Dealing with People

Когда имеешь дело с людьми, помни, что ты имеешь дело не с логичными созданиями, а с эмоциональными. Дэйл Карнеги

Гермиона вывалилась из кровати и накинула халат. Ей понадобилось две попытки, чтобы впихнуть ноги в пушистые тапочки, а за палочкой пришлось вернуться. «Кажется, мне нравится Северус Снейп», — подумала она, вылетая из общей спальни, благословенно лишенной обитателей, у которых могли бы возникнуть возражения против создаваемого ею шума. Она потеряла тапок на лестнице, и ступеньки услужливо поменялись местами, чтобы ей не пришлось бежать снова наверх за ним. «Кажется, это больше, чем нравится», — подумала она, вываливаясь через охраняемый портретом вход. — Эй, мисси! — сонный голос Полной Леди догнал ее. — То, что школа не работает, еще не значит, что комендантский час отменен! Гермиона повернула направо и придала себе устойчивости, опираясь горячей рукой на гладкие холодные перила лестницы. «Кажется, я могу быть влюблена в него», — подумала она и потеряла второй тапок. Сдернув их оба с ног, она засунула их в карман халата, где они оказались рядом с ярко-голубым обезболивающим, которое он принес ей в то воскресенье. На самом деле, по всем правилам влюблена. Она побежала, прыгая через две ступеньки, и пролетела прямиком сквозь Серую Леди, которая лишь раздраженно вздохнула в молчаливом протесте. Внезапный поток холода не облегчил жар ее колотящегося сердца. Не сделал этого и влажный, затхлый воздух подземелья. Внутри, как приливная волна, медленно, неотвратимо, возникла мысль. Гермиона с еще большей скоростью понеслась по следующему лестничному пролету, чувствуя, как та покусывает за пятки. Она ввалилась в коридор, ведущий к его комнатам, и ощутила, как та поднялась до талии. Она, едва вписавшись в поворот, скользнула за угол и почувствовала, как осознание, мягкое и приятное, словно погружение в озеро жарким летним днем, достигло ее шеи. Она резко затормозила перед его покоями, чувствуя себя покрытой с ног до головы этой новой уверенностью, этим драгоценным знанием. Кажется, он влюблен в меня тоже. А затем, следом за ее настойчивым стуком в его дверь — с колотящимся сердцем, широко открытыми глазами, горящей и слегка влажной от пота после бега кожей, в соскальзывающем с одного плеча халате, — появилась следующая мысль, врезавшаяся в нее как вторая волна, быстро, сильно и неожиданно. Черт побери, я чувствую. Дверь распахнулась, открывая стоящего за ней Северуса Снейпа, выглядящего взъерошенным, угрюмым и слегка растерянным, глядящего на нее в тусклом свете мерцающих факелов на стене. Ее сердце пропустило удар. — Грейнджер, я определенно надеюсь, что у вас есть весьма разумный повод колотить в мою дверь, словно помешанная, в неполных четыре часа утра. Его голос был хрипловатым со сна, а на щеках пробивалась щетина. Гермиона чувствовала себя точно такой же смущенной и сбитой с толку от всего этого, как и в своей постели, и осознание этого каким-то невероятным образом заставило ее пульс ускориться еще больше. Будто в любую минуту она могла взорваться. — Я идиотка, — выпалила она. Она вся чуть-чуть вибрировала, ее руки дрожали от силы посетившего ее осознания. «Я чувствую, я чувствую, я чувствую», — повторялось в ее голове, резонируя, как церковный колокол. Его брови взлетели вверх. — Если это то, ради обсуждения чего вы вытащили меня из постели, то я вполне соглашусь. Гермиона отмела это взмахом неуверенной руки и отвлеченно поправила халат. Его глаза метнулись на мгновение туда, где была ее рука, приметив ее обнаженное плечо. Что-то яростно вытанцовывало в ее животе. — Могу я войти? Северус по-прежнему смотрел на нее так, будто она, вполне вероятно, сходила с ума прямо у него на глазах. — А я могу вас остановить? Он отступил в сторону добровольно, и Гремиона проскользнула внутрь. Со вздохом он взмахом руки зажег свечи, расставленные безо