мальчишки играются

Шесть выстрелов. Перезарядка. Шесть выстрелов. Ни единого промаха. Шесть выстрелов. Перезарядка. Шесть выстрелов. Бледным облаком расходится пар от разогретого барабана. В какой-то момент Немо надоедает стрелять по прямой. Он переставляет мишени, сначала стандартно: прямо, сзади, слева, справа; затем по диагонали и на разной дальности от себя. Перетасовывает порядок, пробует стрелять с другой руки. Шесть выстрелов. Перезарядка. Шесть. Из положения сидя на одном колене; полулёжа; лёжа; лёжа из-за препятствия. Шесть, перезарядка, шесть. Перекат. Повторить. Немо заглядывает в ящики и с удовлетворением отмечает: патрон ещё много, не меньше двух коробок. Все списанные, на его счастье. За сто двадцать отстрелянных гильз мальчишка успевает погрузиться в какое-то медитативное состояние. Ни единой мысли в голове, ни одного постороннего ощущения в теле. Перед глазами рябят поражённые мишени. Немо перестаёт задумываться над тем, по чему стреляет и как долго, как громко. Разогретое оружие жжёт руки, на что солдат скалится и только крепче перехватывает рукоять скользкими пальцами. Он набирает темп, кровь кипит. Горячее ощущение отдаёт в уши и в висок; песок вздымается под ногами, липнет к вспотевшему лбу и залетает в глаза. Немо мотает головой, но от своего не отступается: краткую паузу перебивают четыре выстрела, затем хруст простреленных деревянных ножек подбитой мишени. Этот звук отдаётся чем-то щекотным внутри. Оно разрастается, булькая, обхватывает рёбра, вливается в лёгкие и отрывистым шипящим хихиканьем выливается наружу. Смешок перемежается с тяжёлым дыханием. Немо запыхивается, волосы облепляют потный лоб и даже предплечья влажно поблёскивают. С каждым новым выстрелом в красных глазах вспыхивает что-то яркое, живое и хищное. Его причуда. Шесть-перезарядка-шесть, и Немо уже давно не стреляет с фиксированной позиции: он вовсю носится по тренировочному полю. Перекаты никак не сбивают координацию, солдат всегда точно определяет своё положение в пространстве и успевает развернуться и выстрелить ещё до того, как воображаемый враг сообразит, куда он отскочил. Ликование и ярость берут верх, ведь он всегда попадает в точку, даже если не целится. Против него с револьвером в руках ни один человек просто не выживет. Кисти ноют от принимаемой отдачи, в груди саднит из-за сбитого дыхания. Саднит, впрочем, ещё и в горле, ужасно хочется пить; щиколотки тоже знатно натёрло. Но Немо не останавливается, пересиливает слабое тело и заходит дальше: на третий круг, на второй, на четвёртый. Переставляет позиции местами, доводит себя до пиковой точки, где всё в нём, как паровой механизм на полном ходу, раскалено и гудит, испускает пар. Он не думает, зачем. Он вообще не думает. Словно бежит марафон, где есть только боль, адская жара и прямая дорога, которую он не может не пробежать. Над поляной поднимается марево. Реальность подёргивается рябью; тело берёт слабость. Скорость снижается, и если сами по себе выстрелы всё ещё идеальны, то при перезарядке пальцы соскакивают. Это сбивает темп. Торопясь его нагнать, Немо несколько раз обжигается о раскалённый металл. Но что-то в его голове не даёт остановиться. Не мысль даже, осознание — в обход органов чувств. Делай. Делай. Стреляй. Ты должен выстрелить. Ты должен попасть. И он не смеет не слушаться, напротив, с удивительной охотой поддаётся. Даже когда руки слабеют. Даже когда лёгкие разрываются. Даже когда перед глазами от жары и боли всё двоится. Довести. До края, до предела, до плавления. До конца. От стиснутых зубов болят дёсны и скулы; Немо берёт себя на слабо и продолжает. Восемьдесят раз одну и ту же комбинацию упражнений? Может сто? Почему не двести? А потом снова, но наоборот. Тебе не давали приказа останавливаться. Продолжай. "Делай, делай, делай" требовательно гремит у уха. Внезапно, Немо вскрикивает от пронзающей боли в левой ноге. Судорога. Он пробует пошевелить ею. Безуспешно: колено сводит и солдат заваливается на бок. Полуденный песок впивается в щёку, заставляя по-детски зажмуриться. Руки тоже едва ворочаются, не удаётся даже высвободить из-под горячего оружия ладонь. Парень весь пропах порохом и потом, чем-то раскалённо металлическим, пыльным. Кашель — то ли от поднявшихся песчинок, то ли от частого дыхания — раздирает горло. Знакомый голос окатывает, как ледяной водой: — Ты мог бы убить двенадцать человек прежде, чем первый бы упал. Яков? Что он здесь сделает? Как давно он тут? Немо пробует запрокинуть голову, но шею сводит и мальчишка лишь недовольно мычит в ответ. — Я пришёл, по поручению Оливера, конечно, позвать тебя на обед и обнаружил, что ты тут увлечённо практикуешься. — Ответил тот на незаданный вопрос, сделав непрошенное уточнение. Из-за недовольного тона у Немо почему-то возникло ощущение, что он попал в беду. Он был уверен, что Яков сейчас скрестил руки на груди и стоял, картинно вскинув голову. — Фыф... — Из безупречно двигающейся машины в неуклюжего, уставшего паренька, который беспомощно отфыркивался от песка. — Давай поднимайся, тебя все ждут. — М-м... Несмотря на то, что Немо угукнул, он чувствовал, что вот-вот отключится. Яков не стал помогать подняться, оно и понятно — это же Яков. Тем более, он всё видел. Хотя что, в сущности, такого было? Немо тренировался стрелять. Все солдаты тренируются. Это нормально. В перегревшейся голове что-то громко пискнуло и лопнуло, словно лампочка, а вместе с лампочкой погас и мир.