Трутница

      Когда пришла пора средней школы жизнь изменилась. Все началось с счастья от красивой школьной формы, почти как из аниме — с клетчатой юбкой в гармошку, эмблемой и укороченным, приталенным пиджаком. Это была по-настоящему дорогая одежда, пошитая на заказ в ателье при гимназии. Аня всю оставшуюся неделю до начала учебного года крутилась у зеркала, решая, как лучше собрать волосы и с какой парой гольф появится в первый раз на линейке. Если бы еще мама разрешила сменить очки на линзы! Радость поступления из самой обычной муниципальной школы в элитную, с углубленным изучением языков и гуманитарных наук грела сердце. Она — одна из немногих, кто прошел отбор даже без сдачи специальных экзаменов и поступила на бесплатной основе благодаря заслугам на олимпиадах и идеальному аттестату начальной школы, к тому же, единственная новенькая в старом классе, с претензией на всезнайство. Однако, еще осенью верилось, что ей получится с кем-то подружиться и влиться в коллектив, когда к ней обернулся одноклассник:       — Ты есть в телеграмме? — он лыбился с той дебильной ухмылочкой, которая свойственна только вылупившимся подросткам. Только тогда Аня не различила едва скрываемого смеха в его словах.       — Ага, — тихо кивнула она, и сердце затрепетало от радости: решиться заговорить первой не удавалось, но ответить на дружеский знак оказалось куда проще.       — Скажи свой номер, я тебя добавлю.       И заученный набор цифр слетел с губ. В тот же день Аню пригласили в группу класса, а через еще какое-то время в ней объявили, что завтра — день самоуправления и что все, шутки ради, наденут пижамы и самые смешные домашние тапочки, что найдут. Это было настолько похоже на правду, что кто-то даже скидывал себя в домашней одежде с вопросом: «Так сойдет?». Вот только реальность на следующий учебный день оказалась куда прозаичнее. С самого утра, еще на входе ее остановили из-за несоответствия формы, сделали выговор велев немедленно вернуться домой и переодеться. И все бы на том закончилось, если бы первым уроком не оказался предмет строгого завуча. Вернее, первая пара уроков: все предметы, словно подражая высшим учебным заведениям шли только по два, исключая занятия разве что занятия физической культурой, рисования и музыки. Так что оставшаяся часть первых сорока пяти минут полностью были посвящены ей, стоящей перед всем классом у двери, впервые в жизни выслушивающей нотации с побагровевшими от стыда ушами. И если презрение от учителя Аня еще могла бы попытаться перебороть знаниями и прилежной подготовкой, то вот отчего по классу вдруг распространились неясные смешки, жгущие спину, ей было невдомек. И чем усерднее Аня пыталась делать вид, что внимательно слушает новую тему, тем хуже делалось ее положение. Вернувшись домой, она поняла в чем дело. Кто-то запечатлел ее на камеру исподтишка еще при входе в школу: с блестящим лицом, скошенными на переносице очками, зрачками, едва ли не ушедшими к затылку и самое ужасное — с открытым ртом и заметной ниточкой слюны, растянутой между двумя рядами зубов, представала она на фотографии… Это был настолько ужасный в своем моменте снимок, что отныне и впредь его кидали всякий раз по поводу и без еще несколько месяцев к ряду. И если бы она смогла как-то отшутиться, пусть неловко, пусть без искренности, но, быть может, тогда бы все сложилось иначе? Вот только ее сердце облилось обидой и слезами, играя на руку остальным. Еще на физкультуре кто-то однажды сказал, что у нее все руки в пуху… С тех пор сидя перед зеркалом она только и делала, что искала подтверждения собственному уродству, а они, вторя страхам, появлялись с каждым днем, увеличиваясь в геометрической прогрессии: то прыщики алели на лбу, то вдруг оказывалось, что и ногти ее — круглые, а не вытянутые, а сережки, подаренные родителями — стрёмные, а то, что вместо кроссовок или кед она надевает туфли вообще занесло ее в список противных, выёживающихся перед учителями заучек.       