всякого порядка на каждой доступной поверхности в комнате. Дверь тихо закрылась за ним. Гермиона направилась прямиком туда, где были свалены в кучу материалы их исследования, потом внезапно остановилась, резко развернувшись обратно. Он по-прежнему стоял возле двери. Полумрак скрывал выражение темных глаз, наблюдающих за ней. — Вы точно в порядке? — спросил он, когда их взгляды встретились. — Это несколько необычно. Она думала об их исследовании. Все эти вечера, недели, недели, так много людей, ищущих решение, но они никогда не рассматривали такую возможность… Такую очень реальную возможность. Почему она не подумала об этом?.. — Мерлин, женщина, дай мне какой-то знак хоть, следует ли мне позвать мадам Помфри. Ты расстроена? Ты не выглядишь расстроенной, но ты определенно не выглядишь пребывающей в своем уме тоже. Он беспокоился. Северус Снейп, беспокоящийся о ней, с бесполезно двигающимися вверх-вниз в воздухе руками, с глазами, которые то и дело обращались к подоконнику, где лежали шоколадные конфеты и коробка салфеток. — Будешь ты говорить со мной?! — выпалил он, и его очевидное волнение наконец-то сподвигло Гермиону взять себя в руки. Она глубоко вдохнула. — Я в порядке, в порядке, я просто осознала… Так, сначала я осознала кое-что другое, — она махнула рукой куда-то в сторону; ее пульс и слова — спешащие, спотыкающиеся сами об себя и все убыстряющиеся и убыстряющиеся, — но суть в том, что я пришла, когда я пришла сюда вниз поговорить с вами об этом, я осознала кое-что другое, а именно… я думаю, оно выветрилось. Северус уставился на нее. — Ты думаешь, что говоришь связно? Он был в пижаме, вдруг сообразила она. В футболке, не такой легкой, как в ее сне, и темно-серой вместо зеленой, и выглядящих теплыми черных фланелевых штанах. И с босыми ногами. Она уставилась на его пальцы. Он непроизвольно дернул ими, когда заметил, что она смотрит, и ее взгляд метнулся снова вверх. Гермиона замахала руками, показывая на материалы их исследования, разбросанные по столам. — Проклятие! Чем больше я думаю об этом, тем больше смысла это имеет. Мариетта не столь уж искушена в Темных Искусствах, не так ли? Она не плоха, она просто слабовольна, она, вероятно, даже не замкнула проклятие как полагается… Мы изучали замкнутые, неужели вы не понимаете? А это — нет, оно больше как… ну, как сглаз на самом деле. Довольно сильный, мощный, долго держащийся сглаз, но он выветрился. Он скрестил руки на груди, чтобы уберечься от холода. На лице стали заметны первые признаки раздражения. — Что выветрилось? Он бросил огненное заклинание в очаг. Тихое потрескивание наполнило комнату вместе с нежным оранжевым светом и устойчиво нарастающим теплом. Северус едва заметно расслабился. — Проклятие! Я излечена, нам больше не нужно ничего искать! Он продолжал смотреть на нее, явно не понимая. — Ты в некотором роде умилительно медлителен утром, кто-нибудь говорил тебе об этом когда-нибудь? — сказала она прежде, чем хорошенько подумала. — По факту нет, — сказал он, осторожно ступая на пушистый коврик. — Не припоминаю, чтобы кто-либо рискнул. И требуется серьезно напрячь воображение, чтобы назвать это утром. — Четыре часа после полуночи — это утро. — Темно и я сплю. Это ночь. — Это несколько неточное определение, — начала Гремиона, только чтобы быть прерванной им:  — Ты говоришь, проклятие разрушено? Она фыркнула: — Не разрушено — выветрилось. Он отмахнулся, словно это ничего не значило, и она допустила, что это и вправду ничего не значит для него в четыре часа ночи. — В любом случае — его больше нет? Внезапно Гермиону накрыло облегчение. Она обнаружила, что смеется. — Да! Его нет. Я снова чувствую. Он поспешно ступил к ней, замерев лишь в шаге. — Ты уверена. Она закивала. Ее волосы из-за этого как-то странно закачались, и она потянулась вверх, обнаружив, что ее пучок соскользнул ночью и превратился в некую