Равноценный обмен

Деревня, в которую они приходят, оказывается крохотной. Она окружает тёмно-синее длинное озеро, будто пришедшее на водопой стадо, сливается с окружающим пространством своими плоскими песочными крышами. Дома стоят друг к другу так плотно, что с высоты острого изгиба холма, на который Акааши с Бокуто выводит пыльная дорога, кажется, будто они перетекают один в другой. Отсюда, с этой точки, Хашварская пустыня выглядит бесконечной, тянется выпуклыми рёбрами дюн до горизонта, сливаясь с покатым небом вдали в единую мутную рябь. Воздух дышит песком, сухостью и жаром, забивается в ноздри рыжими крупицами песочной пыли, застревает во взмокших от палящего солнца волосах. Бокуто проводит низом рубашки по лицу, стирая влажную потную плёнку песка, улыбается, видя, как судорожно вскидывает Кейджи свой взгляд к его глазам, как нервно дёргается под его кожей выступающий кадык. Котаро тянется к нему ладонью, тянется всем корпусом, проскальзывая пальцами вдоль чужого тёплого бока, слепо тычется носом в чужой висок. И Акааши ему позволяет. Он не дёргается, не убегает, не пытается отстраниться — наоборот, приникает ближе, вжимается поясницей в ладонь, щекочет мягкими завитками волос щёки, будто вокруг них не жжётся солнечным ударом нестерпимая жара, будто вокруг нет совершенно ничего. Кейджи позволяет Котаро себя любить и, кажется, любит в ответ сам. Иных объяснений этому Бокуто не видит. Да и не хочет искать, если честно. Быть может, он слепой и глухой влюблённый дурак, но ему плевать. У него внутри всё пузырится насыщенным кислородным коктейлем, пухнет поднимающимся тестом, обжигает, как раскалённая проволока. У Бокуто под кожей так много нерастраченных чувств, что ему кажется, будто они его душат, будто они кипятятся в нём вулканической магмой, не давая дышать. Котаро жмурится до боли в веках, до вспыхивающих перед глазами разноцветных пятен, вытягивая из этого крошечного момента близости всё, что только может себе позволить. Эмоций внутри столько, что Бокуто, кажется, не успеет выплеснуть их даже за целую жизнь. Акааши поворачивает к нему голову, сталкивая их носами, шелестяще смеётся в чужой подбородок, оставляет крошечный невесомый поцелуй на иссушенных жарой губах. Отстраняется, всё ещё улыбаясь. За те дни, что прошли после поцелуя в Лайеле, между ними было столько подобных крошечных моментов, что и не сосчитать. Котаро откладывает каждый из них в отдельную шкатулку в своей памяти, чтобы потом, когда не будет возможности, любоваться Акааши в них. Тёплая, мягкая улыбка искрится на его лице сладкой сахарной пылью, блестит далёким звёздным светом в прищуренных от света глазах. Бокуто любуется им жадно, впитывает этот образ всеми органами чувств, будто может запечатлеть его в своём сознании в качестве цветной фотографии. Он повесит нескончаемое количество почти одинаковых снимков на импровизированную стену в своей голове, и, если быстро пробежаться вдоль — можно будет посмотреть целый фильм. Бесконечная гифка, которая раз за разом запускается заново: потому что его внутренняя стена замыкается в круг. Акааши отходит в сторону, разрывая касания, зажимаясь и становясь будто незримо меньше, смотрит на простирающуюся снизу пустоту пустыни долгим, задумчивым взглядом. Колющий резкий ветер треплет его отросшие волосы, вздувает на плечах купленную в Лайеле рубашку, что на фоне окружающей их рыжины кажется инородным серым пятном. Бокуто догадывается, о чём думает Кейджи, знает, почему так подозрительно хмурятся тёмные брови. Среди плоских крыш скопившихся в крошечной деревне домов вьются тонкие морщины улиц, блестят на солнце изумрудными блёстками рассыпанных по ним статуй. — Это… — начинает Акааши тихо, и ветер уносит его голос с собой, шелестя песком по ногам, — это то, о чём я думаю? — А о чём ты думаешь? — Бокуто смотрит на него распахнутыми глазами невинного брошенного щенка, молчаливо просит его погладить. Быть может, ему удастся притвориться совсем глупым. Акааши это не пронимает. Он кидает в Котаро сердитый взгляд, вдыхает жаркий воздух носом, ведёт ладонью по лбу и глазам, собираясь с мыслями. Бокуто видит, как тяжело даются ему размышления, поэтому не торопит, только неуклюже покачиваясь с пятки на носок и грозясь скатиться по склону вниз. Они здесь как на ладони, стоят, два истукана, пялятся на чужую деревню, будто неприкаянные