Князь Юсупов открывает глаза

Что говорить, первым его порывом было вырвать этот приказ из рук посланного государем слуги, разорвать и бросить все к черту. Уехать отсюда куда-нибудь далеко и забыть все. Отвлечься. Но... Говоря по справедливости, от этого порыва через минуту не осталось и следа. Разве же он сможет без Феликса, без возможности, без призрачной надежды увидеть его хоть когда нибудь? Хоть иногда за ним наблюдать и надеяться на прощение? Даже если сбежать в другую страну - долго ли Иван там протянет? Нет. Вот поэтому он и кивнул сам себе в конце концов. Смирился он не из-за того, что был так уж послушен сударю, а потому, что знал - не сможет без него. И он, тяжко вздохнув, сел за стол, достал перо, чернильницу, стряхнул излишек чернил и начал выводить рукой буквы на чистом листе с гербом. Рука до сих пор немного дрожала. "Остаюсь покорным тебе слугой, государь мой, и принимаю твое повеление. Сообщаю, что смотр показал удовлетворительное состояние войск, на осмотре же границ было рекомендовано мною поставить еще два пограничных пункта на проезжих дорогах в сторону Польши, поскольку могут по ним пройти войска врагов, а беглецы пользуются ими и сейчас. Верный твой брат, Иван." Вот и все. Нет, ему хотелось взмолиться - "За что, Феликс, почему ты отдалил меня от себя?" - но ответ приходил довольно быстро. Потому что он сам, не заботясь о чувствах брата, взял его силой, потому что не понимал своего положения. Кажется, сколько раз в детстве Иван завидовал дворянам, богатству, положению, а теперь, когда все это было у него, включая богатую невесту - то ничуть не радовало. С тяжелым сердцем он покинул войска и отправился в Москву, где и проживала будущая его суженая, неизвестная ему пока что девушка. Это была дочь того самого завклубом, с которым они оба с Феликсом натерпелись на поселении - теперь казалось, что все это в прошлой жизни. Белорецкий к этому времени уже умер, дочь его жила одна со своей матерью в большом имении близ столицы. К своему счастью, она не унаследовала ничего ни их характера, ни из внешности отца и оказалась скромной и тихой, Ивана даже как будто побаивалась, да и ему было с ней неловко. Но постепенно они сблизились - не настолько, чтоб полюбить друг друга, а чтобы стать хорошими знакомыми, а потом и друзьями. Иван гулял по огромному заросшему парку Белорецких, смотрел в темные воды маленького пруда и спрашивал себя, если еще надежда, простит ли его Феликс? Свадьбу назначили на осень. Ее должны были сыграть в столице, а пока ко всему готовились, Иван же никогда еще не чувствовал себя в таком тоскливом настроении и не понимал, зачем эта свадьба нужна, пока не заехал к Юсуповскому дворцу однажды. Да, появляться ко двору нельзя было, что он нарушил, но у него была извинительная причина: Феликса он беспокоить не хотел, нужен ему был распорядитель, который помог бы с устройством всей церемонии. В этот раз он вошел с парадного входа, и узнавший его швейцар мигом отправился наверх. Через минуту встретил ивана князь Трубецкой. - Какими судьбами, ваше высочество? - Я насчет свадьбы моей, - смущаясь, сказал Иван. - Хоть я и не понимаю, зачем она нужна. - Ну как же-с, у его величества наследников мужского пола нет, а никто из нас не вечен-с, вот и после его величества Феликса Феликсовича трон должен занять князь королевской крови, стало быть, наследник, если мы хотим стабильности в дальнейшем. Иван едва сдержал тоскливый стон. Вот только швейцар ушел не только к нему, а зная подспудно о том, что государь-де брата очень любит, доложил и ему, что, мол, вот, брат ваш приехал. А потому пока Иван разговаривал с Трубецким, государь сам появился в дверях. Хмурый, высокий, подтянутый, он молча и грозно осмотрел переговаривающихся церемониймейстера и брата. И негромко задал всего один вопрос. - Кажется, я тебе запретил ко двору являться до дней перед свадьбой. Как ты посмел сюда явиться? Трубецкой аж нервно губы облизал - никто не был в курсе их ссоры, если это можно