полуприческу. Гермиона нахмурилась, но прежде, чем она сумела выпутать резинку из своих запутавшихся кудряшек, Северус потянулся мимо нее к ее затылку и освободил ее волосы несколькими точными движениями. Пряди рассыпались по ее плечам. Почему-то это ощущалось как нечто непристойное, словно он раздел ее. Мысль отправила волну жара к ее щекам. — Вот, — пробормотал он, протягивая ей резинку, аккуратно зажатую между большим и указательным пальцами. Она выхватила ее, тяжело сглотнув. — Поздравляю, значит, — продолжил он так же тихо. Он также не отошел назад. На таком близком расстоянии его запах ощущался сильнее, и Гермиона подавила инстинктивное желание прильнуть еще ближе. — Спасибо. Каким-то образом, вот так просто у них закончились темы для разговора. Почему она была в его покоях в четыре часа утра? В свете огня из очага, под его настойчивым взглядом это вдруг показалось нелепостью. Чего она думала достичь, мчась сюда? Была ли она уверена, что это именно то, чего он хотел? В конце концов, даже если ее умозаключения верны, он не сделал ничего на самом деле по этому поводу, а подходящих случаев у него было немало. Не правда ли? «Ну, — напомнила себе Гермиона, — он также вроде как считал, что ты неспособна чувствовать и нуждаешься в его помощи». Путы долга, которые, она внезапно осознала, только что порвались и упали на пол. — Ладно, — сказала она после продолжительного молчания. Она чувствовала нервозность. По крайней мере теперь она знала почему, хотя это было слабым утешением, учитывая, что его глаза, и его запах, и его руки, и его обнаженные предплечья и ноги были просто… здесь. — Мне нужно идти. Это… Ну… Рано. — Не смею задерживать, — сказал он. И не сдвинулся с места. Гермиона снова сглотнула. — Хорошо, — сказала она едва слышным шепотом. — Хорошо, — повторила уже более уверенно. Аккуратно она пробралась мимо него. Он повернулся, следя за ней взглядом, но останавливать не стал. Она почти дошла до двери, когда он заговорил: — Гермиона. Гермиона споткнулась на пороге и удержалась на ногах, только ухватившись за дверной косяк. Она медленно повернулась, чувствуя себя дерганной, как заржавевшая машина. — Да? Он снова подошел чуть ближе, но расстояние было все еще приличным. Никто бы не подумал ничего лишнего, если бы увидел их стоящими так. Ну, если не считать того, что ни один из них не был одет должным образом. И обращения по имени. И того факта, что это были чертовы четыре часа утра. Если задуматься, то ситуация была какой угодно, только не приличной. — Ты сказала, ты поняла, что проклятие выветрилось, когда ты уже спустилась сюда, чтобы поговорить со мной о чем-то. У Гермионы перехватило дыхание. — Я так сказала? Он скользнул ближе, так плавно, будто летел. Она глянула вниз: нет, ноги на полу. И как ему всегда удавалось двигаться подобным образом? Пальцы на ногах у него были длинные и бледные. А ступни чуть-чуть костлявые, но довольно симпатичные. Кожа была настолько бледной, что Гермиона могла видеть, как просвечиваются сквозь нее вены, нежно-голубые. Интересно, он способен загореть? Интересно, могла ли бы она уговорить его пойти позагорать с ней? — Да, — подтвердил он, — ты сказала. Он остановился перед ней. Это было едва ли приличное расстояние. Разница между холодным воздухом коридора и жарой в комнате заставила ее поежиться. — Потрудишься объяснить? Внезапно она почувствовала какую-то опасность. Нечто вроде приятной опасности. «Смехотворно», — немедленно отругала она себя. — А, — пробормотала она вслух. — Я забыла. Он поднял руку и оперся о верхушку дверного косяка. Это заставило его склониться вперед, нависая над ней. Она опустила голову. Ее волосы упали на лицо. Прежде чем она осознала, что происходит, он заправил выбившиеся пряди ей за ухо свободной рукой. В ее животе появилось очень, очень странное ощущение. — Ясно, — прошептал он почти беззвучно. Она уставилась на