Придурки

Прохладный ливень и не собирался останавливаться. Казалось, что вода летит с неба сплошной массой, не давая воздуху пространства. Тяжелые струи заливали глаза, из-за чего весь мир словно был покрыт мутной пеленой, размывающей все вокруг. Статную и гордую фигуру главы ордена Цзян, даже в такую погоду, трудно было перепутать. Он стоял неподвижно, словно величественное изваяние, под безжалостным потоком воды, мужчина не обращал внимание на насквозь мокрое одеяние, на чернильно-черные волосы, облепившие угловатое, будто вырезанное из мрамора, лицо. Руки заклинателя гневно сжимали Цзыдянь, пурпурные всполохи пронизали все тело, от кончиков пальцев на ногах до самой макушки, озаряя темный мир светом чистого негодования и злобы. Фиолетовые, полные отчаянного гнева глаза яростно сверкали, даже ярче испускаемых Цзян Чэном молний. Мужчина, будто одержимый, жадно пожирал глазами фигуру, стоящую чуть поодаль, выбивая в своей памяти доскональный, четкий портрет, боясь потерять даже малейшую деталь, казалось, давно потерянного образа. Когда-то мускулистый, но ныне худощавый мужчина, облаченный в простые темные одежды, смотрел в ответ на Цзян Чэна. Копна непослушных гладких черных волос, обхватываемые распустившейся алой лентой прямой нос и серые глаза, которые не отрываясь следили за заклинателем, сверкая лукавой усмешкой и каким-то еще искушающим светом. Мужчина был окружен аурой силы и уверенности, но так казалось только на первый взгляд. Стоило только присмотреться, заглянуть за завесу фальши и постоянного обмана, то заметить омут из тщательно скрытых неуверенности, раскаяния и стыда не составляло труда. И конечно Цзян Чэн это увидел. Он знал Вэй Ина столько лет, рос вместе с ним с детства, все его уловки, всю его истинную сущность знал как ни как другой. Цзян Чэн знал его даже лучше, чем Цзян Янли. Крупные капли дождя все еще падали сверху, будто небеса открыли неисчерпаемый источник, который не могут повелевать. Как и люди, живущие ниже, на земле, не могут контролировать ничего: ни мир вокруг, ни таких же людей, ни самих себя... Даже сквозь шум непрекращающегося дождя раздался громкий звук удара, по нему было сразу понятно, что нападающий бил не сдерживаясь. Цзян Чэн вложил в этот удар всю свою злобу, гнев и горечь, не зная, как по другому еще выпустить переполняющие, отравляющие разум и душу, чувства. Вэй Ин не защищался, мог, но даже не пытался. Глядя на Цзян Чэна, не отрываясь, смотрел, как на него летит полыхающий силой и молниями рука. Он и не вздрогнул, когда кулак встретился с его лицом, отбросив бессильное тело на приличное расстояние, не издал ни звука, когда приземлившись, упал на каменистую почву, отчетливо чувствуя, как галька, минуя плотную ткань черного ханьфу, вонзалась, медленно и неумолимо, в спину. Темный заклинатель продолжал, не отрываясь, смотреть на Цзян Чэна. И главу клана Цзян это еще сильнее бесило. О, Боги, как же он хотел, чтобы Вэй Ин перестал себя так вести, лежать на земле с синяком, наливающимся угрожающим грязно-фиолетовым, с пустым выражением в глазах, в которых искаженно отражался окружающий мир, а когда-то полыхал, казалось, непотушимый огонь энтузиазма и неисчерпаемого любопытства. Чтобы отреагировал хоть как-то, пусть полез бы в драку или покрывал все отборной бранью... Да все что угодно, чтоб только не видеть его таким, отрешенным, равнодушным, отрезанным от мира, от семьи, от самого Цзян Чэна. - Придурок... Идиот, самоуверенный кретин! - слова, будто бы обретя собственную волю, неконтролируемо полились изо рта Цзян Чэна. С каждой секундой недавно дрожащий от переживаний и подавленных слез голос крепчал, набирал