подари мне море

Чифую проснулся среди ночи от того, что палатку сносил ветер. Тихо выйдя в ночную прохладу и ступив босыми ногами на ледяной песок — стараясь не разбудить Кейске — он взобрался на пляжный валун, на котором дремал днём. На улице было влажно из-за прошедшего дождя и зябко. Над уровнем воды была светлая дымка, что предвещало приближающийся рассвет. Мацуно вздохнул, всматриваясь в тёмно-синее, как и море, небо. Вспоминал начало своего лета, весну, зиму, прошлый учебный год… и не смог вспомнить какими они были. С появлением Кейске его дни стали один насыщеннее другого. Настолько Баджи резко и с головой его захлестнул, что он все свои предыдущие годы воспринимал как один несчастный день с небольшим лучиком света в виде своей семьи. Всматриваясь вдаль, Мацуно казалось, что так и было всегда, словно Баджи с самого рождения был с ним, хотя прошло чуть больше месяца. Чифую только и думал о том, как сильно и быстро стал зависим от Кейске. На самом-то деле, по-другому и не могло быть, — подумал Мацуно, вспоминая, что это его первый опыт. — Интересно, всегда ли первая любовь так на себя подсаживает? Мацуно непрерывно смотрел на взлохмаченные волны, звёзды, тяжёлые облака, слабо дрожал от холода, и ловил себя на мысли, что он, вероятнее всего, больше никого и никогда не встретит даже близко похожего на Кейске. И не почувствует такую гамму раздирающих его нутро чувств. Первая любовь самая запоминающаяся, — вспоминает он слова какой-то девочки из прочитанной месяц назад сёдзе-манги. Но… что это такое ваша любовь? Действительно ли он любит? А Кейске… его? Любовь невозможно ни увидеть, ни потрогать, ни измерить, ни услышать. Однако Мацуно был уверен на все сто процентов, что именно это чувство позволяет ему оставаться живым и просыпаться счастливым день изо дня. А можно ли вообще было описать их отношения такими простыми словами, как «любовь» или «дружба»? Пока Мацуно не услышал слова Кейске о чувствах, его, то и дело, крошило в пыль каждое касание кожи о кожу, гляделки, да даже просто нахождение рядом. Чифую привык быть один и со своей болью он справлялся всегда только в одиночестве. Он не рассказывал никому этого, но практически каждый вечер он сидел в своей комнате, склеивал себя и осколки своего сердца воедино, чтобы проснуться в шесть утра, обнять любимых бабушку с дедушкой — оставив на их загорелой коже лёгкие поцелуи в щёки и седые макушки — и заняться рутиной, которая его отвлекала от всех его ежедневных страданий. Чифую совсем не подавал никакого вида, что он разбит и сто раз уже склеен и переклеен, как их любимая антикварная ваза, что стояла в холле, наверное, с самого его рождения. Но проходил день за днём, и он возвращался в свою комнату под ночь, сталкиваясь с той же проблемой, что была день назад. Он рос в одиночестве, играл в одиночестве и страдал он тоже всегда в одиночестве и, на самом-то деле, не знал, сколько ещё смог бы продержаться и не поехать головой окончательно, разорвав себя на куски из-за убивающих его юность чувств. Получается, Кейске его спас… от себя же? Во внутренних диалогах проходит двадцать, тридцать, сорок минут и за них он успевает насчитать ровно шесть падающих звёзд или комет. Сзади послышался шорох спальника и расстёгивающийся замок палатки. Баджи подошёл к нему сзади, взобрался на валун и тихо обнял со спины, накрывая его голую спину — кожа к коже — своим торсом, кладя голову на плечо и вдыхая его запах — солоноватый из-за морской воды, пряный из-за эфирного масла корицы — которым Мацуно иногда мазал свои запястья — и сладкий из-за вечерних ванильных сухариков. Руки Кейске были тёплыми и большими, до трепета в груди нежными и сильными. Его касания стали для него уже привычкой. Без них словно не получится нормально жить, есть, спать. — Ты в порядке? — первый нарушил тишину Мацуно, трогая его запястья, ластясь и целуя отлежавшую во сне щёку Баджи. — С тобой — да, — он потёрся носом о кончик его веснушчатого носа, прикрывая глаза. — Мне стало без тебя холодно. Хотел позвать спать обратно, но… — открывая глаза и всматриваясь в светлеющее небо, продолжил. — Теперь я понимаю, почему ты тут. Очень красиво. — Правда? — Мацуно радовался, тепло в его груди разливалось и местами даже обжигало. Он повернулся, внимательно разглядывая профиль Кейске, кусая губы и тихо вздыхая. — Тогда… посмотрим на небо и встретим рассвет? Утренняя прохлада пробирала до крупной дрожи, но рассвет, что после ночного дождя наступал насыщенными красками — того стоил. Ребята вернулись в палатку, заворачиваясь в спальники и пытаясь согреться. — Чифую, я счастлив, что приехал сюда, — у Кейске торчало из спальника только довольное лицо, отчего тот выглядел забавно и мило. И это совсем не вязалось с его обычным образом. — Я счастлив в этом месте. В Токио таких чувств я не испытывал, — с нежностью посмотрел на Чифую. — Мне никогда не было так хорошо, как здесь, с тобой, — Мацуно его внимательно слушал и улыбался, шмыгая носом. — В тот вечер, когда мы возвращались домой, я впервые подумал о том, что иду именно домой. Думал сначала, что так сильно впечатлился вечером, но и следующие дни, что я провёл в этом городке… Я ощущал себя на своём месте, — он приподнялся на локтях, вылезая из нагретого им спальника, и придвинулся к Мацуно. — Словно я должен был тут родиться или приехать однажды, чтобы встретить тебя. В глазах Баджи бушевала юность, он светился, как полярная звезда, и от этого у Чифую даже слепило глаза, выжигая все внутренности. От всего его тепла и счастья, что он хотел с ним разделить. — Спасибо, — робко ответил Мацуно, пытаясь спрятать свои алые щёки в спальнике, однако Кейске не дал ему этого сделать. Приподнял его лицо за подбородок и внимательно посмотрел в глаза. В палатку проходил слабый свет через небольшие окошки, но этого было достаточно, чтобы видеть очертания и влюбиться в него снова — в такого крохотного и светлого, солнечного и раненого в душе Мацуно. Взяв его небольшие ладошки в свои, Баджи принялся их греть своими — уже давно согревшимися руками — и затем — целуя каждую по отдельности, вызвать у Мацуно небольшие микроинфаркты от ласки. Кейске ластился о его руки, требуя к себе внимание и любовь. Чифую не мог не поддаться ему и не погладить кончиками пальцев его щёки, линию челюсти, уши, пухлые горячие губы, адамово яблоко, что содрогалось из-за частого глотания и веки, который тот прикрыл от удовольствия, стараясь насладиться лаской. Совсем беззвучно сократил между ними какие-либо сантиметры и растворил их в робком поцелуе. Ленивый, вдумчивый, совсем иногда мокрый и с каждой прошедшей минутой — более горячий и страстный. Баджи хаотично касался тела Мацуно ладонями, то гладя его под футболкой, то трогая волосы, то подхватывал под ягодицы, раздвигая их и сминая пальцами, наслаждаясь мягкостью тела Чифую. Он совсем теряется, когда Мацуно со всей своей прыткостью и раскрепощённостью оказывается на его бедрах, толкая того в грудь и уже через пару минут нависая над ним, хаотично разглядывая его лицо нечитаемым, но очень глубоким и радостным взглядом. Он бы соврал, если сказал, что ему не нравилось, когда Мацуно доминировал и показывал ему всю свою страсть и желание. Он любил быть желанным. Особенно для него. Чифую был как сплошной натянутый нерв — дёргался, ластился, ворочался, тёрся, чтобы почувствовать на своём теле его касания. Баджи только наблюдал, ожидая, насколько далеко Мацуно мог бы зайти. Проверял его на стойкость. Чифую расчистил палатку от мешающих предметов, раскидав их спальники и вещи по углам, поёрзал на его твёрдом члене — через одежду ощущая как он дергался и пульсировал — и, приспустив шорты, дотронулся себя, резко выдыхая и закатывая глаза. Гладил своё тело, проводя рукой от шеи до самых бёдер, очерчивал силуэты своего тела кончиками пальцев и наслаждался. Наслаждался тем, как Кейске на него смотрел. Ласкать себя, сидя на чужих бёдрах, то и дело елозя по чужому возбуждению и срывать с его губ ноющие звуки — было действительно приятно и ново для него. Баджи упивался организованным представлением, не смея его прервать, и удивлялся Чифую раз за разом. То, как он краснел и мастурбировал, как сжимал своими коленями его бёдра, как ластился к нему, без слов умоляя потрогать. И Кейске не смог не дотронуться до его торса и не огладить пальцами каждое его ребро и мышцу. Обхватив руку Мацуно своей, принялся надрачивать вместе с ним, настраивая свой темп и вскоре, ощутив скорую разрядку, отпустить и завести руки Чифую за его же спину, не позволяя ему кончить. Баджи притянул ластящегося и напряжённого Чифую к себе, позволяя его возбуждению испачкать живот и напористо, глубоко поцеловал, вкладывая в поцелуй все свои чувства к своему морскому и солнечному мальчику. Сняв оставшуюся одежду и отбросив её в сторону, Мацуно начал жалобно стонать, прося большего. Трогал возбуждение Баджи своей холодной ладошкой и чуть ли не сразу же попробовал его в себя вставить. Чифую был слишком возбужден и опьянён