Равноценный обмен

От обилия жёлтого, зелёного и голубого рябит перед глазами. Воздух, натянутый, жаркий, пропитанный запахом пыльцы и влаги, искажается, жужжит голосами тысяч стрекоз и пчёл, точно горная река. Акааши, приложив ко вспотевшему лбу пальцы на манер козырька, с прохладным смирением наблюдает за резвящимся среди удушливой зелени и желтизны Бокуто. Он стучит по круглым, ребристым и до ужаса широким сердцевинам подсолнечников раскрытыми ладонями, пытаясь стрясти ещё не созревшие семена, заглядывает в них, словно в лица, и периодически оборачивается в сторону плетущегося позади Кейджи с донельзя довольной, лучащейся солнцем улыбкой. В бесконечном, душном лабиринте цветочного поля высотой с самого Котаро, этот неутомимый, улыбчивый идиот чувствует себя превосходно. Вписывается практически идеально. Акааши оттягивает влажный воротник пыльного дорожного плаща и корчит в ответ недовольную рожу, выраженную в тесно нахмуренных бровях и поджатых губах. Границу самого южного из северных княжеств они пересекли прошлой ночью, окутанные проливным дождём, проникающим даже сквозь плотные кроны ганжельских деревьев, что распростёрли свои изогнутые ветви на запад вдоль пограничных деревень. Идти по тёмному, дикому лесу, заваленному поломанными мшистыми брёвнами и острыми булыжниками казалось безумием даже Бокуто, так что они заночевали под одним из плоских, торчащих из земли подобно рёбрам, камней, где было сухо и пахло прелыми лишайниками. Утром же, когда солнце разогнало противную мошкару и приветливо осветило куцую, кривоватую тропинку, Акааши с Бокуто двинулись дальше на юг. Где, выйдя из влажного, пахнущего корой, сыростью и листвой леса, очутились в этом жёлтом, пугающем безумии. Оглядываясь на плотные зелёные ряды подсолнухов, что повернули свои массивные щербатые головы к скользящему по безоблачному небу солнцу, Акааши едва может разглядеть прорубленную Бокуто дорожку, по которой они только что прошли. Что одновременно и хорошо, и плохо. Если кто-то всё же вызнает нечто лишнее у городских жителей и отправится в погоню, то, скорее всего, канет в лету среди этой буйной растительности, заблудившись и добровольно отдавшись на съедение муравьям. С другой стороны, они сами здесь, кажется, скоро потеряются. Или уже потерялись. Акааши смотрит на широкую спину бодро шагающего впереди Котаро, который размахивает своим краденым палашом в разные стороны, разбрызгивая порезанные зелёные листочки, и думает о том, что, в принципе, заблудиться с Бокуто не так уж и страшно. Рано или поздно они найдут выход. Даже если и окажутся там же, откуда пришли. Ведь это же Бокуто, который умудрился протащить его трусливую, трясущуюся от постоянной тревоги задницу через половину северных королевств и ни разу не попасться городской страже и рядовым инквизиторам. Они постоянно были на волосок от полного краха, но им везло. Это всё из-за Бокуто, который бросил всё, что у него было, и остался с ним в этой неприветливой реальности. Что, по меркам Кейджи, приравнивается к чуду, не меньше. Поэтому он всё так же смиренно следует за ним сквозь этот семечковый лабиринт и лишь поддерживает над чужой головой небольшое, едва заметное дымное облачко, чтобы безжалостное южное солнце не напекло растрёпанную макушку. — Акааши, — нараспев, тягуче произносит Котаро с привычным южным акцентом, что так и не сошёл за время их пребывания на севере, разворачивается на сто восемьдесят градусов, опасно взмахивая тяжёлым палашом и лучезарно улыбаясь. Протягивает вперёд срубленную, едва помещающуюся в руках, круглую подсолнечную голову. Моргает своими выпученными, по-детски восторженными ореховыми глазами. Стоит только дать ему волю — завиляет несуществующим хвостом. — Это подсолнух, Бокуто-сан, — говорит Акааши, останавливаясь в паре шагов и кивая, не спеша принимать этот, стало быть, подарок. — Точно такой же, как сотни других вокруг. — Дарю тебе, — всё так же весело, с нотками шипучей гордости продолжает Котаро и тычет чернявой сердцевиной прямо Кейджи в грудь. — Очень романтично, — выдавливает из себя юноша, стараясь не усмехаться в ответ на чужие покрасневшие уши и не двигаясь с места. — Но, к сожалению, мы не можем нести его дальше, ибо такая весомая ноша значительно нас задержит. А мы и так уже полдня продираемся через это богом проклятое поле. После этого заявления Бокуто заметно поникает, строя расстроенную моську, горбит спину и весь будто бы сдувается, притягивая жёлтую подсолнечную голову поближе к себе, так что Акааши спешит исправиться: — Я очень тронут, Бокуто-сан. Спасибо. Это чудесный подарок. «Пусть и крайне бесполезный», — добавляет он про себя и недовольно поджимает губы, злясь на своё вредное подсознание. Бокуто впервые за то время, что остался здесь, выглядит таким счастливым, а Кейджи только всё портит. — Мои любимые цветы, — говорит парень спустя несколько мгновений тяжёлого молчания. Так тихо, что голос почти теряется в трещании стрекоз. — Подсолнухи, — не найдя сил на вопросительную интонацию, произносит Акааши и старается заставить себя не улыбаться. Разумеется, у этого идиота любимым цветком должен быть подсолнух. Как же иначе? Такой же здоровенный, яркий и похожий на кусочек солнца, пророщенный в холодной земле. — Подсолнухи, — это Бокуто выдыхает с благоговейным трепетом, гладит прижатую к груди отрубленную цветочную голову и хмурит широкие брови. — Никогда раньше не видел таких огромных и, тем более, так много. — У вас нет таких полей? — Есть. Где-то. Там, где я живу, нет, — Котаро дёргает длинный жёлтый лепесток, хмурится сильнее и плотнее сдавливает подсолнух предплечьями. Несколько светло-серых семян, не выдержавших такого напора, с шелестом скатываются по чужой потной рубахе на землю. — Есть маленькие, которые можно легко запихнуть в вазу. Но они… маленькие. Акааши вздыхает, пропуская в лёгкие душный трескучий воздух, пропитываясь запахом сочной зелени и влажной земли от макушки до пяток. Тянется вперёд, отрывая от цветка несколько жёлтых лепестков и слабо растирая их между подушечек пальцев. — Я мало слышал о применении подсолнухов в магии, но как-то раз наставница упоминала, что на основе масла можно приготовить какое-то сложное лечебное зелье. — Ага, — фыркает Бокуто, поднимая лукавый взгляд и растягивая губы в тёплой маленькой ухмылке, — это зелье называется еда. Кейджи замирает с растёртыми лепестками в ладони и косится на Котаро непонимающе. Хмурится на чужое растекающееся по лицу веселье. И говорит только одно весомое «А», когда до него всё-таки доходит, на что Бокуто начинает заливисто, неприлично громко смеяться, роняя несчастную подсолнечную голову на землю, где она расплёскивается шелестом посыпавшихся во все стороны семян. Это почти похоже на истерику, если так подумать. Палаш падает следом, почти втыкаясь в чужую ступню, с глухим шлепком плюхается на землю. Акааши недовольно цыкает. Рано или поздно краденое оружие таки отсечёт Котаро руку, ногу или, на худой конец, пару пальцев, крайне недовольное фактом этой самой кражи. И никакие чужие заверения, что «это же просто железка, Кейджи, она не может сама ничего делать» и «даже если не просто железка, — потому что Бокуто не может отрицать наличия магии, буквально путешествуя по миру с грёбаным колдуном, — она бы уже давно совершила свою кровавую месть, если бы хотела», и, разумеется, «не парься». Акааши не в силах понять, как он может «не париться», когда всё, что они делают последние чёрт пойми сколько месяцев — это убегают, прячась по замызганным кабакам и лесам, словно какие-то разбойники. «Уж лучше бы действительно были разбойниками», — уныло думает Кейджи, поправляя сползшую набок дымовую тучку, когда не теряющие возможности солнечные лучи стреляют смеющемуся Котаро прямо в глаза. Бокуто их не замечает. Как и тучку. Как и ещё много всего вокруг себя. Стирает пару выступивших в уголках глаз слезинок, что притаились между крохотными счастливыми морщинками, и забавно дёргает носом. Эта привычка у него появилась после того, как им пришлось, путая следы, несколько недель пробираться по влажным болотам, где с почти любой ветки, лианы или листочка непременно капало что-то вязкое, противное, пахнущее тиной и гниением. Если бы Акааши мог