в фортепиано не все клавиши черные

Ночь выдалась неспокойной, как и всегда. Были глупые и размытые обрывки сна, которые утекали из сознания после пробуждения. Просыпался Феликс много раз и под конец уже не мог заснуть. Теплые лучи заливали комнату, совсем раннее утро. Было тихо, лишь слышно заливистое пение птиц. Тишина была непривычной. Ли впервые лежал и просто смотрел в потолок в тишине. Чжиын ещё не проснулась, а будить ее совсем не хотелось. Мысли снова потоком шли туда-сюда, тяжело было ухватиться за любую, ведь на смену ей сразу придет другая. Какие-то смазанные образы крутились в голове, мелькали тут и там, не давая думать о чем-то одном. Многие люди проносились в голове, за чей-то образ зацепиться было невозможно. Кроме трёх. Первым был естественно Джисон. Он представлялся таким же солнечным и ярким, каким и был в жизни. Его мягкая улыбка дарила спокойствие, от нее Феликс сам нелепо улыбался. Вторым был Чанбин. Сначала был каким-то хмурым, пугающим, но потом воображению предстала картина, где Со играет на фортепиано. Так изящно и красиво, руками касается клавиш, и льется такая красивая и звучная мелодия, что голова кружилась от одного только представления. Ли расплылся в улыбке. И последний образ. Его старый друг. Образ встал перед глазами, но лицо было размытым и неясным, из памяти стирался его голос, внешность. Феликс помнил лишь его длинные черные волосы. Даже имя ускользало, но вертелось на языке, как будто вот-вот и Феликс сможет все вспомнить, но не удавалось. В голове все вдруг стало темным, мрачным. Старый друг не вызывал плохих эмоций, он был замечательным, но почему-то его резкая пропажа из жизни Ли окрасила все воспоминания густой, тягучей и липкой смолой. Неприятно было вспоминать те моменты, когда Феликс впервые узнал об уезде друга. Тот не сказал ни слова, как-то улыбнулся печально и исчез. Непонятно, навсегда ли или нет. Им было по 13. А Феликсу уже 18. Прошло пять лет, но воспоминания, как ветхий дом после дикого шторма, который обваливается и оставляет после себя лишь мелкие щепки. А ведь в этом доме были жильцы, которые будут скучать, но утерянное не вернуть, так же как и те воспоминания. Какая-то нота меланхолии и печали прикрепилась к образу этого человека и не отпускала. До сих пор Феликс задумывался: а было ли это все из-за него? Может это он что-то не так сделал? Такие вечные вопросы, как заедающая пластинка, раздражали дико, но отвечать на них не хотелось. Прямо сейчас хотелось раствориться в воспоминаниях. Хотелось вспомнить все радостные моменты, ещё когда он был рядом. Хотелось вернуться в то время, когда Джисон пытался выглядеть старше, пытался кататься на скейте, курил в тайне от родителей (они, конечно, потом узнали об этом), в общем, пытался выжать свой подростковый максимализм досуха, чтобы потом нигде не шевелилось спонтанное желание сделать то, чего он не смог сделать подростком. А Феликс был рядом. Наблюдал, иногда и участвовал в затеях своего друга, но курить не рисковал. Цитата: «куртка потом вся пропахнет, и родители узнают, отойди от меня, курила недоделанный», которую Хан будет вспоминать ещё долго, просто ради веселья или ради того, чтобы окунуться в ностальгию, от которой невесело тянет где-то внизу живота, а небольшие слезинки скапливаются в уголках глаз, ведь это была их юность. Конечно, сейчас они тоже ещё молоды, но почему-то именно подростковые воспоминания, где сначала они были втроём, а потом уже остались лишь два наивных подростка, которые ищут смысл в своем существовании и пытаются найти что-то философское в том, где его и отродясь не было, отзывались в сердце большей теплотой, чем воспоминания, ждущие их впереди. Бессмысленные размышления не дадут чего-то полезного с раннего утра, поэтому рыться в старых воспоминаниях не хотелось. В них просто хотелось остаться навсегда, не выныривать снова в такое серое настоящее, которое с приходом Чанбина начало окрашиваться яркими цветами. Но это не совсем спасало, те воспоминания роднее, чем жизнь сейчас. Так жить, возможно, нельзя. Ведь в прошлом уже ничего не изменить, можно лишь в сотый раз перебирать все свои ошибки и сгорать со стыда. Прошлое — не настоящее, как бы банально это не звучало. И Ли правда хочет жить моментом, пробовать все, что ему охото, но страх ограничивает его, не даёт почувствовать свободу. Проще жить в прошлом, ведь там уже не страшно. Там уже знаешь все, что произойдет дальше, а неизвестность пугает. Думать о таких темах давалось тяжело сейчас, поэтому Ли отложил эти мысли, точно не зная, вернётся ли он когда-нибудь к ним. На часах лишь шесть. Совсем тихонько, на цыпочках, Ли вышел из спальни, спустился по винтовой лестнице, едва скрипя половицами. Все так же осторожно дошел до красивой кухни и налил стакан воды. Феликс слышал где-то, что стакан воды с утра помогает проснуться и вообще полезен для здоровья, но это не особо его цепляло. Со скучающим видом он уставился в широкое окно напротив, где люди, совсем редко, сновали по улице. Вдруг сердце замерло, стакан выпал из рук, а возбуждённый мозг стал работать в два раза усилинее. Ли отказывался верить своим глазам. Этого просто не может быть. Глупое совпадение. Никак иначе. Но что-то в голове горело сигналом, что это именно он. Что черная макушка, блеснувшая в окне, принадлежала именно ему. Осколки, тоскливо валявшиеся на полу, сейчас были самым последним, что волновало Феликса. Он наскоро обулся, еле как натянул куртку и выбежал на улицу лишь с единственной мыслью.

