Равноценный обмен

Куроо влетает в кафельную ступеньку лбом, когда пытается перепрыгнуть через четыре разом, и в итоге запинается о свои же ноги. Он лежит между лестничными пролётами несколько секунд, переживая звенящую боль в голове и звон в ушах, прижимает горящий лоб к холодному истоптанному кафелю. Дыхание срывается в натянутое сипение, словно он никогда не занимался спортом — Тецуро, вообще-то, волейболист — ноги трясутся, а в горле будто растопырился испуганный ёж. Он встаёт рывком только тогда, когда где-то наверху слышится хлопок двери, взлетает по оставшейся лестнице горным козлом, вываливаясь в пустынную регистрационную. Знакомая до каждого завитого локона девушка за стойкой роняет ручку и пялится на Куроо испуганно. Опускает вкинутые было плечи, понятливо выдыхая. Улыбается. Тецуро, кажется, впервые замечает её улыбку. Закрытые двери пролетают мимо, будто пролистываемые кадры в фотоаппарате, когда он вышагивает по длинному коридору. Низкие каблуки туфель стучат по отполированной плитке, не успевая за рваными скачками сердцебиения. Ему позвонили, когда он был на работе, лениво тыкал в засаленную прикосновениями старую клавиатуру и жмурил от усталости глаза. Куроо сначала подумал, что это спам. Что какие-то очередные рекламщики пытаются продать ему очередную супер-полезную вещь. Он поднял трубку только для того, чтобы послать их нахуй и вернуться к своей бесполезной работе. Это были не рекламщики. Голос в трубке казался смутно знакомым. Девушка спросила у него что-то о контактном лице, что-то об имени и фамилии. Куроо не запомнил и трети, потому что потом она сказала ему, что Бокуто очнулся. И вот сейчас он проскальзывает по начищенному полу, замирая перед знакомой дверью. Сердце грозится выскочить из груди, волосы растрепались и, он готов поспорить, похожи на мёртвую погрызенную кошку, но это не важно. Он был здесь три дня назад, и тогда всё было по-старому. Мягкий весенний ветер, молочные занавески, застывшее воском время на чужих ресницах. Тецуро не может заставить свои трясущиеся пальцы ухватиться за ручку и открыть дверь. Кажется, у него сейчас случится паническая атака. Ему просто нужно увидеть Бокуто — и всё пройдёт. Дверь отъезжает с тихим шелестящим звуком, которого Куроо никогда не замечал раньше. Солнце светит из распахнутого окна яркими широкими лучами, красит белые стены в золотой, покрывает трепещущие на пахнущем весной ветру занавески тончайшим слоем лимонно-жёлтой пыльцы. Первое, что замечает Тецуро, когда замирает на пороге — это широко распахнутые янтарные глаза Бокуто, что смотрят на него с восторгом. Следом — сидящую у койки фигуру, что кажется в белоснежности палаты неуместным тёмным росчерком. — Бро! — восклицает Котаро восторженно, дёргаясь на кровати. Его голос звучит как затёртая наждачная бумага, которой давно не пользовались. В улыбчивых масляных глазах застывают появившиеся слёзы. Незнакомец у койки Бокуто тянет его за рукав больничной рубашки и вопросительно вскидывает густые тёмные брови, косясь на Куроо недоверчиво. Когда Котаро смеётся, неловко переплетая свои болезненно-тощие пальцы с чужими, Тецуро недоумённо хмурит свои. Когда Бокуто говорит незнакомцу что-то на непонятном языке — Бокуто знает что-то, кроме японского? — Куроо слышит в чужих репликах своё имя, произнесённое текучим насмешливым голосом, и окончательно теряется. Какого вообще чёрта? — Котаро, — говорит он на выдохе, и получается как-то слишком жалко. Ему хочется сесть на пол и разреветься, как пятилетке, а ещё он очень сильно хочет обнять своего лучшего друга, который, только что вышедший из годовой комы, почему-то смотрит не на него, а на незнакомого парня в странном объёмном шмотье. — Тецу, Тецу, — каркает Бокуто радостно, поворачиваясь к нему с широчайшей улыбкой на бледных губах. Отросшие волосы хлестают его по лицу. Он этого не замечает. Котаро бы выпрыгнул из койки и бросился к нему на встречу, если бы мог, если честно — это желание читается в чужих глазах так же явно, как и проступающее на лице Куроо недоумение. — Что у тебя на лбу? Со стенкой подрался? Тецуро чувствует, какое нелепое выражение слепило его собственное лицо, но ничего не может с этим поделать. Он подходит к знакомой до боли койке на негнущихся ногах, бросает короткий взгляд на увядающие подсолнухи в широкой синей вазе, смотрит в глаза цвета солнца, что выделяются на чужом похудевшем лице двумя моргающими фонарями. — Я могу тебя обнять? — Куроо не уверен, что его голос справится с бурлящим в груди ворохом эмоций, поэтому трагически шепчет. Если бы это была мелодрама, он бы, наверно, уже свалился в обморок, как кисейная барышня. Котаро осматривается по сторонам, будто что-то выискивает, удовлетворённо кивает, это что-то, очевидно, не найдя. — Я не знаю, но медсестры здесь нет, так что никто не узнает. Кейджи нас не сдаст, — он улыбается, размазывая слегка подрагивающие руки по тонкому одеялу