ТОТ ЧЕРТОВ РОМАН или БУДЬТЕ СЧАСТЛИВЫ

      Шум. Шум дождя, играющего листьями, и ветра, перебирающего концы крон деревьев. Чувствуется приятный запах влаги, мокрого асфальта и коры деревьев. Нет ничего лишнего: ни спешащих куда-то людей, ни шумных компаний, слоняющихся по улицам, ни часто мелькающих и гудящих машин. В квартире Жени царит тишина, лишь бьющие по стеклу панорамных окон капли и изредка гремящий гром смеют нарушить ее. Брюнет, уснувший пару часов назад на диване, начинает медленно ворочиться и, в конечном итоге, открывает глаза. Ему требуется около минуты, чтобы прийти в себя. Парень медленно оглядывает все пространство, прежде чем решает встать и подойти к окнам. Ничто не приковывает его взгляд к себе: Рома одновременно пытается сконцентрироваться в одной точке и в то же время смотрит в пустоту, укладывая в голове мысли, продолжающие преследовать его с ночи. Один миг, и все перевернулось с ног на голову; один миг, и кажется, что он больше не имеет права не просто относиться к Жене так, как относился раньше, но и вообще разговаривать с ним. Он тихо вздыхает и неуверенно подходит к кухонному крану, чтобы налить себе воды. Брюнет открывает один из шкафчиков, что находится выше и правее, чтобы достать стакан, но вместо посуды обнаруживает там сладости: пачку мармелада, конфеты “Мишка косолапый”, которые так любит Женя и… карамельки? Он же никогда не ел их. Из всевозможных конфет, он не ел именно эти. Так Рома и продолжал бы ошарашенно смотреть в открытый шкафчик, если бы голос сзади не вернул его в реальность:       — Левее. Вся посуда в шкафу прямо над раковиной, — Черных повернулся. Перед ним, скрестив руки на груди, стоял заспанный, но серьезный Женя.       — Прости, я тебя разбудил? — неловко спросил Рома.       — Не, все в порядке, — блондин махнул рукой, а затем поправил волосы и поправил одну из растрепанных прядей за ухо.       — Сделал перестановку? — Другой достал два стакана, налил в них воды и протянул один Ромашевскому.       — Ага, полгода назад, захотелось поменять что-то, — сделав глоток, ответил он. — Сколько сейчас времени?              — Около семи утра.       — Чего-о-о? Так рано? Эх, я мог бы еще поспать. Вот черт, не засну же теперь!       “Блин, Рома, почему ты встаешь так рано, да еще и меня будишь!? Я мог бы поспать еще пару часов”, — пронеслось в голове у Черныха, и перед его глазами предстала картина заспанного Жени, еще лежащего в кровати и гневно бросающего в него подушку. Парень хмыкнул и, пожав плечами, на автомате заботливо, как у ребенка, забрал стакан у сони.        — Буквально только что ты сказал, что проснулся сам и все хорошо. Та это же значит, что ты выспался, разве нет?       — Да, но чем теперь нам вообще заниматься? А так можно было бы поспать. Вот разве ты не любишь спать?       — Ты же знаешь, что нет, — Рома улыбнулся. — Кстати, — он резко повернулся к шкафчику со сладостями, — когда ты полюбил карамельки?              — Никогда их не любил… просто был в магазине месяца три назад, что-то увидел. Не знаю, что на меня тогда нашло… Взял и купил, хах. Ну, насколько я помню,  ты их любишь, так что забирай все, — посмотрев в какую-то отстраненную точку, с недовольством ответил Женя.       — С твоего позволения, я возьму одну, — Рома подмигнул и ловко закинул в рот конфетку.              И вновь эта неловкость. Когда такое было в последний раз?.. Хах… Как же все паршиво… Вдруг у Жени заурчало в животе, ситуация стала еще более неловкой, и парень покраснел.       — Что ж… — Рома развеял давящую тишину, но прежняя неловкость не исчезла. — Ты меня приютил, а я тебя накормлю.       Черных по-хозяйнически открыл холодильник и начал готовить. По квартире начал разноситься вкусный запах еды. Стало более уютно и… по-домашнему, приятно, не одиноко. Всего четыре яйца, соль, перец, немного масла — вот и глазунья готова. Простое блюдо, а сколько изменилось.       Парни сели за стол друг напротив друга и начали завтракать.       — Давно я не ел твоей стряпни, — Женя улыбнулся и довольно положил еще один кусок в рот. Вот он… тот Женя, которого знает этот Рома. Веселый, жизнерадостный, красивый, словно кукла… А не тот подавленный и испуганный… Рома помрачнел.       За окном сверкнула молния, а вслед за ней, через пару секунд, послышались раскаты грома. Брюнет тут же кинул взгляд на бьющий по стеклу дождь, Женя повторил за ним.       — Ну… На улице явно не лучшая погода для прогулки, — сказал Ромашевский, по-прежнему сохраняя радостный и довольный вид.       — Да, ты прав, — в воздухе повисла неловкая пауза. — Жень… почему ты больше не играешь? Ты ведь всегда так любил фортепиано. Даже не обязательно сочинять что-то, помню, ты любил и просто поиграть… А сейчас нет ничего, что свидетельствовало бы о том, что ты хоть долю своего времени музыке уделяешь.       — Да как-то вдохновения нет… да и настроения тоже… Сажусь, а руки не поднимаются на клавиши нажимать.       — И давно это так?       — Около года… — в воздухе вновь повисла эта тишина, которую каждый из ребят был готов прервать, лишь бы она не давила на них двоих.       — Жень… меня все мучает вопрос… Как… А как мы расстались? — сдавленно и быстро, съедая слова, спросил Рома.       Женя обошел вокруг квадратного с острыми углами стола и встал с противоположной для Ромы стороны. Он задумался. За несколько секунд парень воспроизвел в голове отчетливо запомнившийся ему вечер, будто бы пережив произошедшее еще раз, и, взяв со стола банку для зубочисток, напоминающую небольшой грибочек, и, начав перебирать ее в руках, продолжил:              — Что ж… хорошо. Это был самый обычный весенний вечер. Настолько обычный, насколько это вообще возможно для весеннего вечера. Ты предложил встретиться у озер, и к семи мы… — парень замолчал. Казалось, что с этой секунды говорить ему стало намного труднее: каждое слово стало выглядеть многозначительнее, а каждая пауза — опустошающее.       — Встретились? — спросил Рома.       — Да-а… был день города. Дня за два-три мы сильно повздорили. Я хотел с тобой поговорить, и вот ты сам позвал меня. Правда… я тогда не знал и даже не догадывался, для чего… — Парень перестал крутить в руках предмет и сглотнул. — Мы встретились. Пошли гулять по Ржавой аллее. Было немного напряженно, но, в целом, спокойно. Погуляли, перекусили — как обычно, ты же помнишь, как мы раньше проводили время… А потом… одиннадцать вечера. Начинает греметь салют, все радуются. И ты говоришь… говоришь… — Женя спрятал лицо, но дрожащий на фоне дождя голос его выдавал. Блондин плакал. — Говоришь, что это не может больше продолжаться, что нужно расстаться. — он решительно поставил банку на стол.       — А потом ты заплакал… — тихо добавил Рома. Он понял: Женя — вот тот силуэт из его сна. Сердце сжалось от боли, внутри парня завыли волки. Роме хотелось обнять; извиняться, пока не простит, а если и простит, то все равно продолжать просить прощения, хотелось излечить все раны, след которых “другой Рома” оставил за собой.       — Вот и все, — Ромашевский вытер ладонями слезы.       — Прости… — Ему хотелось подойти, прижать к себе этого беспомощного мальчишку, забрать всю его боль себе, и хранить, будто самое драгоценное сокровище. Но он стоял. Не смел подойти. Потому что сейчас он уже не его. И Рома сам сжег все мосты.       — Да что уж. Я не злюсь, да и ты сейчас ничего не помнишь… Думаю, если ты вспомнишь, не будешь уже так просить прощения.       — Нет…        — Рома, ты не понимаешь. Ты и тот Рома, которого я знал год назад, очень разные. Тебе было безразлично, тебе было все равно… Ты ушел, а я остался там… среди толпы… Рано или поздно воспоминания вернутся. Все станет как раньше, и ты изменишь ко мне свое отноше- — договорить Жене не дала рука Черныха, которой он прикрыл рот Ромашевскому.       — Не говори такое, не говори! Я не смогу! Как я вообще мог тогда так… да я… — Рома закрыл лицо руками. У него закружилась голова.       — Рома…       — Три! — перебил тот. — Три месяца! Я слышал, как Юна говорила с доктором о том, что моя память должна вернуться в течение трех месяцев. Я не брошу тебя, я докажу тебе, что не стану таким, каким был раньше. Прошу, останься со мной… хотя бы на это время.       — Но ты ведь не помнишь, каким был раньше… ты не понимаешь, какой оборот могут принять события… — “Если ты снова меня бросишь… если я снова останусь один… я не выдержу”. Только эта мысль и звучала в голове Жени.       — Прошу… не покидай меня…       Женя тоже тогда просил об этом Рому… как же было больно. Пара слов, и все рухнуло, и смысл жизни пропал, и воздух исчез. Пара слов, а столько в них вложено… Женя привязался, не хотел отпускать. Боль, напрасные старания Луки. Женя даже пытался попробовать с ним что-то начать, ведь тот тоже любил, тоже дарил ласку и тепло, но не так, как Рома. Блондин не смог забыть… не смог. Те малейшие нюансы, которые замечал Черных, его запах, выразительные глаза, мягкие волосы. Тот, кто был смыслом жизни Ромашевского, бросил его тогда. Нет, он больше не хочет испытывать это вновь. Но и Рому в ответ он бросать не хочет. Да, потому что видит в нем себя. Да, потому что жалеет.  Да, потому что все еще любит.       — Хорошо… — Женя сделал небольшую паузу, — Я останусь с тобой.