I miss you (I'll always be here)

      Кэйа не знал, что чувствовать. Всю свою жизнь он был пешкой, собственностью Каэнри’ах. Во-первых, как ее принц, несущий ответственность за управление своим народом. Нация была на пике своего развития, и хотя некоторые были не очень довольны свидетельством смешанной крови в его венах, столь отчетливо проявляющихся в более темных тонах его кожи и волос, они смотрели на него как на следующего лидера, который должен был стать великим. Ожиданий было слишком много. Кэйа не мог забыть то, как многие их люди смотрели на королевскую семью с презрением и разочарованием, когда их нация начала падать.       Часто, еще находясь под опекой королевского учителя, Кэйа задавался вопросом, почему и что, а если бы. Почему боги пренебрегли Каэнри’ах? Почему их земля была лишена благословения, когда ее народ только стремился к величию Селестии, которая никогда не соизволила оказать им свою помощь? Почему никто не восхищался Каэнри’ах за ее силу? И когда его предупредили о зле и ненависти внешнего мира, Кэйа начал задаваться вопросом, каково это быть благословленным богами… каково это быть по-настоящему принятым.       Кэйа вспомнил, как его отец поддался давлению, поддался маниакальной потребности починить то, что было сломано. Они покинули разрушенные земли, рука его отца крепко лежала на его плече, и Кэйа теперь играл другую роль; Он был уже не почитаемым принцем, а простым шпионом, марионеткой разоренной нации, подброшенной в отчаянной попытке восстановления. Позже из книг по истории Мондштадта он узнал, что смешанные эффекты алхимии, магии бездны и божественной силы, должно быть, исказили природу времени в развалинах Каэнри’ах. Пропитанное заразой бездны время Каэнри’ах больше не соответствовало окружающему миру. То, что для Кэйи было всего лишь неделями, для остального Тейвата было столетиями. То, что только что было настоящим для Кэйи, было забытым прошлым.       Сначала Кэйа был ожесточенным и настороженным. Он был в стране, благословленной одним из тех самых богов, которые уничтожили его собственную нацию, брошенный собственным отцом, чтобы взять на себя ответственность, которой он не хотел; Больше всего он ненавидел то, что эта ответственность не была бы на нем, если бы Селестия просто любила Каэнри’ах так же сильно, как и другие земли Тейвата. Но время шло, и он принял мысль, что Мондштадт тоже может быть его домом. Он забыл о своей миссии, забыл о своем бремени… пока не настал день, когда Крепус умер.       Тогда-то принц задумался, увидев кровь, такую ​​же красную, как волосы дорогого ему человека, покрывающую каждый дюйм его тела, был ли он таким же проклятым, как и его народ, который он покинул. И когда перед его глазами материализовался криоглаз Бога, остановивший клинок Дилюка на полпути к его сердцу, он удивился, почему Селестии было так забавно разыгрывать такие жестокие шутки. Как могли боги проклясть его своим благословением? Он уже потерял все, потому что они никогда не считали нужным благословлять его или его народ — так зачем делать это, когда он больше не хотел этого? Больше не чувствовал, что он это заслуживал?       Шли годы, и вновь назначенный капитан кавалерии решил проявить себя. Кому, он не был уверен: Дилюку? Джинн? Мондштадту? И с каждым существом из бездны, которое он убивал вместе с рыцарями, с каждым пятном испорченной крови жителей Каэнри’ах, покрывавшей его руки, он все больше осознавал, что пытается что-то доказать самому себе — он пытался убедить себя, что он принадлежит этому месту, в стране ветра и свободы. Он начал понимать с поразительной ясностью, как отчаянно хочет быть свободным.       Но… он обманывал себя. Это проклятие доказало это. И все же какая-то часть его все еще хотела надеяться. Та его часть, которая все еще любила Дилюка, так ужасно хотела услышать эти заверения в благословении, принадлежности и свободе из его уст, даже если они были ничем иным, кроме как ложью.       