им, чтобы думать о последствиях. Несмотря на просьбы младшего, Кейске его тщательно подготовил и, подмяв под себя, поставил на колени. Баджи его взял в это утро сзади, позволяя себе тоже насладиться чуточку больше, чем обычно — видом, который открывал ему обзор на всё. Сжимая талию Мацуно ладонями и буквально — растворяясь в нём и теряясь, не мог не искусать всю его спину и шею. Совсем забывая о том, что могут вызвать у своей семьи вопросы. Они кончили вместе, стараясь не сильно запачкать всё вокруг. Секс был быстрым, глубоким, насыщенным. Прямо, как и все метки, что Кейске оставил по своей глупости. Утреннее море стёрло следы их страсти в считанные минуты. Рассекая руками высокие волны и стараясь удержаться на плаву, Кейске задумался о том, как отреагирует их семья. Он был уверен, что бабушка и дедушка Мацуно точно одобрят их отношения, ведь однажды дедушка сказал- — Не важно какого пола этот человек, если ты его любишь, ведь так? В тот день Кейске помогал ему распутывать рыбацкие сети и на фоне был какой-то старый фильм, где главный герой спросил и словно озвучил мысли Баджи: «Могу ли я любить его?», когда тот ещё сомневался. Ему тогда показалось, что дедушка видел его насквозь. Словно он знал обо всём, что произошло между ним и его внуком. Но что скажет его мама? Никогда в жизни она ещё не одобряла его выбор. И Кейске боялся того, что она может сказать. Но не сказать, что его это сильно волновало- Он в любом случае не оставит Чифую. Ни при каких обстоятельствах. Ребята провели ещё одну ночь в палатке. Разожгли костёр, пытаясь запечь несколько картофелин, слушали колонку Баджи и совсем иногда пели вместе, рассказывали какие-то глупые страшилки друг другу — от которых они только смеялись до боли в животе — и много-много целовались. Наслаждались жизнью и дышали полной грудью, стараясь запомнить вкус, запах, каждую линию, шрамик друг друга и это лето. Как самое волшебное, что было в их жизни. По возвращению домой, ребята первым делом привели себя в порядок, стараясь скрыть абсолютно все следы оставленные на теле Мацуно, разобрали вещи и, собравшись с мыслями, спустились на семейный ужин. Старшая Баджи всё ещё жила в усадьбе, ожидая, когда из Токио перевезут вещи в дом её партнёра, не торопилась и обдумывала правильность своих решений. В воздухе витал аромат пасты с песто, свежеиспеченного хлеба и зеленого жасминового чая. Простояв несколько минут — пытаясь справиться со своей нервозностью — на террасе, они спустились в сад, где их за столом ожидала семья. Ребята выдали себя сразу же — всеми этими неуклюжими движениями и неловким смехом. Бабушка Мацуно хитро посмотрела на своего мужа, ожидая, чем же поделится их внук. Тот только усмехнулся, подмигивая. У Кейске снова было чувство, что они все уже про них давным-давно всё знают. — Мы… это… — начал Мацуно, дрожащей рукой накручивая пасту на вилку, — Хотим поделиться с вами кое чем. — Как прошёл поход? — пытаясь отвлечь внука от неловкости, поменял тему. — Хорошая же палатка. Дождь выдержала, да? — улыбнулся он, пытаясь приободрить Чифую. Ребята кивнули, немного расслабляясь. — В другой раз попробуйте взять автомобиль и доехать в горы. Вид там… — мечтательно прикрыл глаза, — А звёзды-то какие! — Спасибо, дедуль, — рассмеялся Мацуно, делая глоток чая и практически полностью успокаиваясь. — У нас, правда, нет водительских прав… — замялся он, наблюдая за Кейске, который продолжал сидеть как на иголках. Незаметно для всех, коснулся своей ладонью его и успокаивающе сжал, под конец проводя по запястью кончиками пальцев. — Мы хотели сказать, что- — Мы встречаемся! — одновременно получилось воскликнуть и не ожидая того, что скажут это вместе, рассмеялись, слыша ещё параллельно смех своей семьи. — Мы догадывались, — бабушка Мацуно ласково и любяще улыбалась. Кейске посмотрел на свою маму. Та, в свою очередь, слабо кивала и, посмотрев на своего сына, дотянулась своей ладонью его волос, слабо взъерошила и прошептала: «Удачи, сынок!». Вечер прошел душевно, тепло, так… по-семейному. Мацуно вспоминал, как в предыдущие годы сидел также со своей семьёй, ощущал временное счастье — пока не уходил в свою комнату — и мечтал о том, как однажды представит свою пару на семейном ужине. Заранее продумывал диалоги, реакцию. Мацуно смотрел на всех присутствующих — как все смеялись, обнимались, шутили и не мог поверить в происходящее. Он был слишком счастлив в настоящем. Пытался запечатлеть в своей памяти кадры одного вечернего лета. Лета, которое