заблудшие путники — коими они (почти) и являются. Бокуто теребит ремешок сумки, Акааши дышит раскалённым песком и нервно завихряет вокруг себя магию. Котаро хочется взять его за руку, чтобы успокоить, хочется позвать его по имени, но он упрямо стискивает назойливо пытающиеся что-то ляпнуть губы и только пристально всматривается в чужое нахмуренное лицо. — В той деревне вы говорили с мальчишкой, — Кейджи поднимает на него взгляд, и только по одним сдвинутым к переносице бровям Бокуто понимает, что он почти всё понял. Он разгадал его глупый план и теперь ничего не получится, потому что он не позволит Бокуто сделать то, что он задумал, он развернётся и уйдёт, вот прямо сейчас он… — Там были похожие статуи. И я слышал что-то про…братьев? Это вопрос? Это вопрос. Бокуто кивает, как болванчик, переживая внутри все стадии паники, на которые способен. — Что мы здесь делаем, Бокуто-сан? Я знаю, что вы говорили, что… Но… Что вы задумали? — Акааши смотрит на него недоумённо, нервно чешет шею, морщит нос от вездесущего песка. Бокуто думает, что они сейчас похожи на актёров театра абсурда — стоят здесь вдвоём, на возвышении, разыгрывают какую-то непонятную сцену, к которой оба не подготовились: Котаро прочитал сценарий, положил на него болт и решил импровизировать, а Акааши свой вариант так и не получил (потому что Котаро его украл), так что теперь понятия не имеет, что происходит. Бокуто чувствует, как по спине холодными струйками пота стекает облегчение — Кейджи ничего не понял. Он бы мог ему всё рассказать, он хочет этого так сильно, на самом деле, но… Но тогда всё сломается. Акааши просто не позволит ему… Чужой взгляд колется ожиданием на щеках, скользит по подбородку, сворачивается тёплой родной темнотой в отражении глаз. — Ты мне доверяешь, Кейджи? — спрашивает он снова, как когда-то давно. Почти жалеет, что спросил. Только почти. Акааши вздыхает так, будто песок уже забился в его горло и перекрыл пути кислороду, будто слова даются ему с трудом, тяжёлые и колючие. Смотрит на Котаро нежностью и спокойствием. Смотрит бездонной глубиной космоса. Бокуто знает ответ ещё до того, как Акааши произносит его вслух. — Я доверяю вам, Бокуто-сан. Не думали же вы, что что-то поменяется с последнего раза, когда вы спрашивали? Бокуто не думал. Он вообще, кажется, не может думать, когда Акааши так на него смотрит. Когда улыбается вот так: тело становится невесомым и будто чужим, в мысли набивается плотная вата, подгибаются колени. В голове вертится только что-то глупое и болезненное, жжётся желанием выцарапать этот взгляд у себя на обратной стороне век, чтобы, закрывая глаза, всё ещё видеть чужие. — Тогда пойдём, — Котаро улыбается ему в ответ, чувствуя болезненную горечь на языке, тянет приглашающе распахнутую ладонь. Около края деревни их уже ждут. Это не похоже на тёплый приём, но и на вооружённое противостояние тоже. У парня, что стоит в тонкой кирпичной тени ближайщего к склону холма здания, торчащие кверху короткие жёлтые волосы, загорелая кожа и песочного цвета хлопковый костюм, из-за которых он почти сливается со стеной, с окружающим пространством, сливается со всей пустыней сразу. Он выходит из тени с плавностью стекающего с ложки мёда, криво вскидывает подбородок, направляя в сторону подходящих Бокуто и Акааши продолговатое остриё копья. Котаро чувствует, как сбоку от него воздух вокруг Акааши наполняется взволнованной плотной магией, от которой по руке проходятся вверх колючие холодные искорки, как напрягается в его ладони чужая. — Зачем припёрлись? — чужой голос звучит поверх шелестящего ветра, накладывается на него язвительным вздыбленным полотном. Внимательные глаза сканируют Бокуто от лица до стоп, на мгновение дольше задерживаясь на болтающемся на поясе палаше, скользят по Акааши неприязненно и остро. — Нам не нужны проблемы с колдовством. Так что если вы пришли для того, чтобы зарыть свои головы в песок, то лучше убирайтесь. Радушное приветствие, ничего не скажешь. В тени ближайших домов Бокуто замечает едва различимые силуэты, наблюдающие за названными гостями с расстояния пристальными тёмными взглядами. Выступающая из-за поворота невысокая статуя Ипоса блестит в их сторону изумрудами глаз, улыбаясь бездвижными каменными губами, ощутимо остро контрастируя с повисшей в воздухе неприязнью. — Мы здесь ради встречи с Гаапом и не доставим вам лишних