подари мне море

Кейске провёл половину ночи в цветущем саду. Пытался привести в порядок свои мысли, проанализировать слова Казуторы и придумать, как же всё исправить. Да, это была самая обычная ссора, ведь часто пары ссорятся, да? — думал он, почему-то ощущая в душе, что в этом месте так не принято. В семье Чифую так не принято. Оттого он и сходил с ума, прекрасно понимая, как он не вписывается во всё это спокойное, светское, дорогое и гармоничное. Мацуно не находил себе места, стоило ему только захлопнуть перед Кейске дверь. Его трясло из-за адреналина и покачивало из стороны в сторону, от того он пытался ухватиться то за стены, то за кровать, то за себя самого же и попросту не упасть на разбитую посуду. Никогда ранее он не психовал и не выставлял никого из своей комнаты. Он знал наверняка, что если бы этого не сделал, то ему было бы ещё больнее. Больнее смотреть на то, как Кейске злится из-за него, как пытается совладать со своими эмоциями и в итоге, не сдерживается и рушит их. Поговорить бы нормально, — вертелось в мыслях Чифую, пока он убирал осколки любимых кружек. Как-то раз бабушка сказала ему, что разбитая посуда — на счастье. И он будет надеяться, что бабушка его не обманула. Мацуно не понимал, почему Баджи вспылил, однако был уверен, что причина точно была весомая. Какой бы она не была, он всё равно сможет его простить и принять. В тени винограда, на расстеленном криво пледе, лежал Кейске и смотрел на небо. Облака собирались в кучку на протяжении получаса. И от ранее чистого неба не осталось и следа. Баджи слышал по прогнозу погоды за ужином, что будут грозы и ливни. Летние дни всегда были его самыми любимыми — света и тепла всегда достаточно. Даже ночи были тёплые и светлые. Чуть за полночь стало холодать и поднялся сильный ветер, колыхая виноградные лозы и поднимая высоко пыль, взлохмачивая распущенные волосы. Кейске поднялся, отнёс в дом плед и, развернувшись в противоположную сторону, направился к морю. Словно какое-то чувство подсказывало ему, что там он сможет найти все ответы. Ноги привели его на пляж, что был недалеко от усадьбы, где они однажды с Мацуно выпивали вино и рассматривали бездну моря. Кейске снял одежду, аккуратно сложив её на небольшом камне, и спустился к воде. Тело сразу же покрылось мурашками от сильного ветра и брызг бушующих волн. Ему казалось, что он ни за что не простит себя, если не поплавает в шторм. Зайдя по пояс, он пытался всмотреться вдаль, где скоро-наскоро должен быть рассвет, но из-за плотных туч он видел только густой туман и черноту, что от чего-то манили его и он ступал всё дальше. Волны захлёстывали его с головой, отчего он, то и дело, глотал воду, глаза щипало из-за соли, а стараться удержать равновесие — было сложно, его бросало из стороны в сторону. Кейске нырнул, попробовав проплыть немного дальше, но его выбило волнами практически к самому берегу. Словно море давало ему ещё шанс на исправление и ругало его за необдуманное плавание. Ощущение, что тебя поглощает стихия и ты совсем медленно и тихо с ней сливаешься — стоили того, чтобы попробовать поплавать в шторм. Вода словно выбила всю дурость из его головы и Баджи вдруг вспомнил краснющие глаза Мацуно и его дрожащие коленки. Вспомнил, как много раз он делал людям больно. Под шум воды и грохот грома вспоминал о всяких законах бумеранга и очень надеялся, что ему всё, что должно было вернуться плохое — уже вернулось. Сколько он разбил сердец, лиц, надежд и даже — жизней? Он и не сосчитает. Кейске был уверен, что его уже давно все простили и даже забыли. Однако самое сложное — это простить самого себя, ведь так? Баджи молился всем, кого только мог вспомнить и надеялся, что все эти законы бумеранга полная чушь. Потому что он хотел быть счастливым, закончить, наконец, путь страданий и вечного