так сказать, все думали, что назначение это высокое и признак государевой милости, да и полк, куда отправили Ивана, был одним из лучших. Не без его самого участия. Иван, может, и промолчал бы, да вот Трубецкой (нравился ему Иван с самого начала), начал говорить, что вот, по свадьбе, мол, приехал князь Бессонов, простите его, государь. Письма, наверное, с прошениями и слал, да я не видел. Юсупов только оборвал его: - А вы замолчите, Трубецкой. Я вас не спрашивал. Стража! Подошедших стражников государь поманил к себе ближе и на Бессонова кивнул. - Отвести на задний двор и всыпать плетей за непослушание приказу государя. А сам развернулся и вышел, оставляя свидетелей в молчании тягостном. Иван попятился, но из рук подошедших часовых вырываться не стал. Он посмотрел ошарашенно на Феликса - тот удалялся прочь быстрым шагом, не слыша ничего. - Пустите, я пойду сам, - он вырвался, но сбегать действительно не стал, пошел вслед за ними во двор. Ему было больно и тошно от самого себя и от всего того, что творилось кругом, что уж тут страдания тела? Потому он покорно встал на колени, голову положил на какую-то стопу досок и не мешал ни удерживать себя, ни срывать мундир и сорочку. Подошел кто-то сзади, должно быть, командир дворцового полка; за спиной долго шептались, и Ивану казалось, что им самим неловко. Затем командир полка взял нагайку и... И Иван понял, что напрасно считал, что не почувствует боли физической, когда так печалится об испорченных с Феликсом отношениях. Да, он ошибся уже второй раз и был наказан справедливо, но первый же удар обжег так, словно его не драли кнутом, а обжигали раскаленным прутом. Он заорал и рванулся от невыносимой боли - но его крепко держали за локти. Один удар, другой - не могли же удары продолжаться вечно? Его отпустили тогда, когда, как ему казалось, на спине совершенно не осталось кожи, и он встал, шатаясь. Тотчас подбежало несколько услужливых дворцовых лакеев - наверное, Трубецкой сжалился. Помогли накинуть безнадежно испачканный кровью мундир, влажной тряпкой оттерли брызги крови, откуда могли, и даже подвели к карете. Его хотели сразу отправить к лекарю, но он отказался и велел отвезти себя в имение. Его мучило и раскаяние, и режущее чувство вины, и в то же время вполне реальная боль: лежать на спине было невозможно, только на животе. Встретившая его мать невесты заохала, пожурила за то, что не поехал в лазарет сразу, вызвала тут же доктора знакомого на дом: он приехал, вколов Ивану морфин, после чего тот провалился в блаженный сон, где не было больше мучивших его мыслей. Но от врача, молодого студента, угнетенное состояние не укрылось, так что он покачал головой задумчиво в ответ на вопрос, когда же князь Бессонов поднимется. Осложнялось все тем, что свадьба была уже через неделю, и его болезнь была совсем некстати; хотели отложить, но едва Иван подумал, что Феликс решит, будто он вовсе решил отказаться от женитьбы... И больше противиться не стал и свадьбу откладывать тоже, хоть и пришлось идти к алтарю, хромая. На самой свадьбе государь тоже был. Среди гостей, подарки подарил, новобрачных поздравил, да своим благословлением одарил. Правда, смотрел он при этом только в глаза брату, и казалось, будто бы слезы у него стоят в глазах. Впрочем, куда там, при такой толпе народа, куда-то бежать да что-то выяснять… Оставаться не стал, едва ли помнил себя, как до дверей дошел, чувствуя как в ушах стучит кровь, и дышать становится тяжко. На коня забрался Феликс и постарался не рвануть лошадь, чтобы никто не видел того, как дурно ему стало. Только за околицей охрану отпустил, кроме двоих часовых, и велев ехать в отдалении, припустил по лесной тропинке, взрывая копытами коня вязкую осеннюю дорогу. Не сдерживаясь, он плакал, пользуясь тем, что никого рядом нет, а хлипкие лошадки часовых не догонят его жеребца. И успокоился только тогда, когда уже конь под ним тяжело забился, вставая на дыбы и кося в его сторону, хрипя от пены во рту. Переведя дух, государь