обороты и вот уже потоком озвучивал все возможные оскорбления и гадости, стараясь вернуть уверенность и хоть как-то уязвить Вэй Усяня. Последний с каждым произнесенным словом вздрагивал всем телом, но ничего так и не сказал в свою защиту. Цзян Чэн все видел. Поджатые губы, сжатые до текущей алой крови кулак и глаза, полные сожаления и необъятного чувства вины. Такой Вэй Ин вызывал только бессилие, сильнее распаляя огонь раздражения и неконтролируемого отчаяния. Цзян Чэн не знал, что делать. Они слишком далеко зашли, слишком много было сказано и сделано того, с чем никто из них не мог смириться. Ошибки прошлого неотрывно следовали за ними, каждый день напоминая о сотворенном, не давая забыть и наслаждаться жизнью. Сколько бы они не старались вычеркнуть другого из своих жизней, ничего не получалось. Два героя Юнмэна оказались неотделимы друг от друга, их связь словно состояла из мифрила, даже если они захотят, разорвать ее не представлялось возможным. Чувство бессилия от несправедливости взяло вверх, полностью затуманивая разум Цзян Чэна. Вскинув руку, ударил изо всех сил, по ненавистному, как он себе внушал, презираемому лицу, лицу предателя и изменщика, по омерзительному, но до боли родному, и, где-то в отдаленных глубинах души, все такому же любимому. - Как ты мог!? Какого черта ты натворил!? - истерично выкрикивал Цзян Чэн, впервые за многие годы отбросив свой статус, манеры, маску, носимую уже столько лет без перерыва, превратившись в того, кем он был и никогда не переставал быть - одиноким потерянным мальчишкой, который был слишком мал для навалившегося него дерьма. - Нахер ты вернулся!? Да без тебя все отлично было! Еще что-нибудь испортить захотел!? Мало тебе Шицзе, так может ты еще и ее сына погубишь, чтобы уничтожить все, что от нее осталось!? - в исступлении выкрикивал заклинатель, не осознавая смысл произносимых слов, стремясь только к одному: как можно сильнее ударить, сделать больно, поделиться своими чувствами, бесконечно переживаемыми все эти тринадцать лет, доказать хоть что-то лежащему перед ним человеку. И пусть они оба были мокрые, что руки у Цзян Чэна уже сбиты в кровь, а Вэй Ин был покрыт угрожающими синяками, ранами и текущей из новых ран багровой жидкостью, Цзян Чэн не мог остановиться. Внезапно тело под ним напряглось, а через мгновение Цзян Ваньин отлетел в сторону от сильного удара в челюсть. Вэй Усянь, шатаясь от кровоточащих ран и дрожа от праведного гнева, накинулся на брата. Коленом придавив его к земле, одной рукой схватил за ворот фиолетового мокрого ханьфу, покрытое темными земляными пятнами и дырами с торчавшими нитками, а другую занес в ударе, целясь заклинателю в лицо. Цзян Чэн поднял взгляд на нападавшего, намереваясь сказать еще какую-нибудь обидную глупость и еще сильнее ударить его, если не руками так словами, но посмотрел тому прямо в глаза и почувствовал, как душа замерла от растерянности и беспомощности, которую он уже давно не испытывал. Вэй Ин плакал. По красивому статному, но избитому лицу катились мелкие уже не сдержанные слезы, смешиваясь с кровью и грязью, глаза смотрели отчаянно, безнадежно, а чувство вины, отражающееся в них казалось одним своим существованием способно раздавить под собой, навеки погрести под этим необъятным грузом, не оставив и шанса на восстановление. Цзян Чэн рассеянно смотрел на брата. Никогда, даже в самом кошмарном сне он не мог представить, что когда-нибудь увидит его таким, разбитым, потерянным, сломленным. Что ему делать? Как помочь? Почему вид такого Вэй Ина причиняет ему боль? Цзян Чэн же этого и добивался! Унизить, ранить, высказать все, что накопилась, подарить ему столько же