проблем, — говорит Бокуто ровно, подражая холодному спокойствию Акааши в лучшие времена, внутренне борясь с желанием схватиться за оружие. Пытаясь затолкать накатывающую панику поглубже. В прошлый раз ничем хорошим это не кончилось — от одних мыслей уже заживший шрам на спине отзывается тянущим покалыванием. В этот раз не кончится и подавно. К тому же, они прошли столько километров не ради того, чтобы ввязываться в бессмысленную драку. Остриё копья медленно и недоверчиво опускается, светловолосый охранник одаряет Бокуто хмурым взглядом из-под сдвинутых бровей, раздражённо цыкает, будто вся эта ситуация доставляет ему жуткий дискомфорт. Пинает закованной в плотные тапки ступнёй невидимый камушек. — Вы идёте за мной и никуда не сворачиваете, — он стреляет агрессивным взглядом в сторону напряжённого Акааши и прерывисто взмахивает в воздухе свободной рукой, — и выруби свою дребедень, если не хочешь нарваться на неприятности. Парень поворачивается к ним спиной так, будто Бокуто и Акааши не представляют для него опасности, шагает под тень ближайшего дома, даже не оглядываясь, чтобы проверить, идут ли они следом. Его натянутая струной орхистая фигура почти сливается с окружающим пространством, лезущий в глаза песочный ветер только ухудшает ситуацию, и парням приходится тут же сдвинуться с места, чтобы не потерять её в тенях домов. Деревня отличается от той, что раскинулась в горах на севере, как небо и земля. Как жаркая рыжая пустыня и холодные снежные сугробы, если говорить точнее. Колючий песочный воздух тянется по узким улицам вдоль низких прямоугольных зданий с неприязненным шелестом, путает волосы, скребётся в закрытые двери немногочисленных домов сворой голодных собак. Деревня кажется неживой и будто бы высохшей, несмотря на столь близкое соседство озера, мозолит глаза одинаковой охристой гаммой, словно пытается окончательно слиться с засвеченной солнцем Хашварской пустыней. Только глаза попадающихся по пути статуй Ипоса блестят в сторону идущих неизменной зеленью, каменные губы улыбаются, раскинутые в две стороны руки словно выражают невысказанный вопрос. Бокуто знал, что поклоняющиеся двум разным божественным братьям куски некогда единого народа будут отличаться. Не знал, что настолько сильно. Воздух прокатывается по взмокшему от палящей жары телу искрами тревожной акаашиной магии, оседает на сухих губах металлической холодной пылью. Магия тычется в Бокуто незаданными вопросами и сомнениями, колется беспокойством в плотно стиснутых пальцах, отзывается мрачным отзвуком собственной неуверенности в затылке. Местный стражник ведёт их по дугообразной улочке молчаливо и напряжённо, будто преступников на расстрел, то и дело крутит в руке древком копья, что просвистывает в воздухе с неявной, но ощутимой угрозой. Тишина копится вокруг разгоняющимся на месте скоростным мотором, пропитывается тягучим, натянутым ожиданием. По тому, как прячутся в своих домах наблюдающие за ними из тёмных провалов окон местные жители, Бокуто понимает, что гости в этих краях не то чтобы частое явление. Он вообще сомневается в том, что даже жители ближайших к этому месту городов знают об истории ютящейся на краю света крошечной деревни. Узкая улица, обрамлённая по обе стороны стенами домов, выводит их на окраину, тянется ещё немного вдаль примятой дорожкой песка, что теряется в бесконечности шуршащей дюнами пустыни. — Пришли, — их невольный провожатый встаёт у границы деревни, будто не может ступить ни шагу дальше, оборачивается, втыкая деревянный конец копья в пологую горку песка. Его лицо выражает что-то между презрительным недовольством и нежеланным любопытством, глаза смотрят на Бокуто снизу вверх нечитаемо. — Вам прямо. Идите столько, сколько захотите, но лучше подальше от деревни. Не хотелось бы, чтобы ветер принёс нам неприятные запахи, если вы там помрёте. Вау, вот это гостеприимство. Бокуто уже почти не уверен в своём плане. Только почти. Он чувствует молчаливый взгляд Акааши сбоку кожей лица, его неспокойную, взволнованную магию. Кейджи всё ещё ничего у него не спрашивает, доверяя Котаро настолько сильно, что ему хочется драматично разрыдаться. Ещё ему хочется обнять Акааши всем собой, спрятать от враждебного мира и пообещать, что всё обязательно будет хорошо, но он не может. Песок под ногами примянается, мягкий и податливый, рассыпается в стороны, утягивает в