абьюза и начать жить в счастье с ним, с собой, с семьёй. Убить в себе того глупого, разрушающего всех и вся Кейске, и исправиться. Кейске лежал прямо так, как его и выплюнуло море — на холодном песке, с дрожащими губами, запутанными волосами, резью в глазах и солёным вкусом в горле и его, то и дело, обдавали холодные волны вбок, всё больше и больше смещая подальше от воды. За эти недолгие минуты он попытаться простить себя за всё, что он однажды сломал или разрушил. Баджи представил, какого это — когда ты лишаешься самого дорогого, что у тебя есть или когда кто-то это у тебя отнимает. И ему стало страшно и тошно от себя же. Кейске застал ливень. Самый сильный, что он помнил за эти два с лишним месяца. Море волновалось и шумело, тучи сгущались в более чёрные пятнышки, а рассветное солнце, которое должно уже было радовать восходом, так и не вышло. Зато вышло другое. Мацуно провёл ночь, как на иголках, и когда не смог заснуть один — в грозу ему всегда особенно одиноко и грустно — он пришёл в комнату к Кейске. Однако там его не застал. Увидел брошенный небрежно плед в прихожей и испугался. Сердце Чифую бешено колотилось из-за страха того, что Кейске не дома. Грозы в деревушке всегда были сильными, штормы опасными, а дожди долгими и холодными. Мацуно выбежал на веранду, пробежался по саду в поисках Баджи и не найдя его, хотел уже бежать в бабушке с дедушкой. Однако отчего-то он отправился совсем в другую сторону — на пляж. Чифую чувствовал, что он был там. Оббежал несколько пляжей, что были недалеко от усадьбы и испугался, когда не нашёл его. Последний пляж — тот, где они сидели в самый первый вечер и пили вино. Была темнота из-за всех этих грозовых туч, но вдали виднелся он. Сидел прямо на холодном и мокром песке, его обдавали волны практически с головой, вещи были разбросаны ветром по пляжу и Мацуно было даже страшно представить, о чём он мог размышлять. Восстановив дыхание, Мацуно подобрал раскиданную по пляжу одежду и постарался как можно скорее добежать до него. Ноги путались в песке, отчего он, то и дело, спотыкался, практически падая носом в песок, его рубашку раздувало словно воздушный шар, а странное и волнительное чувство сдавливало его горло, образуя горький и неприятный комок. Добежав до Кейске, обнял его с разбегу — забегая совсем немного в воду прямо в одежде и обуви — стиснул его ледяное и мокрое тело и громко крикнул о том, какой он дурак. Чифую обнимал его, крепко сжимая своими крохотными подрагивающими руками, то и дело зарываясь носом в мокрые волосы, вдыхал любимый — недавно ставший родным — запах, и совсем не обращал внимание ни на слова Кейске, ни на гром и молнии — что виднелись на поверхности моря — ни даже на ливень. Баджи развернулся к испуганному лицу Мацуно, встал, подхватив его на руки и твёрдыми и уверенными шагами направился прочь от разгневанного моря. Домой. Чифую лежал под боком, то и дело вздыхая. Он уставший и разгневанный — прямо как штормовое море — изредка посматривал в глаза Кейске, пытаясь найти хоть какие-то ответы на так и не озвученные вслух вопросы, и хмурился. Баджи обнял его за плечи, прижал к своей груди и, приподнявшись на локтях, посмотрел в его грустное лицо и взволнованное лицо. Положил обе ладони на его веснушчатые щёки и горячими шершавыми пальцами вытер невидимые слёзы. Баджи был уверен, что Мацуно снова плакал из-за него и ненавидел себя больше всего на свете. — Можно я тебя поцелую? — спросил разрешения Кейске так, словно он больше не имел права ни трогать, ни целовать, ни даже мечтать о нём. — Поцелуй, — серьёзно ответил ему Мацуно и чуть сжал ладошками его запястья. Вдохнув чуть больше воздуха, Баджи приблизился к его лицу, пробегая взглядом по покусанным губам и краснющим глазам, и на выдохе слегка коснулся его губ своими. С каждой