выбирать место, где ему бы хотелось умереть, болото заняло бы самую нижнюю строчку рейтинга. Даже если он и думал о том, чтобы там остаться. Зато если Акааши всё-таки попадёт на костёр, то перед смертью он сможет с пугающей гордостью зачитать собравшимся зевакам его личный список недостатков, достоинств и привычек Бокуто. Он будет называться «за что стоит любить Бокуто Котаро: постыдное пособие от Акааши Кейджи» и займёт около ста печатных страниц. — Подсолнухи, на самом деле, и впрямь крайне романтичны, — прерывает его несостоявшийся внутренний крах успокоившийся Бокуто, отводя взгляд в сторону и старательно делая вид, что не смущается своих же слов. Акааши фыркает, недоверчиво вскидывая брови. Подсолнухи — самый деревенский из всех известных ему цветов, более того, крайне бесполезный для его… профиля. — Это так, — стоит на своём Котаро, нервно дёргая раздувающуюся снизу рубашку и вытаскивая из неё длинную нитку. — Они символизируют свет, уважение. Сияние. Как солнце. А ещё, когда их дарят, это означает… — Бокуто рассерженно пыхтит, прожёвывая остаток фразы, наклоняется за валяющимся в пыли палашом и разворачивается обратно к зелёной стене подсолнечного лабиринта. Размашисто взмахивает рукой, рассекая несколько толстых стеблей почти под корень. Все срезанные подсолнухи мстительно валятся ему на голову, шуршаще ссыпаясь недозревшими семенами. Бокуто, разозлённый таким предательством со стороны своих любимых цветов, срубает ещё парочку, бурча себе под нос что-то на родном языке. Даже парящая над его головой тучка будто становится мрачнее. Ног Кейджи что-то касается и он, улыбаясь, пока Котаро не видит, тепло и довольно, опускает взгляд вниз. Несколько небольших полевых мышей замирают, поднимая на него свои крохотные чёрные глазки, встревоженно дёргают усами и, когда Акааши не проявляет никакой реакции, возвращаются к собиранию светло-серых семян, что едва помещаются у них в зубах. Наблюдая за обедом полёвок и вслушиваясь в бормотание Бокуто, в которое вплетается тихий свист разрезаемого палашом воздуха и глухой стук падающих подсолнечных голов, он думает о том, насколько же очевидным иногда бывает его спутник. Набежавший ветерок шевелит отросшие волосы на затылке, касается взмокшей кожи на шее, даря секундную прохладу, и улетает так же быстро, как появился. Акааши касается места, где ворот дорожного плаща впивается в кожу, и задумчиво ведёт пальцами по старому шраму. Проходит, наверно, несколько минут наполненного невесёлыми мыслями наблюдения за мышами, прежде чем Кейджи понимает, что больше не слышит взмахов палаша, и встревоженно поднимает голову. Тут же, тем не менее, расслабляясь, ибо Бокуто сидит прямо на земле в прорубленной им самим широкой зелёной нише и заботливо укладывает тяжеленные подсолнухи в кучку. Дымное облачко смиренно парит в десятке сантиметров над его головой, распихивая в стороны широкие листья. Мысли возвращаются к той точке, на которой прервались, заполняя лёгкие тусклым, спёртым воздухом и горечью. Если Котаро решит броситься в свои очевидные чувства с тем же рвением, с которым вытаскивал Акааши из той проклятой таверны, то у Кейджи не останется ни шанса. У него уже их особо-то и нет. Всё его годами высекаемое из гранита фигурное смирение, испещрённое вкраплениями потери, холода и равнодушия, схлопнется в мгновение ока и рассыпется каменной крошкой. Если Бокуто решит, что остаться с Акааши для него важнее собственной жизни — он уже, кажется, что-то похожее решил — заготовленные на случай их провала фразы и увещевания перестанут иметь хоть какой-то вес. Если Бокуто ему признается — все выстроенные с таким трудом мосты рухнут, как бумажные крепости. До скрипа стискивая челюсти и шумно вдыхая носом, Кейджи давит заполняющие сознание «если» и осторожно перешагивает через пищащих друг на друга мышей, пробираясь к Котаро по останкам подсолнухов. — И что же это означает? — запоздало спрашивает Акааши, не скрывая своего любопытства. В груди теплится болезненно-мягкое, непривычное чувство, которому Кейджи упорно не хочет давать названия. Бокуто поднимает на него свои выразительные