него, чувствуя приятную задышку. Он не сделал ни единого движения еще ближе, но он и не закрыл дверь тоже. — Ты хотела уйти, не так ли? Она хотела? Гермиона ощущала себя весьма запутавшейся. Она понятия не имела, чего хочет. Ее ступни были ледяными, а лицо — горячим. Она хотела, чтобы ее волосы снова упали на лицо, чтобы он мог их снова убрать. Она хотела знать, тянется ли тот шрам, который она заметила выглядывающим из-под его рукава, через все плечо. Она хотела знать… знать много чего наверняка. Она хотела, очень сильно, чего-то, что сама могла едва ли обозначить. Она не хотела, как она вдруг осознала, чтобы все это разбилось с приходом дня. Ей нужно было — каким-то образом — сделать это нечто хрупкое прочным до того момента. Но как, если она не чувствовала собственных коленей? Северус по-прежнему смотрел на нее. — Знаешь, что я люблю в гриффиндорцах? — спросил он внезапно, заставив ее желудок провалиться вниз сквозь камни в ответ на это слово. Любовь. — Что? — прохрипела она. Он усмехался. Или это была улыбка? — Они так полны бахвальства и бравады в пылу момента, но когда ты рассчитываешь на то, что они будут как раз такими, как обещает их факультет, — они тратят все время, собирая свое мужество вместо того, чтобы действовать. Оскорбление достигло цели раньше, чем намек. — Ну уж извини меня, — огрызнулась Гермиона неожиданно даже для себя, — это довольно-таки сложный момент, и я опираюсь тут на очень слабые намеки. — О нет, — издевательски протянул он, — я был недостаточно прямолинейным для тебя? Бедная Гермиона Грейнджер, со всем своим блестящим интеллектом ты пропустишь и бладжер, даже если он будет лететь тебе прямо в лицо. Гермиона надулась, как обиженный кот. — Ты серьезно? Ты не был прям-таки очевидным. Северус фыркнул. — Да неужели? Все вокруг сообразили. Гермиона захлопнула рот, звучно щелкнув зубами. Он был прав. Она вдруг обнаружила, что смотрит на собственные ступни, вырисовывая бессмысленные фигуры на вытертом каменном полу большим пальцем ноги. — Ну… Я была занята. Проклята, знаешь ли. Его голос прозвучал с теплыми нотками веселого изумления:  — Ты прощена. Он наблюдал за тем, как она наблюдает за собственной ногой. Еще несколько мгновений спустя он тяжело вздохнул и оттолкнулся от дверного косяка, отступив назад. — А теперь что это будет? Сюда или туда. Я собираюсь обратно в постель, учитывая, что кто-то разбудил меня в черт знает какое время. Гермиона глянула вверх. Внезапно его присутствие стало казаться чем-то чересчур… Вся эта темная теплота, большие руки, настойчивые глаза. Ее взгляд скользнул мимо него — в гостиную, которая стала ее домом за последние недели. — И куда мне себя деть, пока ты спишь? Он посмотрел на нее с нарочитой небрежностью. Он явно испытывал смущение, и ответное поднялось в ней. Она подавила волну. — Я определенно не возьмусь указывать тебе, где ты должна проводить свое время. Ты взрослая женщина, решай сама. Он умудрился говорить раздраженно, несмотря на то, что его щеки покрылись легким румянцем, едва заметным в тусклом свете. Гермиона указала мимо него на дверь в спальню:  — Так это тоже среди вариантов? Северус словно сдулся перед ней, сбросив защитную броню, которую она даже не знала, что он носил. И от этого стал выглядеть меньше, более человечным. Очень даже как обычный мужчина. Горячечное ощущение вернулось, жаркое и настойчивое. — Я думал, что выразился абсолютно ясно, — сказал он, неотрывно глядя на нее. — Если ты спрашиваешь о моих интересах — все среди вариантов. У Гермионы не нашлось чего сказать на это. Ее рот пересох. Она осторожно ступила в комнату. Дверь хлопнула за ней, закрываясь. В колеблющемся свете от камина все казалось таким нереальным… Он повернулся в сторону спальни. — Я иногда разговариваю, — внезапно сказала она, следуя за ним словно на автопилоте. Он обернулся, глядя на нее через плечо. — Иногда? — Во