себя, будто рыхлый снег. Он ощущается раскалённым даже под плотной подошвой, а, когда Бокуто неуклюже спотыкается, запутавшись в утопших по лодыжку ногах, песок жжёт ему услужливо подставленные ладони и засыпается в ботинки. Когда они отходят от деревни на приличное расстояние, расцепившие ладони для большей устойчивости, их окружает только рыжеватый простор пустыни и скрипуче плачущий ветер, что путается когтями в волосах и огибает вакуум магии Акааши едва заметными мутными дугами. Кейджи проводит рукой в воздухе, создавая перед лицом Котаро невидимый барьер, отталкивающий норовящий попасть в глаза и рот песок, ёжится, будто ему холодно. Будто солнце не припекает с высоты безоблачного бледного неба раскалённым диском. — Что дальше? — спрашивает он будто бы равнодушно, смотря на Котаро исподлобья и пытаясь сдуть со лба мешающую отросшую прядь. В его глазах дикими волками воют молчаливые вопросы. Бокуто на секунду кажется, что это похоже на романтический сюрприз: вроде раскиданных по квартире лепестков роз, шариков в форме сердца, аккуратного бантика большого подарка. Просто так. Без особого случая, без годовщины, без извинений. Только в этом случае не будет никакой шипучей радости, тёплый объятий и благодарных поцелуев. Кейджи вероятнее его проклянёт, если успеет. Бокуто думает, что если бы его жизнь была другой, и он познакомился с Акааши где-то в многолюдном неоновом Токио, он непременно влюбился бы в него снова. Он бы дарил ему столько подарков, что захламил ими чужую квартиру до потолка, и Кейджи пришлось бы переехать к нему. Нет. Лучше не так. Они бы сделали из холостятской конуры Бокуто подарочный склад, а сами жили у Кейджи. Они бы просыпались по утрам, улыбаясь друг другу влюблёнными глупыми улыбками, вместе пили сладкий кофе — Акааши несомненно бы выбрал чёрный и крепкий — вместе расходились по работам, а вечером ютились на мягком диване в обнимку за просмотром какого-нибудь глупого фильма. И не было бы никаких погонь, никакой инквизиции, никакого страха быть узнанным и пойманным. Если бы Бокуто был нормальным, а Акааши жил в Токио, они могли бы быть по-настоящему счастливы. Настоящий Кейджи смотрит на него взволнованно и выжидающе, хмурит брови, пока Котаро пытается достать себя за шкирку из своих же несбыточных мечтаний. Акааши спросил у него «что дальше». Бокуто и сам не очень-то в курсе, если честно. Он не продумывал план настолько детально. Его план — это и вовсе только кривая схема, набросанная впопыхах на библиотечной карте, только абстрактный концепт того, к чему хотелось бы стремиться. У него есть несколько заготовленных фраз, горстка реакций и крохотная кучка идей в случае провала — больше ничего. Котаро на самом деле не думал, что они действительно смогут досюда дойти. Да, он, определённо, в это верил. Но когда его планы кончались успехом? Почти никогда. Все их перемещения и стоянки и то продумывал Акааши, опираясь на ненадёжный каркас чужого плана, как на костыль. — Бокуто-сан, что нам делать? Зачем мы здесь? — терпение Акааши, кажется, постепенно истончается. Нахмуренные брови приобретают оттенок недовольства, торчащая во все стороны взволнованная магия колется жгучим холодом. Бокуто дарит ему обнадеживающую улыбку, пытается подарить спокойствие, которого не ощущает сам. Волнение ершится внутри вспухающим трясущимся комом, сворачивает внутренности в плотный, болезненный узел. Котаро теребит спутанные ветром волосы на затылке, оглядываясь по сторонам. Пустыня смотрит на него в ответ жаром далёких текучих дюн, равнодушная и бессмертная, воздух рябит над раскалённым песком, треща тишиной. Бокуто прикрывает глаза, чтобы собраться с духом, чтобы не видеть направленный на него выжидающий взгляд. Даёт себе секунду на то, чтобы передумать. Не поздно ли? — Гаап, я пришёл просить твоей помощи, — шепчет он на выдохе как заклинание, как молитву. Голос срывается на последнем слове, не справившись с волнением. Бокуто открывает глаза, но ничего не происходит. Акааши сбоку задумчиво хмурит брови и, кажется, не дышит. Пустыня тянет по ногам раскалённым ветром, засыпается песком в обувь, шелестит в тишине почти заинтересованно. Котаро набирает в грудь раскалённого сухого воздуха, чтобы повторить прочитанную в одной из книг реплику, но его прерывают насмешливым: — Я слышал, — откуда-то из-за спины. Они с Кейджи оборачиваются