люблонь любиль любовь

— …подколы твои эти дурацкие, да всё! когда Серёжа лишь наполовину серьезно спросил «что тебя во мне бесит?», он ожидал таких же шуток в ответ. только теперь он стоит, стараясь смотреть Ване в глаза, и нервно чешет бедро, пока выслушивает его лихорадочные запинания. у него и голос такой недовольный, словно он серёжина мама — ругается, что опоздал к ужину, злится из-за бардака, — и лицо жалостливо-раздражённое. несколько раз Пешков дёргается, немой рыбой открывает рот, чтобы что-то произнести, но Ваню уже не остановить — он вцепился зубами в возможность рассказать, что его беспокоит, что выводит, остаётся только дожидаться конца его пламенной речи. он даже не знает, как должен себя чувствовать человек, которому высказывают в лицо всё самое плохое, что думают о нём. завивка получилась глупая, типа он какой-то афро-панк, и лицо у него — идиота, который не видит дальше своего носа, и ещё «проклятые подкаты». Жожо не уверен, отчего ему больнее — только ли дело в том, что он и сам про себя все недостатки знает, или есть что-то особенное именно в ваниных словах (резких и немного невнятных). злой Ваня похож на ребёнка ещё больше, замечает Серёжа. брови хмурятся под чёлкой, спадающей на глаза. нос морщится. он только ногами не топает, показывая своё недовольство. Пешков слова-то уже почти не слушает, только буравит ванин рот пустым взглядом. когда-то ведь он явно договорит. — ты к-камень просто. никогда не задумываешься о чувствах людей, когда шутишь. лишь бы похайпить на пидорских штучках. взгляд Вани отведён, скрыт за волосами. может быть ему так проще — не смотреть Серёже в глаза? может быть, он вообще взглядом с людьми не пересекается, просто никто не обращает на это внимание? седьмой раз звучит почти не обидное «долбоёб». начинает казаться, что упрёки пошли по второму кругу. Серёжа отрешённо представляет, как Ваня заглядывает ему в глаза — подвинувшись совсем близко, в тысячный раз поправив чёлку, не отводя серо-зелёных искр. щеки у Вани налиты этим умилительным пятнистым румянцем. они долго смотрят друг на друга, не шелохнувшись, дышат одним кислородом совсем рядом. дальше представлять страшно. есть что-то предательское в мыслях о поцелуях с Ваней. что-то мерзкое даже. узнай он об этом, ещё полчаса пиздел бы о том, какой Пешков уебок. когда Ваня замолкает, в комнате становится как-то пусто. к этому времени Серёжа уже совсем смущён — прикусывает губу и совершенно не знает что делать. устало, опустошённо, всё так же нахмурившись, Ваня садится на диван. точнее, плюхается, с такой агрессией, словно под его задницей серёжино лицо в самом не пошлом смысле этих слов. просто ради того, чтобы его раздавить. сколько-то они оба молчат. слышно, как тикают дурацкие настенные часы на кухне, как громко пытается отдышаться Ваня. Серёжа всё так же стоит у стола, теперь хватаясь рукой за стаканчик с карандашами, толкая его пальцем туда-сюда. нужно что-то сказать. он прокашливается. слишком сильно задевает жёлтый пластик — стакан несколько долгих секунд скачет на месте, а потом падает вместе с карандашами. красный катится со стола на пол. — прости. я не знал, — на выдохе бросает Серёжа. он снова как-то странно дёргается, не умея следить за своими конечностями. со стола падает светло-зелёный карандаш. — не знал? — тихо уточняет Ваня. — не-а… — осторожно отзывается Серёжа. — я и дразнить тебя перестану за заикания! я не задумывался даже, что тебе обидно. — конечно. потому что ты ебалай. — коротко кивает Дипинс, в уверенной манере. пересаживается на диване, поджимая под себя ноги (уже не так злится). снова он смешно садится, чудо-ребёнок. Серёжа всё же не может сдержать умиления. — и шутить про свою хуйню пере… прекратишь? ну точно как маленький мальчик, думает Пешков. даже лицо такое же — любопытно-вопрошающее, доверчивое. и щёки, как у ребёнка, надутые. — прекращу! ради тебя — всё что угодно, Ванечка, — Серёжа не ебет даже, что ему нужно прекратить. какую именно