страданий, сколько он сам переживал все эти годы! Так почему же сердце болезненно сжимается от одного взгляда, от всхлипов душа содрогается и уносится в пятки? Почему так хочется его обнять, прижать к себе и успокаивать, бесконечно. Вечность держа его в своих объятиях и больше никогда не отпускать. Защитить его от всех бед и горестей, только лишь бы никогда не видеть его таким. Занесенный кулак дрожал от душевных терзаний, а горящий непрерывным пламенем гнев постепенно угасал, на замену которому уже пришло застарелое чувство вины. Все внутри Цзян Чэна встрепенулось от такой перемены. Нельзя, нельзя допустить, чтобы Вэй Ин снова ушел в себя, продолжая корить за то, что уже никогда не исправишь, не сейчас! Где-то в глубине души Цзян Чэн понимал, что если в этот момент он позволит тому вновь погрузиться в пучину отчаяния, то это будет конец для этого когда-то взбалмошного и задорного заклинателя. Конец для их отношений, их обоих и... Как бы не хотелось признавать, для самого Цзян Чэна. Откуда-то из глубин поднялась бурная волна из природного упрямства, словно он вернулся в те беззаботные времена, где можно было быть самим собой, не задумываться над страшными взрослыми делами, где над ним не довлела необъятная гора ответственности не только за себя, но и за клан, за племянника. В этот момент, он позволил себе, впервые за долгие годы, делать то, чего он желает. Глаза Вэй Ина, мгновения назад полные слез и боли, широко распахнулись, а сам заклинатель с недоумением уставился на Цзян Чэна, смотревшего на него в ответ, с упорством и, казалось, легкой игривой усмешкой, с какой он обычно смотрел в детстве, когда ему, хоть и редко, но удавалось удержать верх над непоседливым другом. Холодные израненные губы соприкоснулись с чужими губами. На миг они оба замерли, один от непонимания и тупой рассеянности, а другой от болезненного ожидания, полного плохо скрываемой робости. Секундного промедления хватило для того, чтобы голову Цзян Чэна заполонили непрошенные мысли: «Зачем я это сделал… ой дурак, блять… надо быстро собраться и уйти отсюда… я все испортил? Мог ли я сделать все еще сложнее?.. Почему даже поцелуй с ним такой острый?..» Поэтому Цзян Чэн решительно, не давая себе опомниться, ринулся в «бой». Подняв из самых глубин своей памяти те крупицы знаний, волей неволей подчеркнутых из одолженных у Не Хуайсана книг, облизнул губы Вэй Ина, и тут же обомлел от собственной смелости, страх сковал конечности, не давая пошевелиться. «Что же я творю?!» - пульсировало в голове, растекаясь по клеткам мозга жидкой ртутью, отравляя всю смелость и решительность, господствовавшую недавно. Привычный с детства страх одиночества, стыд за себя, словно старые знакомые, заняли освободившееся место… но тут, словно встряхивая его, Вэй Ин ему ответил. Губы темного заклинателя жадно, лихорадочно покрыли его, а язык, юркой влажной змейкой скользнул между ними, пробираясь в доселе неизведанную область. Языки соприкоснулись друг с другом, из-за чего тело Цзян Чэна вздрогнуло, будто его поразило одной из его молний, а из горла вырвался хриплый стон. Вэй Ин, окрыленный ответом, с головой нырнул в омут темного наслаждения и бущующей огненной страсти, утаскивая за собой прославленного заклинателя. Их языки играли элегантный, одновременно первобытный, известный только им двоим танец, сплетаясь в неведомые фигуры и узелки. Два мужчины, покрытые ссадинами и кровоподтеками, самозабвенно целовались на сырой, влажной земле, не обращая внимания на окружающий мир. Все, что сейчас было важно – это они сами, в долгожданных объятиях друг друга, медленно погибающие от вырвавшихся на свободу чувств и страсти.