синхронно, выпучив глаза и рефлекторно напрягшись: Бокуто хватается за рукоять палаша, Акааши воинственно вскидывает искрящиеся магией руки. Из них получилась бы неплохая супергеройская команда, если так подумать. Если не вспоминать о том, что Котаро совершенно не умеет драться. До того пустое пространство пустыни встречает их внимательным взглядом неестественно-синих глаз и наклонённой к плечу головой. Длинные чёрные волосы стекают вдоль шеи и плеч нефтяным водопадом, бездвижные и тёмные, будто не отражают свет, четыре руки смотрят в разные стороны света, выглядящие немного дико на почти человеческом теле. Чужое божество возвышает над Бокуто на две головы, широкое в плечах и облачённое в свободный белый халат, словно подражает греческим мифам. Полные тёмные губы улыбаются. Бокуто, кажется, не может произнести ни слова. Акааши рядом с ним давится воздухом, хватаясь пальцами за вытянутую поперёк его торса руку Котаро и поднимая в воздух столп песочной пыли бесконтрольной магией. Гаап безучастно стряхивает с плеч попавший на него песок, ведёт ступнями, с заметным наслаждением прикрывая глаза. — Давно меня никто не звал, — говорит он на выдохе, глубоко дышит раскалённым воздухом и улыбается. Недвижные до этого волосы подхватывает колючий ветер и разбрасывает путанными чёрными венами по белой ткани. — О чем ты хочешь попросить меня? Котаро встречает направленный на него воодушевленный взгляд с всплывающим внутри трепетом и беспокойством. Всё его тело кажется ватным и неподвижным, испуганное и шокированное доносящейся от божества силой, не даёт ему произнести ни слова. — Бокуто-сан, что?.. — шепчет Кейджи на выдохе где-то сбоку, почти беззвучно, почти задыхаясь. Гаап делает в их сторону широкий шаг, тонет ступнёй в мягком песке и наклоняется к лицу Котаро почти вплотную, позволяя ему рассмотреть чужие черты вблизи. Синие глаза кажутся вырезанными из знакомого уже синего камня, глубокие и наблюдающие, отливающие в солнечном свете насмешливой бирюзой, смуглая кожа тянется вдоль скул едва заметными тёмными полосами. — Издалека же ты сюда добирался, — божество улыбается, растягивая губы в зубастой улыбке, выпрямляется обратно, сцепляя свои руки в два замка по бокам. — Ты ведь знаешь, что за любую просьбу нужно платить? — Я знаю, — упоминание платы приводит Бокуто в чувство, встряхивает его ледяным душем, прокатывается дрожью по всему телу, заставляя сдвинуться немного вперёд. — О, — тянет Гаап довольно, щурится от льющегося в глаза солнечного света, — это хорошо. Так чего же ты хочешь? Котаро оборачивается на Акааши, что замер солевым столбом немного позади, смотрит в неверяще и испуганно распахнутые глаза. Кейджи смотрит на него в ответ чем-то, похожим на зарождающееся понимание. Его растрёпанные, присыпанные песком волосы вьются на кончиках, щекоча лоб и виски. Бокуто знает, какие они мягкие. Если бы Акааши родился в Токио, Котаро мог бы перебирать его волосы часами, лёжа перед телевизором, он мог бы обнимать его спокойно и нежно, целовать чужие губы и влюблённо улыбаться по утрам. — Я прошу тебя отправить Акааши в мой родной мир, — Бокуто отворачивается к чужим спокойным синим глазам, не в силах встретить реакцию Акааши лицом к лицу. — Что ты предложишь мне взамен? — божество улыбается понятливо и лукаво, так, будто наперёд знает всё, что Котаро ему скажет. Ветер скользит по шее колючим песком, огибая выставленный перед лицом магический барьер, вздувает рубашку, проходясь щекотными влажными касаниями по рёбрам. Бокуто чувствует хватку пальцев Акааши на своей руке, что тянут его куда-то назад, чувствует искрящуюся волну чужой магии, давящую в спину. Он не думал над своим решением долго, если быть честным. Когда Котаро впервые увидел в книге легенду о двух братьях-божествах, имя одного из которых ему уже было знакомо, он всё решил. Хината рассказал ему немного — столько, сколько знал сам. Крупицы старой легенды, кусочек истории распада единого народа, парочку наводок о том, где можно найти нужную информацию. Бокуто побывал в старом затерянном храме посреди пустыни, прошёлся по городу, что некогда построил поклоняющийся двум божествам народ, видел величественные статуи неразлучных братьев. Гаап тогда показался ему пугающим и надменным, Ипос — весёлым и юным. На всех оставленных в книге изображениях они оба казались мальчишками. Бокуто нашёл старые легенды