Равноценный обмен

В отделении реанимации пахнет антисептиком, кварцем и усталостью. Безнадёжностью. Настолько сильно, что когда Куроо вдыхает поглубже, стараясь впитать эту мешанину запахов каждой клеточкой лёгких — чтобы в который раз доказать себе реальность всего происходящего, он почти задыхается. Воздух стопорится в горле, бьёт непролитыми слезами по глазам, отзывается тяжестью в затылке. Низкие каблуки туфель стучат по отполированной плитке, отсчитывая сердцебиение, чёрная кожа бликует тошнотворно яркими отсветами высоких электрических ламп. За почти год посещения этой больницы у Тецуро выработался своеобразный перечень рефлексов: вот он подходит к стойке регистрации, чтобы кивнуть заметившей его медсестре с натянутой, кособокой улыбкой; вот идёт по длинному, испещрённому ранами закрытых дверей и писком приборов коридору, скользя невидящим взглядом по номерам палат; вот бросает равнодушный взгляд на низенькую медсестру с короткими кучерявыми волосами, что улыбается ему неловко, заправляя упругий локон за ухо и опуская глаза на букет в чужих руках; вот номера возле палат перестают сливаться в одну голубоватую полосу. Куроо останавливается перед знакомой до мельчайших царапин дверью, поправляя прическу. Сглатывает вязкий комок слюны и, не стучась, заходит внутрь. С последнего его визита здесь ничего так и не поменялось. Из приоткрытого окна тянет мягким весенним ветром, пахнущим свежей листвой и сырой землёй, молочные прозрачные занавески колышутся по его бокам почти лениво, больше похожие на волны, чем на ткань. В помещении светло, даже празднично, из-за проникающего через всё те же занавески солнца, оно рассыпается в воздухе золотистыми искрами пыли, ложится на высокие белые стены длинными нежными полосами. Застывает глянцевой смолой на чужой бледной коже. Улыбка выползает на лицо сама — тонкая, тоскливая и разочарованная — её не приходится натягивать, ведь Куроо всегда рад видеть Бокуто. Даже в не самой его лучшей форме. Тецуро вынимает уже начинающие увядать подсолнухи из широкой синей вазы, что смотрится в этой обители белого донельзя аляповато и неуместно, меняет воду и ставит свежий букет. Цветы светятся на солнце ярким, сочным жёлтым, и Куроо расправляет слегка помявшиеся от поездки тонкие лепестки с трепетной, ненужной нежностью. Пиканье приборов отмеряет чужое сердцебиение с хладнокровием железки, отражается от высоких стен удушливым, едва различимым гулом. Куроо ставит рабочий портфель возле низкой тумбочки — неизменно белой, вычурно глянцевой и стерильно чистой — садится на ставший привычным стул для посетителей. Наконец-то поднимает глаза. На первый взгляд, если не знать, куда смотреть, можно сказать, что Котаро просто устал и прилёг отдохнуть. И стоит чуть-чуть пошуметь, покряхтеть и повозмущаться — немедленно распахнёт свои совиные глаза и посмотрит потрясённо. Мол, кто я, где я и, вообще, зачем меня разбудили. Потом улыбнётся, отвечая на чужую шкодливую ухмылку, загораясь всем собой изнутри, так, что глаза в свете солнца блеснут горячим янтарём. Подскачет на кровати и бросится обниматься до треска между рёбрами. Если не знать, куда смотреть, можно не обратить внимания на болезненно впалые щёки, неестественно тёмные полосы под глазами, на застывшие, будто в воске, ресницы. На сухую, похожую на пергамент кожу. Иногда, в особо тоскливые дни, когда за окном льёт дождь, а солнце прячется за тяжёлыми тучами, Куроо говорит тише, сливаясь шёпотом с шелестом дождя, прикасается осторожнее, будто чужая кожа может треснуть от мельчайшего дуновения ветра. Но сегодня золотистый свет весны внушает слабую, едва ощутимую надежду, и Тецуро находит в себе силы, чтобы улыбнуться искренней, беря лучшего друга за прохладную руку. Переплетает пальцы с чужими, исхудавшими и безответными. — Эй, Бо, — произносит он тихо, рассматривая разметавшиеся по подушке, заметно отросшие волосы, — я сегодня видел Тсукишиму. Он всё такой же наглый и очкастый, что и прежде. Знаешь, что он у меня спросил? Особо резкий порыв ветра взмахивает прозрачными занавесками, на миг создавая на чужом лице тонкие, белёсые полосы света, похожие на те, что танцуют на песчаном дне моря, создавая иллюзию, будто серебристые ресницы дрогнули. Куроо не обманывается этой жестокой игрой, сдавливает прохладные пальцы сильнее, тянет улыбку шире, до рези в уголках глаз. — Спросил, как ты тут, идиот, поживаешь. Даже эта обнаглевшая мелочь за тебя переживает, слышишь, так что хватит уже. Я помню, что ты просил меня не беспокоиться, но это… Дыхание срывается, Куроо сглатывает ставшие поперёк горла слова, давится их острыми гранями, наклоняясь ближе к замороженному во льдах времени бездвижному лицу. — Мне страшно, Бо, — выдаёт он на выдохе свистящим, надрывным шёпотом. И нет, сегодня ведь не обещали дождя, а за окном поют вездесущие птички, радуются наступившей розовой весне, так почему же на щеках становится мокро? Почему сердце бьётся так рвано, не попадая в мерный отстук громоздких приборов? — Я знаю, что ты ищешь что-то. Понятия не имею, что и где. Но, пожалуйста, — стирая свободной рукой следы своей слабости, Куроо поправляет выпавшую из причёски прядь автоматическим, отточенным до привычки движением, смотрит на танцующие на чужих острых ключицах солнечные блики, — вернись, а? Бокуто, разумеется, ему не отвечает. Белые стены остаются всё такими же безучастными, как и равнодушные к человеческим просьбам электрические приборы, а повернувшие свои лохматые головы к окну подсолнухи расправляют свои желтушные лепестки шире. До ужаса нелепо не вписываясь в эту белую, безнадёжную утопию, разрезая её этим ярким всполохом на сотни безмолвных частиц.