Неупокоенный

— Потерпи. Игорь говорит тихо, но Сережа все равно хорошо его слышит. По крайней мере, он так думает, потому что тот быстро кивает, прикрывает глаза, дышит тяжело, одной рукой зажимая все еще кровоточащую рану в боку, а другой хватаясь за свой глупый кулон, а Гром несется к жутко грязному туалету, где, кажется, прошлым вечером оставил аптечку, мечется из стороны в сторону, хватается почему-то дрожащими руками за стены, роется в сумке и бездумно бубнит себе что-то под нос. Он вдруг понимает, что уже давно так не волновался. Кажется, он подпустил к себе Сережу слишком близко, ошибся, и черт, теперь у него есть слишком явная слабая сторона, на которую можно надавить. Ошибка, которая может стоить жизни им обоим. Так ведь всегда бывает — к хорошему привыкаешь быстро. Сережа стал чем-то действительно хорошим, Игорь уже давно не чувствовал себя таким нужным, он не чувствовал ни от кого такого доверия и понимания, какое испытывал рядом с этим странным рыжим парнем, неожиданно ворвавшимся в его жизнь и занявшим какое-то особое место в сердце. Кажется, он все-таки слишком долго был один. И потерять сейчас Сережу страшно. — Нашел! — выпаливает он, выскакивая из ванной и замирая на пороге. Сережа сидит там же, где Игорь его оставил — на неудобном стуле в той части комнаты, которая служит кухней. Его ярко-рыжие волосы слиплись от темной и склизкой грязи, лицо перепачкано в почти черной крови той твари, которую они убили. Кажется, в отсутствие Грома парень пытался снять с себя насквозь пропитавшуюся грязью и кровью куртку, ему даже удалось стянуть ее с одного плеча, но довести дело до конца он не смог. Его рука безвольно повисла, больше не закрывая глубокую рваную рану от когтей той твари, лицо в свете единственной нормальной лампочки в старой люстре кажется почти белым, и Игорь на мгновение действительно впадает в панику. А после сжимает зубы, в два шага преодолевает расстояние между ними и подходит ближе к Сереже, прижимая к себе все, что нужно для первой помощи. Было бы неплохо вообще-то поехать в больницу, но то, в каком Разумовский сейчас состоянии, вызвало бы много вопросов, Игорю пришлось бы выдумывать очередные неправдоподобные легенды, общаться с полицией. Нет, Гром в состоянии сам оказать ему помощь. В конце концов, он практически родился с этим умением — с ранних лет ему приходилось помогать папе, который вечно возвращался с работы изрядно потрепанным. И бывали у него раны и похуже, чем эта почти безобидная царапина Сережи. Боже. Какая ложь. Гром хмурится и губы поджимает, двигая руками на одних лишь инстинктах. Если начнет проговаривать свои действия, как обычно, думать, что делает, будет только хуже, он просто взорвется, сломается. Потому что обманывать себя Игорь может сколько угодно, но рана действительно куда серьезнее, чем просто царапина. — Ты это… не вздумай умирать, ясно? — рычит Игорь, ежась от пробившегося в номер холодка, ощущающегося даже сквозь так и не снятую куртку. — Ты, конечно, заноза та еще, но я бы очень не хотел, чтобы наша с тобой работа прекратилась. Сережа не реагирует, все так же сидя неподвижно. Его бы положить вообще-то, было бы проще, но сначала нужно хоть как-то чертову кровь остановить. К тому же, вряд ли Разумовский был бы рад, если бы проснулся на пропитанных кровью простынях, он ведь тот еще педант. Да и объяснять это уборщице тоже не очень хочется. А класть Сережу на пол Гром точно не собирается. Игорь подрагивает немного, зубы стучат, и он не понимает точно, от чего именно — от холода или от страха? В комнате действительно становится… морозно, и в любой другой ситуации Гром бы напрягся, но сейчас все его внимание сосредоточено только на Сереже, а охотничьи инстинкты работают на одну лишь задачу — спасти напарника. Он почти готов признаться, что ему страшно. Он почти готов сдаться и позвонить в скорую, потому что кровь никак не хочет останавливаться, руки дрожат, а к горлу подступает неприятный комок. Черт, ему действительно жутко думать о том, что он может потерять своего единственного живого товарища. Когда они впервые встретились, Игорю Сережа совсем не понравился. Тощий, нервный, вечно мечущийся и куда-то спешащий, он производил впечатление глупого новичка, и Грому казалось тогда, что Разумовский только испортит все. Поэтому он и не пытался сдерживаться — критиковал своего напарника поневоле, ругал, дерзил, иронизировал над ним, даже подставлял, чего уж греха таить. А тот работал так спокойно, будто этого даже не замечал, что только больше злило. Очень хотелось его из колеи поскорее выбить и ему доказать, что он ничего не стоит. А потом Сережа его спас, почти с того света вытащил. Игорь давно лежал бы под землей или разлетелся бы по ветру пеплом, если бы не он. Игорь действительно успевает отчаяться, когда вдруг в груди появляется неожиданная уверенность. Потому что Сережа, поморщившись, приоткрывает глаза и смотрит по сторонам, пытаясь, кажется, сфокусировать на чем-то свой взгляд. — Так, Сереж, я здесь, все хорошо, — Гром старается говорить твердо, уверенно, но голос все равно срывается на последнем слове. А Разумовский смотрит куда-то ему за спину, расплывается