огляделся – лесок уже давно оказался позади, он был на жидкой опушке, да и часовые едва ли выехали из леса, направив лошаденок в сторону государя, пытаясь догнать его. А Феликс только головой покачал, а потом, спешившись, коня привязал к дереву, вспоминая, что вроде бы он знает, что тут недалеко ручеек есть. У седла висела фляга с водой, вот он ее и взял, спрыгивая вниз, и добрел до небольшого ручья, набирая свежей ледяной воды, что заставляла зажмуриться от того, как ломило зубы. Зато он смог умыться и смыть пыль, что осела двумя дорожками на лице, и отстранился и выдохнул, чуть-чуть успокоившись. К тому моменту, пока часовые доскакали до него, он уже понемногу напоил коня из ладоней, и чуть улыбнулся, глядя на запыхавшихся юношей - кажется, они страшно перепугались, когда перестали его догонять. - Ну что же вы, государь-с, мы уж думали, что у вас конь понес… - Да ничего страшного. Там ниже ручей, наберите, напоите коней. Обратно они уже возвращались более спокойно и государь вернулся в свой дворец уже затемно. Сон никак не шел, и он даже к часовым спустился и одолжил табака, сворачивая самокрутку и стоя у окна, хмурясь от вонючего дешевого табака и при этом вспоминая, как они с Бессоновом в старой избе курили. Точнее, его Иван курил, а Феликс ругался на него и на крыльцо выгонял. И снова сердце сжалось от боли, словно в тисках. Где там Иван? Он хромал к алтарю, но все же подчинился, ничего не сказал. Да, и он сам, конечно, переборщил, но такая злость его схватила в тот момент, он сам себя не помнил… Может, написать ему? И что писать? Мол, прости, я должен был так сделать? А если примчится, все бросит... И что тогда, жену свою оставит одну? Негоже это. "Все, ты его сам оттолкнул, а теперь мучайся, да не трогай, пусть жизнь свою без тебя строит", - так и шептал внутренний голос, то ли совести, то ли чего-то еще. Уснул государь под утро и встал не в духе, принимаясь за прошения. Иван накануне и правда, как увидел государя, когда вел невесту к алтарю, изменился в лице и побледнел. - Тебе дурно? Побледнел весь. - Нет... Это ничего. В его ответном взгляде были все невысказанных чувства и вся любовь - хоть бы Феликс заметил их и понял его... А он вместо того сбежал сразу после церемонии - и что теперь, не ехать же вслед за ним. Тянуло броситься туда, на улицу, схватить коня... Но... Оставить невесту? Неловко, скандал, Феликс разозлится ещё сильнее - да и девушка разве виновата? Так что остаток вечера он танцевал с молодой женой, принимал поздравления, стараясь скрыть боль - и робко проклюнувшийся росток надежды. Быть может, раз Феликс приехал, он ещё дорог ему, есть ещё шанс, что все однажды станет так, как прежде. Иван все бы за это отдал, но надо было быть сильнее, смиряться, вести дела, которыми он старался себя отвлечь. Письма он писал в канцелярию государя - все деловые, или донесения, или отчёты, и гадал: читает их Феликс или велит просматривать секретарю? Просьбы его исполнялись, но... Не было и знака того, что государь сменил гнев на милость. Отослал его на новый смотр, теперь далеко, к самой японской границе, более ничем не напоминал, что помнит ещё про своего слугу Ивана. Надежда оставалась на близившуюся зиму и новогодний бал - если его семейство не пригласят, значит, он точно в немилости. Увидеть бы государя своего хоть раз... Но теперь он не решался бросить все вопреки приказу и уехать. Ему было горько и больно, он почти заболел от этой тоски и ночами видел одного лишь Феликса, который ему улыбался. И жена его уже предлагала сама написать к государю - но он сказал "Нет". Ох уж эти жены, разве ж они когда нибудь слушаются того, что ему говорят? И полетело тайное письмо от княгини Бессоновой к государю, где она умоляла сменить свой гнев на милость, хоть и не знала что послужило причиной к братской ссоре. Она писала о том, что муж сдал и часто болеет, плохо спит и ест, и гложет его сердце тоска по брату. Что она готова стоять на коленях, лишь бы государь простил Ивана.