из тех «хуйней», которые были перечислены сегодня. но если так нужно, он сделает. Ваню правда-правда не хочется обидеть. возбужденный собственной решимостью, он в два шага переступает цветастый ковёр из икеи, подсаживаясь к Ване. поближе. ещё чуть-чуть. тот не отодвигается, только косо буравит взглядом из-под чёлки. Серёжа хочет навсегда оставить в своей памяти этого человека. запечатать, как дорогую сердцу открытку, в конверт, и никому не давать. открывать исключительно самостоятельно — когда дома один, в темноте, в уголке. есть в Ване что-то интимное, чем не хочется делиться. он такой искренний, от этого сердце сжимается. Серёжа даже завидует. как показать свои чувства людям так, чтобы они не считали это клоунадой? у Вани получается. ему все верят. ему хочется верить. так же откровенно, как Дипинс отказывает ему, Серёжа хотел бы признаться в чувствах. только у него никогда не хватит смелости сделать это первым. не для того чтобы получить отказ. «это не дружба, это хуитекс». странно, что он осилит любой, даже самый мерзкий подкат, но прямо сказать никак не может. — ты даже сейчас так делаешь, — бузит Ваня. но всё ещё не отодвигается. — я не знал, что тебя это обижает, — снова повторяет Жожо. снова и снова лепечет «прости», улавливая в глазах напротив недоверие. он чистосердечен. просто, кто-нибудь, поверьте ему. внутри он молит Ваню понять. — хорошо. хорошо. только больше не шути, что хочешь со мной встречаться, — Дипинс всё такой же милосердный, простодушный, добрый. хочется залезть под его толстовку, прижаться к горячей коже, втиснуться внутрь изо всех сил и остаться где-то с другой стороны Вани. не мешая ему, просто наблюдая, как он живёт жизнь — стримит, дружит, любит. — я правда хочу с тобой встречаться, — и улыбается. тон клоунский, жалобный и неправдоподобный. Ваня снова мрачнеет, отворачивается, потом отодвигается, шурша по дивану. Серёжа серьёзен, только не может выразить этого честными словами. и он правда хочет, так сильно, что порой ему снится что-то ваниной природы. утром в голове остаётся только гнетущий стыд, жалостливые желания «поверь мне, Ваня. Ваня, я говорю правду. я тебя люблю, Ваня». как вообще можно сказать о своих чувствах серьёзным тоном? Пешков не отводит глаз. всё улыбается, натянуто и вымученно, одной стороной. и молчит. Ване, наверное, неприятно, когда он о таком говорит. и правда, избавиться бы от всех этих «пидорских штук», только не выходит. хочется заботиться, а не шутить. пока что «только до». Серёжа почти что ухмыляться начинает, представляя, как перестал бы говорить и делать всякое необъяснимое дерьмо, начни они встречаться. а может быть и не перестал бы. Ваня сначала что-то лепечет неразборчиво, пытаясь сформировать мысль. «эм», «ц», глубокий вдох — от этого становится спокойней. родное. ещё одно протяжное «э-э-э». — может быть я тебе правда нравлюсь? ты просто дёргаешь за косички. не умеешь выражать люблонь…-любиль…-любовь. такой красный. тяжело дышит и гуляет взглядом по полу. хочется сказать сначала «ты ебнулся, Ванёк?», потом спросить самого себя, а не ебнулся ли случайно сам Серёжа? по пути из кухни в гостиную пизданулся о косяк, и ему вышибло последние остатки мозговой каши? иначе почему это реальность? Жожо не может вспомнить, как это было сказано. что там было? Ваня злился? дразнил? или был серьёзным? он и сам, кажется, сидит вспотевший и неловкий. пиздец. — охуеть. что. — да потому что ты постоянно делаешь всё, чтобы меня запутать, долбоёб. — Серёжа отмечает про себя: «восемь». Дипинс судорожно ерошит волосы, наклоняется вперед. — шутки-шутками, а ты не только на стримах пристаешь, а вообще везде доебываешься. всегда. и только ко мне. я какой-то особенный? мне смешнее предлагать секс? или ты просто… просто что? — что? — тупо повторяет Серёжа, резко прижимаясь к спинке дивана. вот здесь вообще хуй пойми, что отвечать. ситуация критическая. — да. а если да? ну я говорю «да». гипотетное. гипотечичечное. гипочетическое. он