секундой чмокал всё больше и настойчивее, пока Мацуно сам не приоткрыл рот и не прикусил его нижнюю губу. Заслуженно, — подумал он, продолжая через движения губ выпрашивать хоть какое-то прощение. Кейске в этот поцелуй вложил всю свою нежность, какую только мог. Извинялся за себя. Они целовались, периодически обнимая друг друга до хруста костей и изредка впадали в дремоту практически до самого завтрака. Ночную ситуацию никто так и не решился обсудить, но Мацуно был уверен, что они о ней обязательно поговорят. Середина лета всегда была самой удушающей и жаркой. От ночной грозы и ливня не осталось и следа. Море было тихим, вода была словно парное молоко, а ливневые лужи испарились к обеду. За завтраком семья Мацуно предложила снова выбраться всем вместе. На фестиваль, что должен был быть вечером следующего дня и все дружно эту идею поддержали. Кейске подумал, что это было бы отличное идеей, если бы Казутора тоже был бы с ними. Набрав его номер и предложив провести вечер всем вместе, тот с радостью согласился. \ Ханемия наскоро собрал небольшой рюкзачок своих вещей — которых у него и так практически не было — и направился на станцию, покупая билеты туда-обратно и надеясь, что билет на обратную дорогу ему не пригодится. Казутора практически справился с собой, даже не срываясь на то, чтобы вновь начать выкуривать по две пачки за день и чувствовал себя более осознанным и свободным. \ Он знакомится с Ханмой Шуджи однажды в очереди за своими любимыми сигаретами — кажется это была третья неделя без Кейске — и тот тогда категорично заявил ему, что у него очень странные вкусы. Казутора на это только грустно улыбнулся, думая совсем не о сигаретах. В тот вечер они рядом с этим самым табачным киоском проболтали пол вечера о всякой чепухе, выкуривая добрые пол пачки и договариваясь на потусить. Ханемии тогда было настолько одиноко и плохо, что он согласился вновь вернуться в чей-то гараж и подворотни — в чью-то другую компанию — но сдержал себя и не выпил тогда ни капли алкоголя. Шуджи ему показался очень умным и интересным, несмотря на всё его отталкивающее клоунство. Разглядел в нём отчего-то его самого, которого он тщательно скрывал под маской, нашёл в нём своё отражение и отдушину. И после — не смог уже отступить и отпустить. Каждая встреча снова давала ему какие-то несчастные надежды, на то, что он может быть счастливым не только один, но и с кем-то ещё. Всё, что нас не убивает — делает нас сильнее, — вечерами вспоминал какою-то фразу из интернета Ханемия и верил в то, что он изменится. — Или однажды убьёт нас позже, — добавил как-то Ханма, глубоко и решительно посмотрев в ему глаза. Словно знал, как никто другой, о чём говорит. Когда Кейске уехал в путешествие и не вернулся ни через две недели, ни через месяц, ни через полтора, ему тогда казалось, словно разбит не он от скуки без лучшего друга, а отчего-то его сердце. Любил ли он его? Да, но по-особенному, по-своему. По-несчастному. И он очень надеялся, что это был последний раз, когда он был от кого-то зависим. С Ханмой с самого начала всё строилось совсем иначе. Тут тебе и время ограниченное на встречи, и разговоры не обо всём, и взгляды какие-то совсем уж осторожные. Чтоб уж наверняка не привязаться друг к другу. Но Казутора не учел того факта, что, чем меньше они виделись, тем больше его к нему тянуло. Иногда Шуджи было слишком много, иногда — дефицит. С ним или без него — было всё равно тоскливо и грустно. Он отправил какое-то странное и глупое сообщение — сам не знал зачем — что уезжает к морю, в тепло и счастье, что может больше и не вернуться совсем. Отправил его Шуджи в надежде на то, что тому, может быть, не всё равно и включил авиарежим, садясь в свой вагон. \ День фестиваля наступил слишком быстро. Утренние птицы, что щебетали на верхушке