сне, я имею в виду. В его спальне было темно, горел только один факел. Тяжелые занавески не давали пробиться в комнату слегка мутноватому зеленому отсвету озерной воды. На стенах не было картин, но на прикроватной тумбочке стопкой лежали магловские романы. Он заметил ее взгляд. — Ты догадалась о моем шпионстве, — сказал он, — мне пришлось найти другой способ узнавать, что произойдет, заранее. Ее неверящий смех он прекратил своими губами. Теплыми. От него пахло мятой и сном. Гермиона чувствовала нечто неопределимое, какое-то ощущение, несущееся по венам. Ее руки обвились вокруг его шеи. Его руки оказались вдруг на ее талии, прижимая очень осторожно. Такие теплые. Все было такое теплое. Когда он отодвинулся, она открыла глаза. Она их закрывала? Она не могла вспомнить. Она глубоко вдохнула, чувствуя себя так, словно задерживала дыхание. Вероятно, так и было, если подумать. Он был близко, так близко. Быстро наклонившись, он сорвал второй поцелуй — короткое мягкое прикосновение к ее губам, — затем шагнул назад. — А теперь… Мы не настолько глупы, чтобы бодрствовать в это время ночи. Если ты намерена добиться от меня чего-то большего, рекомендую в следующий раз выбрать для этого приличное время. Он скользнул под уже смятое одеяло и вытащил палочку из-под подушки. Второе одеяло, такое же зеленое и выглядящее не менее мягким, чем первое, появилось на свет. Гермиона почувствовала такое притяжение к кровати, будто та практиковала на ней призывающие чары. — О, я даже не знаю, — сказала она, не думая особо о том, что говорит, — мне кажется, это сработало весьма недурно для меня в этот раз. Северус приоткрыл глаза ровно настолько, чтобы наградить ее свирепым взглядом. — Даже не думай. Я ничуть не постесняюсь снять баллы с твоего факультета. Гермиона беспомощно улыбнулась и ткнула палочкой в свою подушку. Та окрасилась в прекрасный бордовый цвет, который Гермиона успела полюбить за время, проведенное в студенческой спальне. Когда она улеглась рядом с Северусом, едва вспомнив скинуть тапочки и поставив аккуратно на пол рядом свое болеутоляющее, он открыл один глаз. — Это красный? — пробормотал он сонно. — За что? Что я сделал не так? Ее беззвучный смех всколыхнул кровать. Она свернулась клубком лицом к нему, спрятав свою палочку под подушку. — Ты всегда можешь вышвырнуть меня прочь. Он фыркнул, не открывая глаз. Вынырнув из-под одеяла, его рука уверенно устроилась на ее талии. — Так и сделаю, не пропусти. Она уснула, прислушиваясь к движению его пальцев, выводящих легкие узоры на ее спине.

***

Проснулась Гермиона в одиночестве. На мгновение ее посетило беспокойство. Его сторона постели была холодной, и записки нигде не наблюдалось. По пути наверх она заглядывала за каждый угол, с ужасом ожидая встречи с кем-нибудь, кто бы начал задавать вопросы, почему она крадется из подземелий в ночнушке в пятничное утро. Неизвестно, правда, зачем она беспокоилась: все портреты были безнадежными сплетниками, да и все все равно считали, что они спят друг с другом. Спят друг с другом, подумала она, чувствуя, как краснеет лицо. Если все среди вариантов, значит… Она запретила себе думать об этом, зная, что иначе мысль будет ее постоянно отвлекать. Вместо этого она сосредоточилась на принятии душа, на подготовке к дню, на вопросе, почему Северус нигде не обнаружился, когда она проснулась. К тому времени, как она присоединилась к нему за завтраком, на целый час позже, чем они обычно встречались, благо профессор Спраут добросовестно оставила место рядом с ним свободным, она была практически уверена, что все поняла. Его внушительный нос был низко склонен над овсянкой; рядом исходила паром большая кружка кофе. При ее приближении профессор Спраут взглянула на нее и улыбнулась. На ее лице засохла грязь, а к полям шляпы прицепилась веточка. Веточка помахала ей маленькой, покрытой листиками рукой, и Гермиона