Главное успеть.

Ли распахнул входную дверь, оглянулся по сторонам и увидел его. Ноги сами побежали к нему. Сердце бешано колотилось, дыхание сбивалось, но это сейчас было неважным. — Подожди, стой! Парень оглянулся. Пару минут он стоял в непонимании, пытаясь понять ситуацию, и вдруг глаза его резко расширились от удивления. И теперь посреди улицы стояли два подростка в полном ступоре, не знающие, что говорить. Молчание как-то затягивалось, но никто не обронил и пары слов. Было очень неловко, промелькнула даже мысль, что Ли ошибся, но глаза напротив были абсолютно такими же, как и тогда. И родинка под глазом была такой же, и все те же шелковые черные волосы остались неизменными. Непонятное чувство лёгкой радости слегка вскружило голову. Улыбка потихоньку расцветала на лице, а мелкие слезинки скапливались и хрупкими каплями стекали по лицу. — Ты помнишь меня? Я Ли Феликс, — пар исходил изо рта, а губы подрагивали от холода ранним утром. Да и сам Ли подрагивал. То ли от радости встречи, то ли от холода. — Помню. Я тебя помню, Ёнбок. И они оба все вспомнили. Воспоминания с новой силой ударили в русую макушку, заставив все вспомнить. Хван Хёнджин, вот кто стоял перед Феликсом сейчас, в это морозное утро. Именно Хван Хёнджин был старым другом Феликса. В голове как будто появилась деталь, которой не хватало такое долгое время. Слезы вдруг начали градом скатываться по красным от холода щекам. Небольшой снег летел, оседая на длинных и мокрых ресничках, которые подрагивали от слез. Именно морозное утро стало днём воссоединения двух старых друзей. От нахлынувших чувств они бросились друг другу в объятия. Столько лет утекло куда-то вдаль, столько возможностей ушло от них. Два рыдающих друг другу в плечо подростков сейчас стояли посреди улицы, а снег, как белые мухи, кружился в утреннем танце. И было ощущение того, что что-то новое начинается в жизни. Как будто эти белые мухи являются предвестниками белых клавиш в фортепиано жизни.