яблоневых деревьев — разбудили Мацуно, а он и Кейске заодно. Все домашние отправились на утренний рыночек за свежими продуктами, а старшая Баджи уже несколько дней ночевала не в усадьбе. Кейске так и не знал, кто тот человек, который изменил его маму до неузнаваемости, но он был уверен, что он точно достоин её. Ребята решили отправиться до вечера в своё место на легке — на велосипедах Мацуно — что так напоминало им о них самих же. Туда, где они решили полностью доверить себя друг другу и вступить в отношения — первые серьёзные и взрослые отношения для обоих. В место, с которого началась их совместная история. Привычные запахи хвои и диких цветов, мёда и соли — кружили голову, вызывая лёгкую улыбку, а в душе привычно трепетало от вида человека рядом. Солнце пекло на макушки и оставляло горячий след на оголённой коже, недалеко от пляжа щебетали звонко птицы и жужали насекомые, шум волн и изредка — гудки пароходов напоминали о том, что они в реальности, а не в волшебном сне. Кейске, то и дело, целовал и ласкал Мацуно — в воде, на камне, на горячем песке. Он всюду был с ним и ни на секунду не давал тому забыть о том, как он был ему важен и нужен. Под одной из скал они даже занимаются любовью, сливаясь не только друг с другом, но и с морем, впитывая в себя лето и создавая ещё одно счастливое воспоминание для обоих. Облокачиваться о камни больно и неудобно обоим — кожу то и дело царапало и тут же саднило солёной водой. Но Чифую, словно в забытье, совсем не чувствовал ни разодранную спину, ни соль на своих ранах. Чувствовал только его в себе, на себе. \ Вернулись к вечеру в усадьбу счастливые и уставшие. Только они и делали на своём этом любимом месте, что любовью занимались под шум бушующих об их тела волн, дышали друг другом и целовались до опухших и саднящих губ. Так и не поговорили, — прокручивал у себя в голове Мацуно, периодически подвисая и думая о том, как стоило бы начать диалог. — Приехал Казутора, — с сияющими глазами и счастливой улыбкой вбежал в его комнату Кейске. Застал его, как раз, в момент, когда Мацуно пытался обработать свои неглубокие царапины, которые возникли из-за их безумного секса. Баджи молча подошёл, перехватил у него пластыри и антисептик и принялся аккуратно промакивать свежие болячки. Чифую шипел и дергался, думая над тем, что в следующий раз точно не будет так безрассудно с ним заниматься любовью. Секс не должен приносить боли. Мацуно обратил внимание на его ладони, которые тоже были в неглубоких царапинах и грустно улыбнулся, понимая, какие же они влюбленные дурачки. — Его нужно встретить, пойдёшь со мной? — Баджи смотрел на него с надеждой, ведь он хотел быстрее их познакомить. — Иди ты один, — помотал головой Мацуно, забирая предметы из аптечки и принимаясь обрабатывать его большие и шершавые ладони. — Я думаю, вам есть о чём поговорить наедине, — задумался он, улыбаясь. — Я пока подготовлю ему комнату. Кейске кивнул и, не давая закончить с пластырями, крепко его обнял, сжимая хрупкие веснушчатые плечи и целуя каждое по очереди. \ Казутора стоял на платформе и что-то печатал в своём смартфоне, совсем не обращая внимания ни на что вокруг. Его губы дрогнули в лёгкой улыбке и он отвлёкся, словно чувствуя на себе взгляд своего друга. Баджи ринулся к нему и с разбегу обнял, набрасываясь и чуть ли не падая вместе с ним на холодную платформу. — Кейске… Ты чего? — Ханемия был удивлён приветствию Баджи. От его этого объятия в его душе стало вдруг невероятно тепло и Казутора не смог сдержать искреннего и громкого смеха прямо тому в ухо. Он понял, как сильно он скучал и был уверен, что Кейске скучал по нему не меньше. Запах городка захватил его с головой с первых шагов со станции: цветочный, винный, медовый, разные ароматы местных блюд и главный — это запах моря. Ханемия