помахала в ответ. — Доброе утро, Гермиона! — воскликнула профессор Спраут. — Тоже сегодня поздно? Я только что спросила у дорогого Северуса, куда ты подевалась, но он мне не признался. Дорогой Северус рядом с ней что-то пробурчал себе под нос. Профессор Спраут не позволила этому отпугнуть ее. Она повернулась, чтобы уничтожить остаток своего тоста, все так же улыбаясь. — Доброе утро, — сказала Гермиона настолько спокойно, насколько могла. Северус по-прежнему не смотрел на нее, но левитировал ближе маленькую корзинку круассанов и клубничный мармелад. — Спасибо, — поблагодарила она, подхватив их в воздухе. Она тщательно выбрала круассан и располовинила его привычными точными разрезами. — Тебе не нужно было волноваться, знаешь ли, — прошептала она ему, пока профессор Спраут ввязывалась в беседу с Почти Безголовым Ником о годовом урожае картофеля и своих планах дистиллировать собственную водку. — Я же сказала, проклятие выветрилось. Я чувствовала точно то же, когда тебя не было рядом. Северус рядом с ней напрягся, казалось, еще больше. — Опасение было. Гермиона наклонилась вперед, пытаясь разглядеть выражение его глаз. Они были скрыты волосами. Она положила руку на его бедро, и его шокированный взгляд взметнулся к ее лицу. — Грейнджер! Что, ты думаешь, ты делаешь? — прошипел он едва слышно. — Только не говори мне, что ты решил стать застенчивым сейчас, — прошипела она в ответ. — Кто был искусителем вчера? Бедро под ее ладонью казалось каменным. Она отстраненно поглаживала его большим пальцем, пока Северус совершал доблестную попытку попасть ложкой в миску с кашей. — Ну, кто-то должен был, а ты совсем не торопилась! Гермиона нетерпеливо выдернула ложку из его руки и плюхнула ее в кашу. — Я была проклята, если ты вдруг забыл? Попытка мести от ни на что не способной рейвенкловки? Ты попал под перекрестный огонь, потому что попытался спасти меня от этого проклятия. И я собиралась об этом спросить — о чем ты думал?.. Северус мстительно схватил опять свою ложку, расплескав в процессе кашу на стол. — Ну, ты не проклята сейчас, — ответил он угрюмо. — Вот и я ж о чем! — воскликнула Гермиона, размазывая джем по круассану яростными движениями. — А потому я правда не понимаю, почему ты вдруг так зациклился! — Неужели так сложно понять, — резко возразил Северус, тыкая в лужицы каши палочкой, которая яростно их всасывала, — что у мужчины могут быть сомнения касательно умной, способной молодой ведьмы почти на двадцать лет младше его, внезапно решившей… — Кто говорил хоть что-нибудь о внезапно?! Мои чувства были такими уже долгое время. Он посмотрел на нее широко распахнутыми глазами. Ложка парила в воздухе, оставшись в том же положении, даже когда его рука безвольно опустилась на колени. Капля каши угрожающе свисала с донца ложки. — Правда? Гермиона почувствовала, что сдувается. — Да. Это проблема? Северус дернулся к ней, но остался сидеть. — Нет. Очень даже наоборот на самом деле. — Эм, — донесся откуда-то сзади голос профессора Спраут, — не хотелось бы перебивать, правда, но я подумала, что лучше уж я это сделаю — на тот случай, если вы вдруг забыли, что имеете аудиторию. Северус закрыл глаза с болезненной гримасой. Гермиона вздохнула. — Спасибо, профессор Спраут. — Помона, дорогая, — она многозначительно улыбнулась им обоим. — Я так рада, что вы со всем разобрались. Так приятно видеть, что Северус обзавелся наконец девушкой! Знаешь, я думала какое-то время, что он гей. Не то чтобы что-то с этим было не так… — Да, спасибо, Помона. Гермиона потерялась между желанием рассмеяться и порывом спрятаться под столом и никогда больше не вылезать оттуда. По другую сторону от нее профессора Макгонагалл и Вектор отчаянно пытались притвориться, что внезапно оглохли и не замечают ничего, кроме своего завтрака. Когда профессор Флитвик пружинящим шагом зашел в зал, замер при виде живописной картины