***

— Почему ты рассказал мне, но не можешь рассказать ему? До боли простой вопрос заставил Феликса задуматься. Он чуть склонил голову, пытаясь обдумать этот вопрос. — Я не знаю, правда не знаю, Джини. Я не задумывался над этим. Возможно, я знаю тебя намного дольше, чем Чанбина? — Ли вертел кружку с чаем в руках. — Но ведь он помог тебе, не так ли? Знаешь, я думаю, он хороший парень. Пусть и очень настырный и упертый, но правда хороший. Что о нем думает…— Хёнджин как-то замялся, не спеша продолжить фразу. Он помолчал пару мгновений, глубоко вдохнул и продолжил. — Джисон? — Он так же считает, — и Феликс тоже притих. Тяжёлые моменты того давнего расставания друзей обрушились лавиной воспоминаний. " — Ты мне больше не друг, понятно тебе? Никогда больше не возвращайся! — громкое отчаяние наполнило комнату, разрезало воздух и заставляло Ли сжаться. Джисон впервые выглядел настолько разбитым и злым. Все чувства в нем совсем перемешались и перепутались. Почему он злится? Почему сейчас кричит на Хвана, который сам выглядит не лучше, но сидит молча, не решаясь поднять взгляда? А ведь Хану было необходимо сейчас то самое привычное спокойствие и лёгкая озорность в глазах Хёнджина. Джисон не понимает, почему ведёт себя так. Непринятие решения своего друга заставило весь тот самоконтроль Хана, который он строил внутри себя так долго и упорно, разбиться на маленькие осколки, в отражении которых сейчас блестит отнюдь не солнце и не радостные теплые лучи света, а яркая неконтролируемая молния. — Прости. Прости меня, Хан-и, — взгляд все так же упорно смотрит в пол. Должен ли Хван извиняться за свое решение? Должно ли ему быть стыдно настолько сильно, что слезы вины жгут неприятно глаза, и ком стоит в горле? — Почему ты извиняешься, Хёнджин? — громкий голос вдруг дрогнул и совсем стих. Слезы предательски скатились по щекам, обнажая душу Джисона сейчас. Ему стыдно, стыдно за все это, но он не может извиниться. Он не хочет извиняться. Юношеская душа кричит в нем и надрывается в согласии со всеми истериками. Ведь не должно быть такого, что друзья исчезают навсегда в жизни?

Не должно быть?..

Хан вдруг подрывается с места и громко хлопает дверью, выходя из комнаты. Выходя, он прекрасно знает, что больше сюда никогда не зайдет. Сердце неприятно щемит от того, что это последний раз, когда он видит своего друга. Друга ли? Или кого-то большего? Чувства неприятным ураганом метались внутри, заставляли вернуться, но Хан слишком гордый. Он не вернётся туда. — Прости, Феликс, прости, что все так вышло, — Хёнджин пытается улыбнуться, но улыбка выходит до смешного кривой и ненастоящей. И этого сердце разрывается ещё больше. Они больше никогда не увидятся.

Никогда"

От неприятных воспоминаний Ли снова сьежился на стуле. Такие воспоминания никогда не приносили чего-то хорошего и теплого. Они приносили скорее какой-то дикий холод, от которого мурашки бегают по спине. Хван сейчас сидел расстроенный. Он успел пожалеть тогда сто раз о своем решении, но все же в глубине души таилось мнение о том, что все было сделано правильно. Прошло пять лет. Пять лет с того момента как он вырвал из своей груди частицу того, что приносило ему радость и счастье. Он вырвал из своего сердца место, которое занимали его единственные друзья ради мечты. Стоило ли это того? Стоило ли этого того, если Хёнджин все равно вернулся обратно практически ни с чем? Было обидно от этого, но он тосковал по друзьям. Лучшего решения, как вернуться на родину, он не смог придумать. Редкие слезы ударились о белый стол, оставаясь на нем мелкими каплями, совсем ничтожными и маленькими. Вдруг руки обвили его шею, прижимая к груди. И только сейчас Хван позволил себе спустить рычаг контроля и расплакаться. Он беззвучно трясся в чужих руках, хватаясь руками за кофту Феликса, шмыгал носом и оставлял на кофте следы слез. Почему-то сейчас, в таких нежных и родных объятиях друга, он чувствовал себя беззащитным мальчиком. Тем самым тринадцатилетним мальчиком, которому так не хватало этих объятий. Ему не хватало своих друзей. Но сможет ли он все вернуть? Этот вопрос на долгое время придется отложить на дальнюю полку своих бесконечных мыслей, которую он, возможно, никогда не разберет.