в стороны и, смеясь, давится воздухом, когда Тецуро падает на него всем телом. Ну, почти всем. Он всё-таки не хочет, чтобы Бокуто было больно, но ощущать его тёплые подрагивающие от смеха плечи в своих руках, чувствовать его дыхание и сердцебиение грудью — это почти чудо. Котаро гладит его ладонью по кошмару на голове, пока Куроо пытается задушить свои подступающие истерично-радостные рыдания в его плече. В комнате стояли запахи цветов, тёплой душистой весны и свежести, когда Куроо в неё зашёл, от Бокуто же почему-то пахнет грозой и песочной пылью. Он отстраняется, когда слёзы отступают, оставляя за собой предательские красные следы вокруг глаз, пытается сесть на свой стул для посетителей, но не находит его позади себя. Вспоминает о третьем в комнате. Вскидывает на незнакомца подозрительный взгляд. Парень смотрит на него задумчиво и внимательно, вглядывается в лицо, будто пытается что-то по нему прочесть, как-то криво и осуждающе проводит взглядом по его волосам — эй, он бежал сюда, вообще-то! — кидает на Котаро нервный взгляд, скребя ногтями по шее. — Тецубро, — Куроо переводит взгляд обратно на друга, немного потерянный из-за стремительно развивающихся событий. Буквально сорок минут назад он сидел в офисе и печатал нудный отчёт, а сейчас его, кажется, хватит сердечный приступ. Он остаётся стоять возле больничной койки безмолвным глупым истуканом. — Это Акааши Кейджи, мой п-…- Бокуто испуганно пучит глаза, яростно моргая и прожёвывая слова. Тецуро почти уверен, что от этого у него должна разболеться голова. Что там он сказал? Быть может у него страдает дикция из-за того, что он только недавно очнулся? — Кто? — Акааши Кейджи, — повторяет Котаро послушно, кивая, видимо, Акааши на его вопросительно вздёрнутую бровь. — Это я понял. Дальше там что? Твой кто? — задаёт вопрос Куроо и в оцепенении наблюдает, как покрывается красными неровными пятнами чужое лицо. Бокуто пытается сделать вдох, но у него не очень-то получается. Мерно пикающие приборы возле его кровати начинают истерически пищать. Знакомая Куроо кудрявая медсестра врывается в палату две секунды спустя, рассерженная, как фурия, подлетает к Бокуто со скоростью истребителя, осматривая его на наличие травм. Котаро вяло отмахивается от её любопытных крошечных ладоней, пряча глаза в качающихся на ветру занавесках. Куроо переводит взгляд с недовольно извивающегося на кровати Бокуто на скульптурно застывшего на украденном у него белом стуле Акааши Кейджи и замирает. Акааши улыбается. Его лицо из-за этой мягкой, тонкой улыбки сразу выглядит моложе, заметнее выступают острые линии скул, темнее кажутся глубокие тени под глазами. Кейджи переводит на него лучащийся теплом взгляд. Мгновенно тушуется, вжимая голову в плечи и растирая ладонью шею. Это нервное — понимает Куроо. Понимает ещё кое-что. То короткое «п», которое Бокуто так и не смог сказать. Вот ведь придурок. Год провалялся в коме, а успел себе где-то захапать парня! У Котаро никого не было до этого — Куроо уверен. Хотя он вёл себя очень странно… Тецуро думал, что это из-за матери. Быть может, нет? Какого чёрта? — Какого чёрта? — возмущённо рявкает он в воздух, не успевая заткнуться, и ловит на себе три разных взгляда: недоумённый, заинтересованный и осуждающий. — Извините. Когда медсестра уходит, проверив состояния Бокуто досконально и тыкнув в Куроо с Акааши по очереди суровым указательным пальцем с обещанием выгнать их нахрен, если ещё раз такое случится (она простила их в этот раз только потому, что Тецуро красавчик, он уверен), Куроо садится к Бокуто на край кровати и сурово смотрит в невинно распахнутые янтарные глаза. Как же он по ним скучал, господи… Так, не время расклеиваться, Тецуро, тут важное дело. — Колись, — он тычет Бокуто в лоб пальцем, — где парня себе надыбал. Это не вопрос — это требование. Кто-то тут задолжал ему вагон объяснений. Котаро, тем не менее, снова начинает покрываться красными пятнами, взволнованно тревожа приборы, теребит в пальцах край одеяла. Стреляет в сторону Акааши коротким взглядом, будто прося разрешения. — Это… долгая история, если честно. — Я никуда не спешу, — Тецуро устраивается на своём белоснежном пятачке кровати удобнее, закидывает ногу на ногу, блестя чёрным лаком туфлей, поправляет безнадёжно умершую причёску. Акааши на его попытки насмешливо крякает. «С этим всё ясно», — решает он, мысленно ставя галочку напротив пункта про ехидство. Смотрит на друга с ожиданием. — А работа? — пробует Котаро ещё раз, даже, кажется, не стараясь. — Плевать. Ты задолжал мне историй за год. Так что эта занудная злобная тётка может хоть удавиться там. Я не уйду никуда, пока ты мне всё не расскажешь. Бокуто смеётся — лучший звук на свете — растекается по подушке, протягивая Кейджи распахнутую ладонь — тот её тут же накрывает своей. — Тогда слушай, — начинает он голосом древней бабки из детского мультика, — всё началось, когда мне было семь…