в запертом церковном хранилище с третьей попытки, просто перед сном захотев их прочитать. Это было почти просто. Проще, чем оставить Акааши одного на несколько дней. Проще, чем ложиться спать в пустом доме под шум Токио за окном, заставляя себя не думать о Кейджи. Из книг Бокуто узнал, что разделённые междоусобной войной братья были поделены между расколовшимся народом, будто бездушные военные трофеи: Ипос отправился со своими жрецами на север, Гаап остался на юге. В легендах было не так уж и много, особенно после войны, только краткая записка о том, как просить о помощи. И о том, что за всё нужно будет заплатить свою цену. Определение было расплывчатым и непонятным, ограниченным коротким «божества требуют взамен что-то равноценное», но Котаро этого хватило, чтобы сразу же всё понять. Чтобы сразу же всё решить. Гаап улыбается ему спокойно и выжидающе. Синева глаз блестит в солнечном свете изумрудной бирюзой. — Я могу предложить себя там. В Токио осталось моё тело, и если… — Бокуто-сан! — Акааши дёргает его за рукав так сильно, что Котаро невольно поворачивается, кренясь назад и почти падая. Он злится. Бокуто знал, что он будет злиться, и только поэтому ничего ему не рассказал. Но Акааши не сможет жить в этом мире спокойно, Псы Церкви достанут его где угодно, они уже несколько раз почти поймали его. В Японии ему будет лучше. Придётся привыкать к совершенно иному складу жизни, культуре, языку и всему прочему, но его хотя бы никто не будет пытаться убить. Не то чтобы Котаро продумывал всё настолько наперёд. Он просто хочет, чтобы Акааши жил. С ним или без него — это уже не так важно. Немного героически-драматично, ну и что? Бокуто всегда любил такие истории, почему бы самому не стать частью одной из них? Кейджи пихает его в грудь, отталкивая и злобно сверкая глазами. Хватает за ворот рубашки, притягивая к себе. Его прерывистое рассерженное дыхание щекочет Бокуто сухие губы, растянутые в тёплой улыбке, оседает горькой болью где-то в груди. Магия вихрится вокруг них, поднимая с земли комья песка, колет кожу холодными искрами — Котаро чувствует в ней кипящее в Акааши недовольство и обиду, чувствует его боль так же, как свою. Он понимает. Но так будет лучше. Так… — Так не пойдёт, — ровный голос Гаапа доносится до них будто сквозь вату, звучит тяжёлым металлическим звоном, шелестом осыпающегося песка. Бокуто поворачивает в его сторону голову, даже не пытаясь высвободиться из ослабевающей хватки Акааши, уходя от чужого пристального взгляда. Он просто не может сейчас его вынести. Что там ему сказали? — Ты не можешь платить за него, — божество складывает две руки на спине и две на груди, ведёт шеей в сторону Акааши. — Но это ведь моя просьба, — хмурится он недовольно, чувствуя себя ребёнком, которому запретили есть сладкое на обед. Что значит «не можешь»? — Я не стану перемещать его без его воли. А твой друг, кажется, не согласен с твоим решением, — голос Гаапа звучит наставительно, почти как лекция в университете. Почти как слова отчитывающегося за списывание учителя. Акааши шустро кивает ему в ответ, на что Гаап садится на горячий песок, вытягивая перед собой ноги и опираясь на руку позади. Смотрит снизу вверх с равнодушным величием, выглядя отчего-то невероятно юным. Сколько вообще живут божества? Бокуто переводит на всё ещё держащего его за воротник Акааши растерянный взгляд. Его план провалился. И даже не по одной из тех причин, что он себе воображал, когда его придумывал. У него закончились идеи. Кейджи смотрит на него укоризненно, и Котаро хочется зарыться в песок по шею, чтобы не чувствовать расползающегося по телу стыда и неловкости. Он пытался повести себя как самоотверженный герой, спасти Акааши и уныло существовать в этом мире в одиночестве. Всё сломалось. И что теперь делать? Кейджи смотрит на него несколько секунд, заставляя Котаро провариться в своём раскаянии до состояния готовности, а после отпускает с тяжёлым недовольным выдохом. Устало чешет глаза. Магия вокруг него остывает, сходит на нет, приводя в покой пространство вокруг. Только вездесущий ветерт шелестит раскалённым песком по лодыжкам. — Вы такой идиот, Бокуто-сан, я в шоке, — говорит Кейджи холодно и поднимает на Котаро осуждающий взгляд. — Как вы вообще могли?.. Да как?.. Что у вас в голове такое сложилось, что вы решили просто взять и… — Акааши возмущённо взмахивает