едва получилось почувствовать вкус гахёнова блеска, но Гахён шумно выдохнула прямо на губы, несдержанно, дрожаще, что у Шиён закружилась голова. Само осознание, кого она целует, душит за горло. Гахён крепко вцепляется в локоть, замерев от чужих губ в миллиметре, встав на носочки. Шиён зажмуривает глаза и не распрямляется, переваривая что, она сделала. – Онни… – едва слышно бормочет Гахён. – Это было лишним? – ломко усмехается Шиён, готовая спрятать голову в песок. – М. Нет… – Гахён жутко, кошмарно сильно смущается, и Шиён знает это, даже не открывая глаза. – Я не ожидала… Не думала… Я… Просто… Шиён наваливается на Гахён и стискивает в объятиях, услышав очередной искренне удивлённый вздох. От Гахён пахнет домом. У Шиён щиплет от слёз глаза. – Давай просто будем вместе, – мольбой шепчет Шиён, уткнувшись лбом в гахёново плечо. – Без всякой нервотрёпки. Гахён угукает, суетливо скрепив руки за спиной Шиён, укутываясь в её объятия.        Нервотрёпка будет. Но сейчас Шиён хотелось верить, что самое сложное позади.               \        Они не трогают друг друга месяц. Поцеловать второй раз – тем более. Нет. Шиён смиряется долго, а Гахён несвойственно молчит про всё, и когда старается заговорить про школу, Кальмара, новые аниме, лак для ногтей, не выносит неловкости и лепечет что-то неразумное, замолкая. Им нужно поговорить. Обсудить. Решить. Но будто решать – что-то можно. Как и определиться, кто они друг другу. Когда Гахён приходит к Шиён в гости, знакомится с её мамой, они натянуто, но весело болтают и обстановка очень семейная и тёплая. Мама не смотрит обиженно и зло. Шиён выдыхает с облегчением. Гахён рассказывает, что уже решила, на кого пойдёт учиться, закончив школу. – Актриса? – у мамы смешно взметаются вверх брови. – Угу, – смущённо фырчит Гахён в кружку с чаем. Шиён почти касается её коленки рукой, чтобы ободрить, но что-то внутри с таким противным звуком натягивается, скрипит, что Шиён задавленно шмыгает носом, засовывая в рот кусочек панкейка. – Интересный выбор… – Но мне нравится! Я вступила в театральный кружок. Мы к рождеству будем ставить Диккенса. – У Гахён хорошо получается… – тихонько поддакивает Шиён. – Я не сомневаюсь, солнце, – мама гладит руку Шиён своей, и от её заботы Шиён в сто раз тошно, будто она предаёт семью и порочит её честь. – Это очень правильно, что ты уже определилась с планами на жизнь, – продолжает мама. Шиён цепляется за «правильно» и крутит слово, как заевшую пластинку в голове, мечтая поскорее закончить разговор и запереться в комнате. – Шиён вот… Никак не додумает, что делать после выпуска. А он! Между прочим! – Знаю, мама! Гахён приглушённо смеётся, от звука её смеха у Шиён замирает сердце. Через полчаса мама убегает по скорым делам на работу, и Шиён неловко ведёт Гахён за собой в комнату, пропуская вперёд. – Твоя мама хорошая… – суетливо шепчет Гахён и смотрит куда угодно, лишь бы не на Шиён. – Угу. Она да. Очень хорошая. И поэтому Шиён очень паршиво. Она прикрывает дверь, осматривается по сторонам, её комната маленькая и до сих пор не убранная после детства: много плакатов и засунутых на верхние полки мягких игрушек. Гахён с интересом изучает каждый сантиметр, и её волнение настолько ощутимо, что Шиён держится от Гахён на расстоянии трёх метров, чтобы не взорвать вселенную нечаянным касанием. – Посмотрим фильм? – предлагает Гахён, всё так же не смотря в глаза. – Давай. У меня есть несколько предложений. Кровать односпальная. Застелена однотонным покрывалом. Гахён садится на самый краешек, упираясь спиной об стену, и нервно жует губу, собираясь что-то сказать. Шиён чувствует её упрямый взгляд затылком. Находит фильм – про сиротский дом и одержимую демоном девчонку. Арт-хаус и ужасы. И садится рядом – если можно считать рядом стремление сесть на другой край кровати – ставит ноутбук на коленки и замирает. Шиён сама предложила провести выходной у неё. Потому что, да, им неловко, им кошмарно неловко, и недосказанность тяжестью набивает голову и мысли, но несмотря на то быть с Гахён хочется. Несмотря на то чувства никуда не пропадают. Только крепнут, обретают вес, последствия, становятся не метафорическим «если», а их настоящим и будущим, с которым нужно что-то делать. – Онни… – несмело шепчет Гахён. – Ммм? – Шиён не отрывается от экрана, но бросает полувзгляд вбок. – Ты меня ненавидишь? – Что? Шиён ставит фильм на паузу. – С чего такие выводы? – Но ведь… Из-за меня мы… – Прекрати. И не вини себя. Как так получилось, что второй раз за их знакомство – Гахён терзается подозрениями, что Шиён её ненавидит? – Стала бы я звать тебя на свидание, если бы испытывала ненависть? Шиён специально подбирает это слово. Гахён так умилительно сжимается в плечах и смущается, что на мгновение вся неловкость испаряется. Когда они наедине и Шиён не терзают мысли о «неправильности», она явственно вспоминает, почему всё это делает. И со временем тех мыслей будет меньше, они не будут властвовать, и на главную роль выйдет стремление окружить Гахён заботой и теплом. – Аэм, онни… Тогда… Гахён прячет подбородок в ворот свитера. – Можно взять тебя за руку? Волнение невыносимо свербит в животе. – Можно, – нужно. Пожалуйста. У Гахён влажные ладони, короткие мягкие пальцы, светлый маникюр, Шиён крепко сжимает её руку в своей, уложив между их телами. Она видит счастливую улыбку Гахён. Ради неё Шиён горазда сделать любое безумство. Оставшиеся минуты фильма сокращаются, как и расстояния между ними. Гахён медленно, очаровательно тревожно двигается ближе. И когда Шиён чует запах её сладких духов, приходит запоздавшая мысль. Что Шиён украла у Гахён первый поцелуй. Минутой позже она крадёт второй. Гахён кошмарно красная и взволнованная, и целует она неумело, неуклюже, смазывая по губам на щёку. Шиён почти скатывается в щенячьи скуления, чувствуя липкие блеском губы на своих. – Онни, – горячо шепчет Гахён, закрыв от стыда глаза, – нам правда можно?.. – Я думаю… что да. – Я тоже, – её улыбку Шиён чувствует в поцелуе. – Потому что… Потому что я бы всё равно в тебя влюбилась, не будь ты моей… Закончить предложение Гахён не может. Вслух произнести такое для неё чересчур. Шиён проваливается в безудержную любовь, готовую насквозь пробить грудную клетку, и бесстыдно крадёт у Гахён третий, четвертый, пятый поцелуй, не позволяя лишнего. Гахён сплетает их пальцы, задыхается, потому что не знает, как правильно вообще – целоваться. Шиён учит медленно и показывает как, взаправду ощущая себя неумёхой и глупой. Будто за девятнадцать лет жизни ничегошеньки не выучила и не поняла, и пусть её отовсюду зовут взрослой, Шиён чувствует себя безрассудным ребёнком, но ответственность старшей на ней остаётся клеймом. И Шиён это клеймо наконец принимает, нося, как медальку за отвагу.