Кинцуги

Лера перемахивает через забор, приземляется по ту сторону — и тут же на по колено утопает в снегу. Лера думает: «Если срезать здесь, получится сэкономить минут пять». Если она придёт вовремя, Разумовский не успеет изойтись ядом в личке, а Волков с меньшей вероятностью начнёт тренировку с протирания ею матов. На пешеходном удачно горит зелёный, и Лера перебегает дорогу в оставшиеся десять секунд, чудом уворачиваясь от плевавшей на правила заниженной девятки, думает: «Вот же мудак». Думает: «Я хочу умереть». Думает, как будто вспоминает, что надо купить хлеб на обратной дороге. Замирает, прислушиваясь к себе, касается этой мысли, как будто снимает заигравшегося ребёнка с окна десятого этажа — аккуратно и тихо, чтобы не напугать. «Я хочу умереть», да? Лера плюёт на Разумовского с его издёвками, на Волкова с его армейской дисциплиной и идёт к ближайшему ларьку за сигаретами. Садится этом же дворе, закуривает. Катает на языке: — Я хочу умереть. Слова ложатся неправильно, звучат несерьёзно, как подхваченное всем потоком нытьё одногруппника на лекции, и это обнадёживает. Никакого желания просить машину развернуться и сбить её, на этот раз нормально, нет. И всё же. И всё же Лере немножко страшно. Слова впервые пришли так естественно, не на границе сна и яви или в агонии первых дней без обезболивающего. Они удобно устроились в её онемевшей от спартанских условий и социальной депривации грудине, нашли себе путь в её голову через сотни «нет». Нет, Лера, ты не можешь пойти поспать, надо доучить. Нет, это не начальство бесит, это ты не можешь держать себя в руках. Нет, это не скользкая от дождя крыша, это ты продолжаешь витать в облаках. «Нет, Лера, ты не хочешь…» — отдохнуть, вареников, веточку сирени — лёгким движением руки превратилось в «не хочешь быть», и Лере хочется хлопнуть себя по лбу за то, что подумала, будто она особенная. Что все эти рефераты старичку-преподу БЖД об опасности переутомления, все лекции куратора после очередного упавшего в обморок студента и советы подружкам — не про неё. Чудо, что после месяцев апатии наружу выбралось какое-никакое, а «хочу», и Лера тихонько улыбается этому открытию. Пальцы мёрзнут, сигареты горчат и скребут горло — отвыкла совсем, — но туман в голове рассеивается, и это главное. «Я хочу умереть» размывается, нехотя уступает место простым и понятным «я хочу выспаться», «я хочу обнять Иру» и «я хочу то молочко для тела с запахом сакуры». Вторая сигарета идёт лучше; Лера нехотя поднимается с насиженной лавочки, поправляет спортивную сумку, прячет одну руку в карман. И всё же: «Я хочу умереть». От осознания позвоночник прошибает дрожью, так, что Лера не сразу различает вибрацию телефона. Она так никуда и не ушла, залипла на асфальт под ногами, потеряла счёт времени — и сейчас ожидаемо за это получит. [18:11] Все в порядке? Ого. Элегантность, с которой Лера меняет местами телефон и сумку, умудряясь не прожечь при этом куртку сигаретой, остаётся без свидетелей. Ну и как на это ответить? «Дорогой работодатель, я прекрасно помню, что вы пообещали, если что, убить меня лично, но, кажется, я решила взять всё в свои руки»? Лера присаживается на корточки, затягивается глубже. «Я немножко не очень себя чувствую, примерно с самого начала нашего контракта»? Как будто им есть дело до её состояния. [18:12] Тебе плохо? Не вставай, Олег тебя сейчас подберёт. Тут, кажется, нет камер, но Разумовский не был бы собой, если бы не влез ей даже под кожу. нетспасибоявпорядкесейчасбудуизвинитечтозадержалась Лера поднимается, тушит прогоревшую до фильтра сигарету о подошву, потрошит плёнку от пачки в кармане. Мысленно гладит себя по голове, обещает: «Прорвёмся». Куда она денется.