руками, двигаясь с места на место, нарезая перед Котаро крохотные круги, — взять и сделать такую чушь?! Немыслимо, — он трёт щеки ладонями, не переставая рассерженно мерять шагами пространство пустыни, а Бокуто просто хочется сжаться в крохотный клубочек и тоскливо извиняюще пищать. Он смотрит на Кейджи большими виноватыми глазами, но это снова на нём не работает. — И не надо вот так смотреть. Нет, ну надо же было связаться с таким чучелом… — Кейджи, — подаёт голос Котаро, теребя край штанины и пытаясь не развалиться на части из-за чувства вины. Всё должно было быть не так, ну почему? — Ну что? — рявкает Акааши недовольно, и тут же успокаивается, сталкиваясь с Бокуто взглядами. Длинно, измождённо выдыхает. Он садится перед Котаро на корточки, запуская холодную после вспышки магии ладонь в его растрёпанные волосы и слабо улыбаясь. Пальцы приятно проходятся по коже головы, соскальзывают на висок и щёку, проходятся длинной дугой вдоль подбородка. — Ничего страшного. Вы можете вернуться домой без меня, — говорит Акааши шёпотом, прислоняя свой горячий от палящего солнца лоб к чужому. Давит вскинувшемуся было Котаро на плечи холодными ладонями, заставляя сидеть на месте. — Но вы на это не согласитесь, я тоже, поэтому ещё мы можем, например, и дальше путешествовать, убегая от полоумных религиозных дедов, как кролики от гончих. Этот вариант не нравится мне, но ничего страшного. Котаро притягивает его к себе в обьятия, усаживая на скрещённые ноги, тычется влажными глазами и носом в мягкие волосы, вдыхая запах песка и пыли, гладит по расслабленной спине ладонями. Он очень хочет малодушно разреветься и почти готов согласиться на предложение Кейджи, когда со стороны доносится вежливое покашливание и совсем не вежливый смех. Они оба дёргаются, поворачиваясь на звук, совсем забывшие о том, что не одни здесь. Гаап смотрит на них ехидно, уложив подбородок на ладонь передней руки и откровенно пялясь. Его, кажется, вся эта ситуация забавляет. — У меня тоже есть предложения, может быть, хотите послушать? — он склоняет голову на бок, лукаво улыбаясь, очень похожий на статую своего брата из заброшенного храма. Бокуто внезапно, с острой осколочной ясностью понимает, что это божество очень сильно напоминает ему Куроо. Своими движениями, выражениями лица и интонациями. Совпадение ли это? Акааши поднимается первым, помогает встать Бокуто, вытянув его за руку из кучи песка, в которую он свалился, слегка довольно смеётся над ним, пытающимся высыпать песок из штанов. Котаро целует его в висок, стараясь не улыбаться, очень заинтригованный репликой божества. Вся живущая в нём последние несколько месяцев паника одномоментно сходит на нет, уступая место какому-то слабому спокойствию: его план провалился, он не смог спасти Акааши самым лучшим, по его мнению, способом, но это ничего, потому что он всё ещё рядом и всё ещё готов его защищать. — Я хочу поговорить с тобой, юный колдун, — Гаап изящно поднимается с песка, оттолкнувшись задней рукой и отряхивая полы халата от рыжей пыли. Солнце скатывается вбок, клоня день к вечеру, ложится на его лицо косыми мягкими лучами. Он смотрит на Акааши приглашающе, будто зовёт на ужин, смотрит со спокойным, лукавым ожиданием. Бокуто пожимает плечами в ответ на вопросительно вскинутые брови Кейджи, смотрит на божество недоверчиво. Он видит, как беззвучно движутся тёмные губы, когда Акааши подходит, неожиданно очень маленький рядом с чужим высоким телом, видит, как движутся губы Акааши, который что-то ему отвечает. Бокуто не слышит, что они говорят. Тревога поднимается в груди колючей липучей волной, застывая под рёбрами. Гаап бросает на него короткий взгляд, косо улыбаясь, чему-то уверенно кивает. Его лицо внезапно становится серьёзней, будто бы даже старше, проступают чернотой полосы на щеках. Он кивает Акааши ещё раз, делая два шага назад. Бокуто ничего не понимает. Он пытается подойти поближе, но Кейджи оборачивается к нему и останавливающе вскидывает руку. Мягко, тепло улыбается. Что-то говорит, но Котаро всё ещё не может услышать его слов. Внезапно всё приходит в движение. Воздух будто становится плотнее, гуще, вибрирует ударенным колоколом в часовне, ветер, наоборот, замирает, останавливается на незаконченном дуновении, подхватив собой крупицы песочной пыли. Гаап протягивает к Акааши боковые руки, укладывая оставшиеся на плечи, смотрит