ореховые глаза в обрамлении серебристых ресниц и медленно моргает. Его лицо из очаровательно-разозлённого становится абсолютно серьёзным. Сердце Кейджи опасно дёргается. — Я смотрю только на тебя. Первую пару секунд Акааши думает, что не может дышать, что воздух, должно быть, сдался этому невыносимому южному солнцу и испарился. Но потом его сердце недовольно и заполошно бьётся о рёбра, заставляя его вдохнуть, и Кейджи равнодушно-заинтересованно хмыкает. «Не смей, не смей, не смей поддаваться этому, иначе оно уничтожит тебя раньше времени. И уже никакого костра не понадобится», — истерично думает Акааши, натягивая на лицо вежливую задумчивую улыбку. — Потому что они поворачиваются вслед за солнцем, — ровно произносит он, внутренне гордясь своей гранитной стойкостью. От внимательных, будто считывающих чужую реакцию глаз Котаро, которыми он смотрит на него снизу вверх, по спине ползут холодные мурашки. — Да, — только и произносит Бокуто, опуская серьёзный взгляд и укладывая последний срубленный подсолнух в кучу к остальным. Рывком поднимается на ноги, отряхивая испачканные в пыли и зелени хлопковые походные штаны. Поводит плечами, возвращая на лицо свою привычную улыбку и смотрит на Акааши уже без этой пугающей серьёзности. — Только вряд ли много кто об этом знает. Просто в какой-то период моей школьной жизни, когда математика стала слишком скучной, я изучал значения цветов. Акааши заинтересованно мычит, вынуждая своё сердце вернуться к обычному ритму и перестать вгонять его в могилу. Он туда всегда успеет — хватит только сунуться в город и швырнуть в кого-нибудь каким-нибудь заклинанием. И думает — действительно ли причиной его увлечения цветами была эта так называемая математика, а не… — Расскажите, что значат ещё какие-нибудь цветы, — прерывает он свои мысли, смотря на пляшущую на чужом лице кривую тень. Бокуто улыбается шире, разворачиваясь в сторону вырубленной в зелёной стене дороги и продолжает размахивать палашом. — Ромашки, например, — это честность и обещание, сакура — привязанность, чистота, благородство. В разных источниках по-разному, на самом деле, — Котаро проводит ладонью по особо большому цветку подсолнуха и чешет затылок. — Четырёхлистный клевер вот почти везде означает удачу. — Почему? — Чёрт его знает, — тихо смеётся Бокуто, даря Акааши широкую улыбку из-за плеча и снова забавно морща нос. Отворачивается. — Колокольчик же… — Спасибо за тучку, — произносит Бокуто, когда вечером они, потные и уставшие, добравшиеся, наконец, до спасительной тени леса, устраиваются на ночлег между толстых корней ветвистого дуба. Акааши, отвлекаясь от тушения костра и выпуская контроль над стихией из пальцев, поднимает на него недоумённый взгляд. Они смотрят друг на друга с расстояния метра, замершие посреди этого мгновения, словно восковые куклы. Оранжевые блики огня рисуют на лице Котаро странные длинные тени, делая его лицо жёсткой, кованой маской, несмотря на играющую на губах лёгкую улыбку. Тёмные, внимательные глаза остаются серьёзными, пряча в себе отзвук дневного разговора. — Не за что, Бокуто-сан. Это ерунда, — выдавливает Кейджи сухо, с напускным недовольством возвращаясь к снова разгоревшемуся костру и стараясь не выдать вспыхнувшего в груди ужаса. Бокуто заметил. А если он заметил этот его заботливый жест, быть может, замечал и остальные? Когда Акааши тайком зашил дырку на его плаще; когда начал делать родниковую воду, что они пили, чуть сладкой, потому что Бокуто любит сладости; когда он без напоминаний оставлял окна в их комнатах в тавернах открытым на ночь, потому что Бокуто становится спокойней, когда он знает, что они смогут сбежать быстрее; когда, чёрт возьми, начал идти позади, а не сбоку, чтобы никто не смог напасть на Бокуто со спины; когда… Задавливая огненную стихию чуть резче, чем нужно, и чувствуя её угасающее недовольство, обещающее ответную гадость, Кейджи думает, что Котаро очень точно выбрал для себя любимые цветы. Подсолнухи, как известно, всегда поворачиваются к солнцу. Бокуто был самым ярким, самым ослепительным солнцем, и Акааши всегда смотрел только на него.