изменило его до неузнаваемости. \ Их первая ссора случается через полторы недели. Чифую запомнил этот день, как самый худший за все два месяца их знакомства. Когда они начали спорить о каких-то глупостях, никто из них не ожидал, что вечер может закончиться разбитыми кружками с выпитым какао, шумом на всю комнату и громким хлопком дверью после. Тогда Мацуно показалось, что из его души оторвали небольшой кусочек и саднило и щипало внутри так, словно на ранки насыпали горстки морской соли. Он молился всем известным богам, что его семья не слышала ничего, что могло бы хотя бы немного навредить их мнению о Кейске. Баджи тогда впервые проявил свой характер. Свой токийский и жёсткий характер. Свою обратную нежности и вежливости сторону — агрессивную, несдержанную, грубую. Кейске совсем упустил тот небольшой миг, когда сорвался и накричал на него, когда случайно разбил кружки, ударив ладонью по столу. Он так обычно срывался в Токио, в своей привычной банде, совсем иногда мог даже накинуться на своих же друзей. Накричал на него, совсем не подумав о том, как Мацуно всегда всё перенимал на себя и воспринимал в штыки. Справиться со своей импульсивностью и выпадом помогло только то, как Чифую выставил его из комнаты, грубо толкнув своей маленькой рукой и захлопнув перед его носом дверь. Последнее, что увидел Баджи — и это отрезвило его и заставило пожалеть тысячу раз о том, что держал себя в руках слишком плохо и потерял контроль — это дрожащая губа Чифую и краснющие из-за слёз глаза. Кейске себя впервые возненавидел в этот день. Обещал себе, что не сделает своему солнцу больно и с треском провалился. Чифую всегда избегал конфликтов, но в случае чего, мог за себя постоять. Но ему он не смог ответить ни слова. Баджи всегда был ходячим конфликтом, однако это место и он — поменяли его, стирая всё его желание с кем-нибудь лишний раз подраться или нагрубить, напрочь. Кейске думал, что его таким воспитали подворотни и банды Токио, его мама и такие же, как и он, нестабильные друзья. Но он ошибался. Он стал таким из-за себя же, он сам выбрал озлобиться на мир из-за отсутствия любви и внимания. И когда в этом месте он получил и внимание, и любовь, и поддержку, и даже — целую семью, то начал меняться, и вся его злоба и агрессия медленно, но верно, сходили на «нет». Пока Чифую случайно не задел его за живое. Баджи весь вечер был на нервах. Ходил из одного угла комнаты в другой, совсем не понимая, что ему нужно сделать. Ведь настоящую вину перед кем-то он тоже испытывал впервые. И как исправлять своё ублюдское поведение его тоже не учили. Кейске решил позвонить Казуторе и спросить совета у него. Ведь Ханемия всегда говорил по-умному, очень взросло. Так, что Баджи всегда поражался тому, что он тратит свои лучшие годы не в литературном кружке или в кружке философии и психологии, а на забивах и в подворотнях. — Тебе надо признать свою вину и объясниться нормально, — меланхолично произнёс Казутора. — Рассказать, что тебя задело и почему. Извиниться по-нормальному, — Ханемия удивлялся Чифую. Они не знакомы и ни разу даже не общались — только через Баджи — но он представлял, каким ранимым и чутким он может быть. Кейске упомянул однажды, что это были его первые отношения, как он не терпит боль и что он, по словам Кейске, самый потрясающий и добрый среди всех, кого он встречал. — Слушай, Кейске… несмотря на то, что мы лучшие друзья, я буду на стороне Мацуно. Как ты вообще мог на него сорваться, накричать и разбить посуду? Ведь он — тот человек, который тебя изменил до неузнаваемости и вытащил со дна. Ты… — Ханемия сделал паузу, вздыхая. — Я могу тебя понять, но… если ты не хочешь потерять Мацуно, то тебе нужно стараться принять старого себя и попрощаться. Если не хочешь потерять Мацуно? Попрощаться со старой версией себя? А кем он тогда будет, если он попрощается с собой прошлым? Останется ли тот самый Кейске, которого и полюбил Чифую? — мысли Баджи путались и давили. Он совсем не слушал Казутору, но был уверен, что тот ему разъяснил что имел в виду. До него дошло, что ничего не вечно. Он его всё равно мог потерять его. В любой момент. Его охватила паника и наскоро попрощавшись с Ханемией, он вдохнул полную грудь воздуха и почувствовал, как сильно он, на самом деле, переживал. За себя, него, отношения. Возникло резкое желание всё бросить и уехать. Убежать от проблем, как он любил делать в таких сложных и давящих на его голову случаях. Но не станет. Иначе точно потеряет. И его, и себя.