вдохнул полную грудь, стараясь задержать в лёгких как можно дольше эту непривычную — для городского человека — чистоту воздуха. Ханемия был уверен, что именно так и пахнет счастье. \ Ханма увидел сообщение Казуторы спустя несколько часов. Прочитав и вчитавшись в каждое предложение по несколько раз, он так и не смог найти слов, чтобы хоть что-то ответить Ханемии. — Наверное, уже в пути, — тепло и с каким-то сожалением улыбнулся он, закуривая третью. Казутора влиял на его организм странным образом. Он не мог не думать о том, позавтракал ли Ханемия и бросил ли он курить, о его самочувствии и планах на день, не получил ли он солнечный удар и как много он видел снов за ночь. Шуджи не был дураком и прекрасно понимал, когда именно люди думают о таком. Приняв решение ограничить встречи и сократить их общение — Ханма считал, что Ханемия заслуживает только самого лучшего, а не… его — не заметил, как его стало ломать ещё больше. Пальцы ежеминутно — на протяжении последних недель — то и дело вертели смартфон, в надежде, что Казутора ему всё-таки напишет или позвонит, наплевав на их глупый уговор о соблюдении дистанции между друг другом. Он впервые откладывает телефон без каких-либо надежд на сообщение, закуривает и погружается в какой-то очень неинтересный детективный фильм — дабы хоть как-то отвлечься — и в этот момент, по классике жанра, приходит сообщение от Ханемии, которое он не видит вовремя. Ханма волновался. Его разрывало на части. Он то и дело ходил из угла в угол своей маленькой однушки. Как долго он принимал это решение? Почему он сообщил ему об этом, а не уехал молча обрывая все связи? Кусая ногти от нервозности, он проклинал чёртов тайминг, который почему-то, был не на его стороне. Он же вернётся, да? — питал надежды Ханма и еле-еле признался себе в том, что без Казуторы ему будет невероятно пусто и больно. Даже если последние недели они не общались. — Он точно вернётся, — пытался себя приободрить, чтобы не чувствовать себя полным неудачником. — Ну или я его найду и… Признаюсь и поцелую? — первое, что пришло ему в голову. \ Семья Чифую приняла Казутору радостно и громко, тиская его в холле усадьбы и Ханемия был удивлён тому, какие в этом тёплом месте тёплые люди. Ему это грело душу, он чувствовал себя нужным и важным. Казуторе не было знакомо ощущение настоящей семьи, поэтому, счастливые бабушка и дедушка стали для него словно родными в первые же пятнадцать минут. Первое знакомство Мацуно и Ханемии было неловким и очень смущающим. Казутора смотрел на него завороженно, совсем не моргая и не отворачиваясь — таким он был удивительно красивым и неземным. Он поражался и Кейске тоже — тот сиял ярче ночных звёзд рядом с ним и ежеминутно улыбался. Ханемия их даже сравнил с Луной и Солнцем и сам же ухмыльнулся своим мыслям. Казутора впервые столкнулся с таким количеством внимания — тут и дедушка Чифую что-то жужжал в ухо про винодельни и их раритетную машину, и бабушка что-то лепетала про местный рыночек и скорый гранатовый урожай, и даже старшая Баджи ему рассказывала с горящими глазами о какой-то особенно популярной кондитерской, куда он просто обязан с ней сходить. Мацуно и Кейске только наблюдали со стороны, тихонько посмеиваясь с него и фотографировали исподтишка его счастливое лицо, пока тот не видел. Баджи знал ситуацию в семье Казуторы, поэтому, радовался за него особенно сильно, когда видел, как он рад всем, кто его окружил. Дедушка Чифую открыл вино десятилетней давности, собираясь его распить перед самым масштабным и популярным фестивалем в их деревушке и, разливая по бокалам, поднялся, дабы сказать тост. — Мой тост прост, — улыбнулся он, оглядывая всех и сверкая глазами. — Любите. Все присутствующие поддержали его аплодисментами и Ханемия вдруг подумал о том, как хотел бы видеть рядом