и сам не лучше Вани — слова все длинные, непонятные. решает оставить как есть, лучше уже не скажет. он себя чувствует загнанным в ловушку. его к клетке прижимает Ваня, сам, кажется, охуевший от своего вопроса. — тогда пиздец. Серёжа бы отдал Ване всю свою любовь. просто он признаться не был готов. вообще всё было как-то резко. изначально он, кажется, вообще в шутку спрашивал про бесячки, а теперь они в этом неловком моменте. снова оба молчат. кудрявый не знает, как воспринимать это короткое «пиздец». в каком смысле? пиздец, который «жожа пидор и я ему нравлюсь» или «пиздец как круто го встречаться го секс» или может это и вовсе пиздец общий — описывающий ситуацию в целом. — правда нравлюсь? — снова тараторит Ваня. — ага, — быстро выдыхает Серёжа. — без рофлов? судорожный кивок в ответ. — ладно. хорошо. ладно. боже, как мы к этому пришли вообще. окей. Ваня кидается общими фразами, ничего не объясняющими. слушая неуверенные заикания, Серёжа как-то незаметно храбреет. — ты мне ещё с первой встречи нравишься. когда мы созванивались в дэ-эс вдвоём. а потом как-то, сам знаешь, завертелось. стримы там, трэш всякий. я думал, тебе противно…- — мне охуеть противно. зачем молчать, если нравлюсь? — Ваня какой-то поражённый. чешет затылок, что-то пытается осознать. как всегда, немного медлительный (умилительно). — ссыковал. это хуи…- — хуитекс, да. ладно, согласен. Серёжа молит, чтобы кто-то ему позвонил. кто угодно. только бы появилась причина отвлечься от их странного разговора, выйти из комнаты (типа, поговорить без лишних ушей) и после этого сбежать. никогда больше не попадаться Ване на глаза. не смущать его своим еблом, этой сценой, своей любовью. только наблюдать издалека. он пытается себя успокоить. ну отказ и отказ. подумаешь. нельзя нравиться всем, верно? тем более нельзя быть тем, кому нравится Ваня. он достоин всего только самого-самого. сердце больно стучит в такт мыслям. — ну сейчас же уже нормально, когда пацаны..? — говорит Ваня. он выглядит по-настоящему задумчивым, водит ладонями по своим белым носкам, уставившись в никуда. Серёжа пытается понять, кому он это говорит? почему-то кажется, что себе. — ага, — неловко кивает Пешков. вряд ли Ваня его сейчас слушает. он выглядит глубоко погружённым в себя. самое страшное — совсем не понятно, о чём же он думает. долгие минуты они оба рассматривают стены. Серёжа замечает много мест, где стоило бы подклеить обои. потом думает, что и убраться было бы неплохо — на компьютерном столе пыль и разводы от кружек чая. на полу валяется пустая банка молодой кукурузы бондюэль. нужно выкинуть. Ваня двигается, суетливо и нервно, подсаживается, поворачиваясь лицом. даже чёлку приглаживает так, что она топорщится где-то на макушке, не мешая глазам. он кажется странно-дерзким. — давай попробуем, — у Серёжи рот захлопывается с громким стуком зубов. это сейчас была шутка? но Ваня как-то совсем нешуточно укладывает свою ладошку на его колено. и смотрит выжидающе, внимательно. — только если это не твои ебучие пранки несмешные. возможно, пранк тут только у одного из них, и явно не у Пешкова, пытающегося осознать реальность происходящего. аккуратная рука пронизывает ногу теплом. вообще-то, это приятно. только надо что-то ответить. — попробовать… встречаться? нам с тобой? ты и я? Ваня кивает, и Серёжа ничего не может с собой поделать, он слепо тянется вперёд, чтобы сцепить руки вокруг нетвёрдых плеч. прижимает не так уж крепко, просто подвигается ещё ближе, пока они не жмутся друг к другу коленями. и держит. за шею, за спину, упираясь лбом в чужое плечо — от радости, что это происходит. это его единственный способ показать свою благодарность, не облажавшись снова в словах. Серёжа просто принимает всё то, что творится. даже если ему это снится — это самый лучший из тех снов, где участвует Ваня. — только типа… без поцелуев и всякого там. ну, не так быстро. слава богу, Ваня сейчас не видит краснющего серёжиного лица. было бы ещё более неловко.