Итак, он кивнул, внимательно наблюдая, как облегчение, казалось, затопило лицо Дилюка. — Кэйа… Кэйа… — Дилюк улыбнулся так грустно и благодарно одновременно. — Я знаю, что ты мне не веришь, но ты уже доказал, что ты здесь. Тебе здесь место, ясно? Я… Подожди, послушай меня…       Теплые руки Дилюка крепко держали его руки на месте, когда Кэйа инстинктивно пытался уйти. — Если того, как я думаю, недостаточно, что насчет всех остальных, а? — рассуждал мужчина. — Посмотри на Джинн, на Кли — ты один из рыцарей. Какими бы неэффективными они ни были, ты им нужен. Без их прославленного, любимого капитана они просто не были бы прежними. Если ты думаешь, что не принадлежишь им, то какими, по-твоему, были бы жители Мондштадта без тебя?       Красные глаза сверлили его собственные, и Кэйа не мог найти в себе силы отвести взгляд. Дилюк грустно улыбнулся. — У Джинн не было бы никого рядом, кто мог бы оттащить ее от этого стола с документами, потому что лорд Барбатос знает, что она слишком упряма, чтобы перестать переутомляться. У Лизы не было бы одного из ее любимых собеседников, с которым можно было бы дразнить других несчастных. Эта девушка-лучница, Эмбер, очевидно, уважает тебя. У Розарии не было бы собутыльника… и у Венти тоже.       Их взгляды метнулись к барду, который просто ободряюще широко улыбнулся. Честно говоря, Кэйе было немного стыдно. — Подумай о Кли. Что бы она делала без своего «старшего брата Кэйи»? Чтобы она делала без помощи своего старшего брата в создании проблем? Чтобы она делала без компании своего старшего брата, когда ей одиноко и хочется поиграть? Ты помнишь, что она сказала, не так ли? Когда ты вернешься, мы все вместе пойдем ловить рыбу. Кли любит тебя, так что не заставляй ее ждать, ладно?       Черт, Кэйа чуть не расплакался. Дилюк не должен быть таким сентиментальным, черт возьми! — А как насчет других детей? Беннет, Фишль, Рэйзор — все они считают тебя наставником. Братом. Ты же не можешь оставить их одних, не так ли?       Его глаза, должно быть, начали заметно дрожать, потому что улыбка Дилюка стала менее шаткой. Глупый… — Ты так много делаешь для Мондштадта, Кэйа. Почему ты думаешь, что принадлежишь Каэнри’ах, когда все, что ты делаешь, это все для нас? Ты защищаешь Мондштадт. Ты заставляешь людей улыбаться — я могу спросить любого во всем чертовом городе, что они думают о тебе, и они ответят с улыбкой, — твердо заявил Дилюк. Кэйа был готов поспорить о маленькой розоволосой кошечке, которая смешивала напитки, первом недолюбливающим его человеке, пришедшем ему в голову, но получил взгляд, который можно было почти счесть надутым. — Аделинда готова вразумить тебя, если ты считаешь иначе. — Не могу не согласиться, — мягко ухмыльнулся Венти. — Сэр Кэйа, ты можешь не замечать этого, но в Мондштадте нет ни одной души, которая считала бы тебя чужаком. Знаешь, почему это так? Это потому, что ты один из них. Ты доказывал это раз за разом. Снова и снова самыми разными способами.       Кэйа заерзал, когда бард, бог, медленно опустился перед ним на колени. Было так странно видеть архонта на коленях перед таким проклятым существом, как он сам. Глаза цвета морской волны серьезно смотрели прямо в него. — Я знаю, что Сара в «Хорошем Охотнике» ценит твое постоянное покровительство и разговоры. Я знаю, что Флора всегда рада видеть тебя, когда бы ты ни заглянул, уважаемый друг. Я имею в виду, ты видел, как Хоффман боготворит тебя? Я думаю, что это ты здесь архонт, — рассмеялся Венти. — Если ты думаешь об этом таким образом, сэр Кэйа, как ты можешь быть проклятым? Счастье — это благословение, не так ли? — Хм, редко можно увидеть, чтобы Барбатос был меньшим придурком, чем обычно, — пробормотал Чжунли. Похоже, он думал, что редко можно увидеть, как Анемо архонт делает что-либо, кроме как пьет и поет во всю глотку… в чем, честно говоря, Кэйа не мог его винить. — Моракс~, — заскулил Венти. Тот проигнорировал его. — Хотя я не могу говорить на уровне тех, кто знаком с вами, сэр Кэйа, я могу быть уверен в следующем: ваша любовь и верность больше всего говорят о том, кому вы принадлежите. А что же до того, что вы заявили, что вашим первостепенным приоритетом является Мондштадт? — терпеливо спросил Чжунли, его янтарные глаза светились. — Каким бы нелепым он ни был, Барбатос хорошо разбирается в характерах людей. Он доверяет вам, и поэтому я верю, что ваши слова — правда. Разве вы не верите в свои собственные убеждения?       «Я…»       Если бы у Кэйи был видимый рот, он полагал, что он бесполезно открывал и закрывал бы его, как рыба, вытащенная из воды. Что он должен был сказать на это? Разумная часть его личности практически кричала, чтобы он просто принял то, что они говорят. — Ваше проклятие не просто так остановило свое распространение, сэр Кэйа, — продолжил Чжунли. — Благословение архонта само по себе не может бросить вызов Селестии. В тот момент, когда вы решили, что Мондштадт стал вашим домом, вы оказались там, где были до сих пор.       Мог ли Кэйа действительно поверить в это? Он очень, очень хотел. Мондштадт был тем местом, где он хотел быть, где он хотел оставаться. Но тот факт, что он поддался проклятию…       Нежная рука на его плече остановила его мысли в этом направлении. Кэйа поднял голову и увидел яркую, ободряющую улыбку Венти: — Ты уже доказал свою преданность, сэр Кэйа. Ты здесь, не так ли? Ты мог бы уйти, но ты остался. И у тебя явно нет злых намерений. Никто не пострадал, несмотря ни на что. Твои руки не пролили ни капли крови народа, который ты защищаешь. — Ты о многом думаешь, но я наблюдал за тобой достаточно долго, чтобы знать, что среди нас нет предателя или чужака. Ты капитан кавалерии рыцарей Ордо Фавониус, самый харизматичный оратор и лучший стратегический мыслитель среди наших рядов, хороший руководитель и отличный боец. Ты старший брат, наставник и друг народа. Ты гражданин Мондштадта. Я скажу это столько раз, сколько потребуется, чтобы ты в это поверил. Ты не… Ты не думаешь, что твой архонт лжец, не так ли? Нет, вычеркни это, ты не доверяешь своему другу? — дразняще надулся бард. — Мы собутыльники, у нас самая глубокая связь — алкоголь!       И Чжунли, и Дилюк синхронно устало вздохнули, выглядя страдальчески… Кэйа не мог сдержаться — он рассмеялся. Он смеялся неудержимо, истерически, свободно. Его смех был высоким и искаженным, как чертова бездна, но ему было все равно. Ему было все равно, потому что из его глаз наконец потекли слезы, потому что он наконец был готов признаться себе, что он принадлежит им, что это все, чего он когда-либо хотел, и что ему позволено это иметь. Ему было все равно, потому что он наконец был готов признать, что ему больше не нужно бояться, что правда окажется ложью. Он позволил себе беззаботно засмеяться, потому что другие уже не смотрели серьёзно, а улыбались ему, выглядя искренне облегченными и довольными. — Это больше похоже на обычного тебя, — широко ухмыльнулся Венти. — Не забывай, сэр Кэйа: с моего благословения ты тоже мой ребенок.       Протянув ладонь, Анемо архонт закрыл глаза. Элементальная энергия закружилась вокруг его пальцев, одновременно холодная и теплая, прежде чем рассеяться в единственной вспышке света. Глаза Кэйи расширились, и он быстро подался вперед. Потому что в протянутой руке Венти, выглядевшей так же, как в прошлый раз, был глаз Бога Кэйи. — Это доказательство моего благословения, моей защиты, если хочешь.       Неуверенно Кэйа потянулся вперед. Когда его пальцы коснулись холодной поверхности, он ощутил странное ощущение, как будто волна покалывания омыла все его тело, уходя куда-то внутрь. Его правый глаз слегка жгло, и когда он инстинктивно потянулся, чтобы коснуться его, он почувствовал гладкую кожу своего века… Он замер. Кожа, он чувствовал кожу… Он так и остался сидеть на полу, слишком потрясенный, чтобы пошевелиться. — С возвращением, сэр Кэйа.       Капитану дали около секунды, чтобы обдумать слова архонта, прежде чем перед его лицом появилось красное пятно. Ему дали еще меньше времени, чтобы подготовиться к пальто и рукам, которые наскоро обвили его (очень голое) тело. Чужой вес откинул его еще дальше на задницу. — Кэйа… Кэйа… — бормотал Дилюк ему в плечо, крепче обнимая его. — Я действительно скучал по тебе, идиот. Не пропадай так снова.       И нет, глаза Кэйи определенно не начинали слезиться. По крайней мере, так он сказал себе, когда его собственные руки медленно обвились вокруг талии Дилюка. Это было приятно… тепло. Его глаза закрылись, когда он еще сильнее наклонился в родные объятия. — Не буду, Люк, — пробормотал он в ответ хриплым от сдерживаемых чувств голосом. — Я всегда буду здесь… даже когда ты ведешь себя, как сварливый придурок.       Дилюк слегка фыркнул ему в ухо, и впервые за долгое время Кэйа чувствовал себя достаточно свободным, чтобы по-настоящему улыбнуться.