Шуджи. Кейске и Мацуно скрепили руки в крепкий замок и, выпив всё до дна, легко чмокнули друг друга в губы, вызывая у всех визг умиления. — Когда мы станем взрослее, также будет на праздновании наших годовщин, — прошептал Кейске на ухо Мацуно, сразу же подмечая, как тот залился краской и улыбнулся, прикрывая щёки ладошками. — Или даже свадьбе, — пошутил он напоследок, чтобы окончательно смутить Чифую. Большой и дружной семьёй все вышли на местную набережную, сразу же ловя ритм городка, любуясь людьми и украшениями фестиваля. Ото всюду был звонкий смех и танцы, счастливые выкрики и на фоне — отдалённый шум моря. Баджи познакомился с человеком, которого его мама всем представила, как своего возлюбленного, и пообещал ему свернуть шею, если он сделает ей больно хотя бы единожды. Казутора был уже довольно пьяным, весёлым и, в кои-то веке, счастливым. Это место, как и семья Мацуно, действительно способны залечивать душевные раны. Фестиваль был в самом разгаре: кто-то пускал небесные фонарики, кто-то свои собственные салюты, недалеко от набережной было фаер-шоу и уличные танцоры, кто-то играл в настольные игры и целовался, кто-то терялся в своей паре или наслаждался своим одиночеством. Ханемия посмотрел на небо. По-вечернему синее, с кучей небесных фонариков, которые сливались со звёздами и вдруг подумал о том, что он действительно счастлив быть в этом месте. Казутора стоял, смотря куда-то ввысь и краем уха слушал разговор семьи Мацуно. — Слушай, — начал он, когда к нему подошёл Кейске, спросить всё ли у него в порядке. — Это нормально, что я ощущаю себя, как дома? Баджи смотрел на него, хаотично пробегая глазами по всему лицу и улыбнулся, крепкой хваткой сжимая его плечо. — Да, Казутора, — прикрыл он глаза, вспоминая свои же слова при их давнем раговоре и понимая, как был прав. — Это нормально. Кейске очень хотел, чтобы Ханемия нашёл себя, своё счастье и полюбил жизнь. Шоу фейерверков началось в самом конце празднования. Тогда Кейске и Мацуно решили сбежать подальше от всех. Чифую весь вечер только и думал о том, как сильно он хочет остаться наедине и разделить сияющее — от небесных фонариков и фейерверков — небо только вдвоём. Оставшись вдвоем, они присели вблизи моря, на небольшой участок озеленения среди песочного пляжа. Слышался шум волн, радостные возгласы людей — ему даже показалось, что он слышал смех бабушки и дедушки даже с такого расстояния — и тяжёлое дыхание друг друга. Отчего-то, этот момент был интимнее, чем все их вечерние поцелуи и объятия вместе взятые. Чифую потёрся кончиком носа о его и задержался на долгие секунды в таком положении только для того, чтобы все салюты увидеть в глазах Кейске, услышать его запах и медленно сократить сантиметры между их губами, стараясь через поцелуй показать всю свою любовь. Мацуно хотел, чтобы время вдруг замерло, а они продолжили наслаждаться жизнью, дышать полной грудью и постарались запомнить друг друга, как самое волшебное, что было в их жизни. И в этом поцелуе всё так и замерло — море, шум людей, даже салюты словно стали беззвучными. Только они вдвоем плавно, медленно, глубоко и тягуче целовали губы друг друга не прерываясь ни на секунду. И так много хотелось сказать и сделать, но оставалось только ластиться и выдыхать горячий воздух куда-то в резко наступившую тишину. И сколько они так просидели, процеловались — известно одной лишь морской глади и редким волнам. Фестиваль подошёл к концу и многие расходились по домам. Казутора проникся этой деревушкой настолько, что даже расплакался от окружающих его людей, атмосферы, тепла. Бабушка Чифую только потрепала его по непослушным волосам и понимающе улыбнулась. Ханемия сделал множество фотографий этого вечера и, просмотрев каждую в моменте, решил поделиться ими с Шуджи, заранее не ожидая от него никакого