пылающей синей бездной, Акааши протягивает к нему свои. Магия трещит в воздухе, будто назойливая лесная птица, закручивается вокруг Кейджи плотным песчанным маревом. На какое-то мгновение всё вокруг застывает, неподвижное и безмолвное, будто залитое эпоксидной смолой, будто поставленный на паузу фильм. В этой пугающей давящей тишине Бокуто ловит спокойный взгляд Кейджи, не в силах пошевелиться. Акааши ему улыбается. Так, как улыбался этим утром, когда сказал, что доверяет ему. Как в тот раз, когда Бокуто сказал, что доверяет ему тоже. — Какова была его цена? — спрашивает Котаро потерянно, не слыша свой собственный голос, когда Акааши исчезает во вскинувшейся песчанной дымке. Песок осыпается в пространстве между ним и Гаапом искрящейся золотой пылью. Котаро, наконец, выдыхает. Он и не думал, что задерживал дыхание так долго, не думал, что может вот так просто Акааши отпустить. Даже не мог представить, что после того, как его план провалился, это может произойти. События будто не успевают отложиться в его кратковременной памяти, слишком резкие и слишком яркие, цепляются острыми крючками за черепную коробку, пытаясь уложиться по полочкам. Бокуто падает на раскалённый песок, потому что ноги внезапно отказываются его держать, вплетает пальцы в топоршащиеся волосы, улыбается болезненно и дико. Он больше никогда Акааши не увидит. Не сможет обнять его, не сможет коснуться мягкой кожи, не сможет его поцеловать. О чём они говорили? Что он попросил и на что согласился взамен? Почему он исчез? — Это не важно. У тебя какая просьба? — спрашивает Гаап ровно, и его спокойный дружелюбный голос звучит в ушах перекатами песчаных дюн. Звучит рокотом невидимых волн, шумом далёкого космоса, обгладывающей сердце пустотой. — У меня? — Котаро смотрит в блестящие сапфирами внимательные глаза и недоумённо вскидывает брови. Он никак не может вникнуть в вопрос. У него была просьба, но её отклонили, а теперь Акааши пропал, и он больше никогда не увидит его снова. Они даже не попрощались. Котаро даже не успел сказать ему, что любит его. — Да, — божество улыбается ему мягко и как-то по-отечески, теперь больше похожее на отца Куроо, чем на него самого, сцепляет руки в два странно выглядящих замка по бокам. — Я исполнил просьбу твоего друга. Неужели ты ничего не хочешь? — Я… — Бокуто теряется. Смотрит на свои трясущиеся на коленях пальцы, что расплываются перед глазами щиплющей мутью. Он же уже просил. Его просьбу не приняли. Что теперь от него?.. Котаро вскидывает голову так резко, что у него хрустит шея. — Я могу вернуться домой? — голос срывается, когда Котаро замечает весёлый блеск в чужих глазах, путается в своих ногах, поднимаясь с песка и шепча на выдохе рваное. — Я могу отправиться к Кейджи? Гаап молчит, тянет задумчивую улыбку, смотрит лукаво. Он в этот момент так похож на Тецуро, что от этого пробирает до дрожи. — Если попросишь, — голос звучит ласковой прощальной песней, шелестом затухающего костра, стрёкотом улетающих цикад. — И какова цена? Божество улыбается ему, наклоняя голову в сторону. Обводит задумчивым взглядом бесконечное полотно сухого ржавого песка вокруг, что колючий ветер завихряет в крошечные спирали. — Этот мир. — Что? Не понимаю, — Бокуто цепляется пальцами за низ пыльной рубашки, кусает сухие губы до крови. — За возвращение в тот мир я заберу у тебя этот. Неплохой обмен, разве нет? Вполне справедливо. Божество улыбается ему снова, смотрит внимательно и играюче. И Бокуто наконец понимает. Он улыбается божеству в ответ. Всё было так просто. Что же отдал Акааши за свою просьбу? Надо будет у него спросить. — Ты согласен? — голос Гаапа звучит гулом тяжёлого металлического гонга, перешептыванием колокольчиков, что вешают у двери в магазин, шелестом быстрой горной реки. Котаро вспоминает слова Хинаты о том, что божества никогда не просят взамен ничего такого, что ты не мог бы отдать. «Это не сделка с Дьяволом», — подумал тогда Бокуто и усмехнулся. Он прикрывает на мгновение глаза, воспроизводя в голове маленький фильм с улыбающимся Акааши в главной роли, вдыхает раскалённый воздух Хашварской пустыни, что где-то далеко хранит в себе останки старого города. Ветер треплет его отросшие спутанные волосы, путая их ещё сильнее, безмолвно прощается. Бокуто смотрит в отливающие холодной бирюзой синие глаза напротив и говорит, почти задыхаясь. — Я согласен.