общей неловкости, представшей перед ним, и спросил: «Я что-то пропустил?», Гермиона решила, что с нее хватит. — Прошу меня извинить, — пробормотала она, отодвигая свой стул. Она полагала, что можно считать удачей, что другие ученики, оставшиеся в школе, обычно не вставали так рано, но утешением это было слабым. Она поспешила прочь из зала. Независимо от того, насколько далеко она находилась от Северуса — десять ярдов, двадцать, тридцать, сорок, — смущение никуда не девалось. Хуже — становилось сильнее. В самом конце Большого Зала она повернулась обратно к нему. Он сидел застыв за главным столом, наблюдая за ней. Она усмехнулась. И увидела, как он напрягся в ожидании еще большего смущения, которому она намеревалась его подвергнуть. — Северус! Ты идешь? Она видела, как он обозревает выражение ее лица — яркую улыбку, которая и не думала меркнуть, ее глаза, предположительно; возможно, ее руки, которые обычно выдавали ее нервозность своей потребностью бесполезно порхать вокруг и которые сейчас были крепко сцеплены впереди, чтобы предотвратить именно это. Без слов он встал, подхватил свою кружку и вылетел из зала вслед за ней. Она развернулась и, подавляя детски-ликующий порыв побежать, двинулась к подземельям. — Ты будешь должна мне за это, — проворчал он, догнав ее на лестнице. — Я уже могу слышать чертовы сплетни. — О, повзрослей, — отмахнулась она весело и отцепила одну его руку от чашки, чтобы держаться. Его пальцы обхватили ее с нежностью, полностью противоречащей сурово нахмуренному лицу. — Нам придется поговорить о правилах поведения. Для того времени, когда ученики вернутся. Она вздохнула и остановилась. Это принудило его резко затормозить, и какое-то мгновение она наблюдала, как он балансирует своей кружкой, пытаясь не расплескать содержимое. Затем он взглянул на нее сверху вниз. — Мы поговорим об этом, — сказала Гермиона. Она посмотрела на их соединенные руки: ее — меньше, загорелая, более округлая. Контраст ей понравился. Под ее изучающим взглядом Северус провел своим большим пальцем по ее в изучающей ласке. — Но сейчас я бы хотела наслаждаться тем, что у нас есть, хорошо? Он несколько смягчился. Это больше ощущалось в его настроении, чем отражалось на лице, но она заметила все равно. — Хорошо. Она обнаружила, что улыбается. — Хорошо. Он строго погрозил ей пальцем. — Только не попадай под проклятье снова! Я прочитал столько древних текстов, что неделю видел сны на греческом. Она рассмеялась. — Ладно, твоя очередь быть проклятым. Пошли давай, я хочу узнать концовку моей книги. — Я уже проклят, — театрально пожаловался он, позволяя ей тянуть себя прочь. Она глянула назад через плечо и обнаружила, что он наблюдает за ней поверх кружки с кофе. — Ты сам создал эту ситуацию, не ной. Он дернул их переплетенные руки, заставив ее, споткнувшись, подступить настолько близко, что она могла чувствовать запах кофе в его дыхании. Разъединив их ладони, он осторожно приподнял ее подбородок. И поцеловал ее, мягко, нежно, неторопливо. Ее сердце пустилось вскачь. Они стояли так какое-то время — маленькая вечность, поделенная на отрезки тихими вдохами и очень короткими выдохами. Наконец — слишком быстро — он отодвинулся. Открыв глаза, Гермиона обнаружила, что он смотрит на нее так, будто… будто она — нечто нереальное, драгоценное, невероятное. — Убийца — бывший муж, — прошептал он тихо. — Он использовал игрушечный топор, который они подарили своему ребенку на день рождения во второй главе. Он исчез за поворотом в вихре пол своей мантии. Щекочущее проклятие, которое Гермиона послала ему вслед, безвредно отскочило от стен подземелья. — Тебе придется научиться целиться лучше, если ты собираешься жить с этим мужчиной, — строго прокомментировал ближайший портрет глубоким голосом, приглушенным его порядочного размера усами. — Можете мне поверить, — усмехнулась Гермиона, — я так и сделаю.