ответа. Первую фотографию он отправил ещё вначале празднования — прислал фото десятилетнего местного вина, которое они распивали в усадьбе. Последней его фотографией было море, на фоне которого россыпью были салюты и подписал её как- — Хочу, чтобы ты тоже это увидел. Ханма просмотрел каждую, особенно задерживая своё внимание на тех, где был Ханемия. Счастливый и сияющий Казутора. И у Шуджи в груди трепетало от его такого вида настолько, что любимые сигареты стали вмиг горькими и отвратительными, а желание подорваться с места, приехать к нему и крепко-крепко обнять возрастало ежесекундно. Ханма увидел геолокацию, которая добавилась к фотографиям автоматически и наскоро собрал свои вещи, выбегая из дома. Однако последний поезд уехал несколько часов назад и Шуджи снова проклинал тайминг. Был даже готов ночевать на станции, чтобы уехать первым поездом, но подумал о том, как Ханемия разозлился бы на него за эти глупости, как сказал бы ему, что он странный и может заболеть. Шуджи развернулся и неспеша пошёл в сторону дома, ощущая волнение и предвещая следующее утро. Как иронично. В первую их встречу Ханма сказал о том, что его вкусы странные, а Казутора только и делал, что называл его странным всё время, что они проводили вместе, — сам себе усмехнулся Шуджи и почувствовал в животе непрошенных бабочек. И он за этими бабочками последует по пятам, вслед за Ханемией и очень удивится, когда тот будет без всяких звонков и сообщений ждать его на станции деревушки, а после — крепко-накрепко заключит в объятия. Шуджи его — как и обещал себе же, после того как найдёт — поцелует и признается. \ Вечер был тёплым, а Мацуно был ещё теплее. Горячий, словно солнце. То и дело обжигал ладонями щёки Кейске и расплавлял поцелуями. За несколько месяцев эта деревушка, усадьба, человек перед ним и его семья — стали самыми родными на свете. Они сидели на берегу, смотрели — на уже далекие от них — небесные фонарики, которые отчего-то ещё не улетели вдаль, а может это и новые совсем, и прислушивались к дыханию друг друга. Кейске вдруг заметил на нём свою рубашку и заливисто рассмеялся, про себя отмечая, как на нём она смотрелась потрясающе. — И когда ты успел стащить мои вещи? — стискивая Мацуно в объятиях со спины и целуя его макушку, спросил он. — Я ещё с первых недель у тебя потихоньку всё таскаю, — хихикнул он, оборачиваясь и громко чмокая в щёку. — Потом стираю, отпариваю и возвращаю на место. Ты только сейчас увидел, что я весь фестиваль в ней был? — удивился он, тихо посмеиваясь. — И даже ни разу не заметил, что у тебя не хватало одежды? — Баджи хлопал глазами, пытаясь хоть раз вспомнить пропажу, но так и не вспомнив, заливисто рассмеялся. — Тебе идёт, — Кейске слабо коснулся лица Мацуно своими подрагивающими — из-за ночной прохлады — пальцами и, развернув его лицо к себе, посмотрел ему в глаза. — Тебе идёт быть моим, — Мацуно хихикнул и, уже не смущаясь, потянулся к его губам, стараясь как можно быстрее оставить на них мокрый след. — Хочешь, я подарю тебе её? — спросил Баджи, задумываясь что же ещё он мог бы ему предложить. — Могу подарить тебе, на самом деле, всё что угодно. Ты только скажи, — зарываясь носом в его солнечные волосы, завершил свою мысль он. — Я подумаю, — хитро улыбнулся он. — А что же мне подарить тебе, Баджи-сан? — Мацуно ластился к нему, как кот и ласкался, прося больше объятий, поцелуев, его всего. — Подари мне море, Мацуно, — заглядывая в глаза цвета морской воды, серьёзно сказал он и, выждав несколько мгновений, вновь поцеловал его, движениями губ рассказывая ему всё-всё о своих чувствах. Отстранившись, Чифую увидел в отражении его глаз множество звёзд и себя. И хотел бы отражаться в них бесконечно. Мацуно дотянулся своей ладошкой до руки Кейске и сжал её со всем силы, — Подари мне себя.