***

Прошло уже пару часов с ухода Хвана. Опустошение наполняло не только Феликса, но и весь дом. Как будто даже картины на стене склонили головы в печали. Стены комнаты выглядят серыми. Яркие львята на обоях выглядят тусклыми и безжизненными. На такое состояние Ли Чжиын лишь качает головой, но не упрекает. Помочь она ничем не может, здесь Феликс должен разобраться сам. Его мучила неизвестность. Он понятия не имел, как Джисон отреагирует на вернувшегося Хёнджина. Пусть неожиданная встреча была полна радости, все же на сердце лежал тяжёлый груз. Не хотелось быть связующим звеном между друзьями. И сейчас глупая мысль перебивала все другие, назойливо так и противно стучала в голове, чтобы на нее обратили внимание, но за эту мысль не хотелось цепляться. «А хочу ли я восстановить дружбу?» Так звучала мысль. Здесь сомнений не должно быть, но почему-то Феликс сомневался. Сейчас ему необходим отдых и хоть какое-то отвлечение, поэтому рука было потянулась к телефону, чтобы написать Чанбину, но вдруг резкий звонок нарушил все планы. На экране неприятной надписью горело «Мама». — Слушаю. — Ты где? Почему ушел из дома? Разве я тебе разрешала? — тот самый тон, который Ли ненавидел всей душой. Отвечать перехотелось. — Я должен спрашивать у тебя разрешения? На конце провода повисло молчание. — Да как ты смеешь снова мне перечить? Я тебя родила, воспитала... — Ты не воспитывала меня, — Ли резко прервал женщину. Миссис Ли никогда не ухаживала за сыном. Пропадала на работе, часто пила, все воспитание скидывая на свою сестру. Это все въелось в память яркими воспоминаниями, что Феликс уже не сможет забыть их. — Закрой рот, я не спрашивала тебя. Чтобы через 20 минут был дома. Не успеешь, я тебе так въебу, никогда не забудешь, — голос больше напоминал шипение змеи. Ли передёрнуло от этого. — Я не поеду домой. Что мне делать дома? Снова смотреть как ты напиваешься, а потом терпеть твои унижения? Или смотреть на то, как отец тебя бьёт? Иди на хуй, — и Феликс сбросил трубку. Домой он больше никогда не придет. Теперь для него путь туда навсегда отрезан. И Ли мог быть уверен в своем решении, и оно не причиняло ему боль, лишь оставило неприятную пустоту в сердце, но когда ему пришло одинокое «не возвращайся домой, у тебя его больше нет» от матери, вдруг его выдержка сгорела дотла, как деревянный дом, оставляя после себя лишь пепел. От этого сообщения вдруг сердце сжалось, а истерика снова подкатила. Теперь у него нет дома. Есть лишь неприятные ассоциации со словом «дом», которые никогда не исчезнут. И неприятная тоска сковала его, заставляя усомниться в своем решении. Почему вдруг Феликса это так задело, что тяжёлая, как будто свинцовая, тоска легла на сердце, хотя дома его никто не ценил? Он и сам не понимал. Но остаётся лишь верить, что все это подтолкнет Ли к правильному решению. *** — Я не могу, Джисон, я не могу! — руки в отчаянном жесте обхватывают голову. Руки дико дрожат, а дышать становится тяжелее. Снова страшная тревога сковывает, пронзая на живое. Становится уже непонятным, от чего именно страшно, но успокоить паническую атаку сейчас кажется ещё труднее, чем вчера или позавчера. Страх как будто окутывает со спины, постепенно переходя к грудной клетке. Забирается в самое сердце, сжимает его в тисках, а неприятным шепотом прямо в ухо заставляет дрожать ещё сильнее. По спине проходит табун холодных и неприятных мурашек. Хан лишь молчит. Он тоже не в духе. Он не знает, как реагировать на новость, что от Феликса отреклись родители. Было облегчение, что эти монстры не доведут Ли до самого порога его выдержки и больше не тронут его, но сейчас, смотря, как друг сжимается в комочек и подавляет судорожные всхлипы, он понятия не имеет, что говорить. Он не имеет понятия, что чувствует Феликс и это самое неприятное. Сейчас Джисон лишь может русую макушку уложить на колени, аккуратно перебирать его волосы и в нежных движениях попытаться передать все сочувствие, которое у него есть. Приведет ли это все к желанному счастью, которое Ли так страстно мечтает понять и прочувствовать? Приведет ли все это к чему-то хорошему?