в улыбке, выдыхает тихое «Олег» и снова глаза закрывает. А Игорь уже почти в истерике находится. — Нет-нет-нет, ты что это делаешь, Сереж? — отчаянно шепчет Игорь, прижимая кусок смоченного в перекиси свежего бинта к ране. — Ты не вздумай меня оставлять. Я как буду охотиться-то? Кто будет мои промахи исправлять? Это так чертовски глупо. Игорь давит на рану, надеясь, что кровь остановится. Она вытекает теперь короткими редкими толчками, и Гром правда боится, что Сережа умирает. Сейчас его решение не ехать в больницу кажется чертовой глупостью, и если Разумовского не станет, то это будет только его виной. Кажется, Игорь чувствует, как его рук касается странный холод, но все еще не придает этому никакого значения, надавливая посильнее и прижимая рукой еще и чуть выше для верности. И угораздило же их. И ведь охота была совсем не сложной, просто упырь, ничего нового. Они не однажды таких убивали и ведь всегда успешно, а в этот раз что-то пошло не так. Игорь отвлекся, а Сережа, как и всегда, бросился его спасать, в итоге сам пострадав. Жертвенный идиот. И нужно же ему лезть в самое пекло, чтобы его, Игоря, вытащить. Проходит еще какое-то время, и Гром наконец облегченно выдыхает, чувствуя, что кровь понемногу останавливается. Он на всякий случай тянется к груди Сережи, кладет на нее руку, ликующе вскрикивает, чувствуя биение сердца и наконец берет медицинский клей. Если не поможет, придется все-таки зашивать, но пока стоит испробовать такой метод. Потому что, какой бы глупостью это ни казалось, но Гром хорошо помнит, что Разумовский иголок боится. Клей схватывается неожиданно легко, и Игорь даже поверить не может, что все обошлось. Он наконец снимает с Сережи куртку, затем осторожно стягивает и кофту, оставляя его в одной только грязной футболке, пока задранной к груди. Повязку Игорь накладывает привычными движениями. Сейчас он чувствует себя куда увереннее, чем прежде, перевязка дается легко, он ловит себя на мысли, что Сережу неплохо было бы хотя бы протереть чем-нибудь, каким-нибудь полотенцем, переодеть и уложить спать. Но почему-то такие мысли заставляют… смущаться? По крайней мере, щеки становятся непривычно горячими, когда Игорь аккуратно стягивает с Сережи штаны, а затем делает попытку снять и футболку, но быстро плюет и просто разрезает ее. В ней все равно нет никакого смысла, когти упыря разорвали ткань, и вряд ли Разумовский станет настаивать на сохранении испорченной вещи. Кулон Игорь предпочитает не трогать, Сережа вообще не любит его снимать. Осторожно, стараясь не тревожить только что перевязанную рану, Гром поднимает Сережу на руки и задыхается от осознания, насколько же тот легкий. Вообще-то это совсем не удивительно — Игорь редко видит, как Разумовский ест, тот слишком много времени посвящает работе, расследованиям, и сейчас, когда на нем нет футболки, результаты такой жизни особенно заметны — парень чертовски худой, аж кости выпирают. — Надо будет заставить тебя поесть, — тихо говорит Гром, укладывая напарника на одну из кроватей. Тот морщится, но сразу же расслабляется, а Игорь стоит рядом и еще какое-то время разглядывает спящего Сережу. Тот… красивый. Нет, он действительно красивый, пусть и совсем не готов себе в этом признаться. Будь Игорь девчонкой, он наверняка вился бы вокруг Разумовского, стараясь завоевать его внимание, флиртовал бы, старался бы прикоснуться лишний раз, лишь бы только его заметили. И ведь не раз, когда они сидели вместе в баре или кафе, к Сереже подходили, чтобы познакомиться. А тот всегда отказывал, а потом с улыбкой объяснял Грому, что с их работой заводить какие-то отношения — себе дороже, а интрижки на одну ночь его не слишком интересуют. А Игорю вообще-то и объяснять ничего не нужно, он и сам все отлично понимает. Именно поэтому долгие годы он старался никого к себе не подпускать — слишком больно потерять было бы. И Сережу вообще-то тоже не собирался, но тому слишком быстро удалось завоевать доверие, стать… важным. — Может, еще на ночь поцелуешь? — слышит он вдруг насмешливый голос. Он вытаскивает из-за пояса пистолет так быстро, как никогда, направляя его на источник звука. А в голове пульсирует одна-единственная, но чертовски важная мысль: «Нужно защитить Сережу, чего бы это ни стоило». В противоположном конце их небольшого номера стоит высокий темноволосый парень. Он выглядит расслабленным, руки сложены на груди, на лице играет улыбка, но Игорь слишком хорошо разбирается в людях. И он невероятно отчетливо видит, что парень притворяется. Обманывает. Потому что тело его напряжено, а темные, почти черные глаза внимательно разглядывают его, Грома. — Ты кто такой? — рычит Игорь, снимая пистолет с предохранителя. А парень приоткрывает рот, смотрит непонимающе, оборачивается, словно ожидая увидеть кого-то за своей спиной, и наконец выдыхает: — Это ты мне? Гром усмехается. Ну конечно. Решил играть в идиота? Не с тем связался. — А кому еще? Ты что здесь забыл? — Грома потряхивает, он почти готов выстрелить, если парень с места сдвинется. Вместо ответа парень вдруг говорит то, чего Игорь точно не ожидал услышать, и это на мгновение выбивает из колеи: — Ты… Ты меня видишь?