К концу ноября все дошло до разорванных в клочья тетрадей, высыпанной на голову землей из цветочного горшка, а чуть позже даже до брошенной в лицо тряпкой для доски, нарочно смоченной в грязной, мутной от мела воде из ведра. Чем ответить, когда над тобой смеются разом двадцать человек Аня не знала. Она даже не плакала. Просто видела, как темно-синяя ткань пиджака намокает, а после под ногами раздается сочный шмяк упавшей ветоши. След от высохшего неясным пятном мела она потом долго оттирала ночью в ванной комнате. Дома все спали, а она задирала голову к потолочному светильнику, удерживая рыдание в налитых влагой глазах, не столько из-за испорченного пиджака, сколько от нежелания родителей упускать такой редкий шанс учиться здесь. Свет в ее взоре расплывался, дрожал, но в конечном счете померк за зажмуренными веками. Сглатывая слезы в ожидании очередного учебного дня ей мечталось лишь чтобы ночь тянулась как можно дольше, чтобы, тихонько листая телефон под плотным одеялом, подольше задержаться в выдуманном мире фантастических историй. Но блажь тихого домашнего вечера рассеивалась в школе. Там желалось одного: поскорее перестать существовать, как-то исчезнуть, раствориться в пространстве и никогда больше не возникать. Лишь к концу зимы ее сознание до конца сформировало желание гибели и по утрам от звука будильника все в ней сжималось, холодело и становилось так тошно, что казалось, будто в школу ее собственные ноги несли всего лишь труп, пока синицы в радостях от первых теплых лучей скакали на голых ветках шиповника.       Хуже этих тисков она переживала лишь другие, необъяснимые простыми словами: редкие мгновенья, рождающиеся в последний момент заката, когда тлеющее солнце разливает золото по небу и воздух наполняется надеждой на исполнение какой-то неясной мечты, ютящейся в сердце. Это была меланхолия, свойственная исключительно чрезмерно мечтательным людям, уносящимся из мирской суеты в бесконечные просторы мыслей. Аня глядела из окна комнаты на сад, на цветные крыши соседских домов и маму, следящую за тем, как нанятый садовник ровняет крону яблонь. Сейчас они закончат и отправятся в книжный. Она уже запланировала, что обязательно выберет несколько блокнотов, присмотренных еще на днях, новые карандаши и попросит зайти с ней в японское кафе. Родители в ее желаниях никогда не отказывали, называя это платой за хорошую учебу, прилежность и старания. И карманных денег выделяли столько, что не представлялось куда их деть: подруг для прогулок у нее не было, каких-то особенных желаний, что можно купить — тоже. А одежда… сколько на уродину тряпок не надевай все равно лучше не станет… Иногда она даже поражалась тому, как ее сестра умудрялась всякий раз перед новыми выходными клянчить у папы денег, но маме об этом лучше было не знать, конечно! И именно в такие моменты, в те неясные секунды, едва уловимые на вдохе, Аня вдруг ощущала короткий укол счастья. Просыпалась в ней какая-то вера, сулящая надежду на что-то большее. Первый миг этих явлений ей всегда чудился высшим благом, ожившей мечтой, нежной фантазией готовой воплотиться реальность! Кажется, что вся ее настоящая жизнь, протекающая в одиноких мечтаниях о волшебных мирах, вот-вот наступит, что её-то обязательно окрестят той единственной, в которой обязательно отыщутся магические силы, или того пуще — появятся самые настоящие и верные друзья, что все обязательно измениться стоит только покрепче зажмуриться, приложить к сердцу тонкую руку и распахнув глаза увидеть другой мир, другую жизнь!.. Пока в следующее мгновенье не ударит обухом реальность и понимание несбыточности ее наивных мечтаний не произойдет никогда.       «Ты просто слишком много смотришь аниме… Дверей в параллельный мир не существует», — уже на выдохе понимает разум, обманутый или природной сентиментальностью с меланхолией, или бессильным желанием что-то изменить. И укол счастья превращался в ядовитое жало боли, пускающее яд от раны к самому сердцу.       Несколько раз она зачем-то делала попытку поделиться этим странным, охватывающим саму душу чувством. Но как бы не пыталась она объяснить свое переживания сестре, та просто не понимала, говоря что-то в духе: «Не, у меня такого никогда не было». На этом разговор и заканчивался. Говорить о таком родителям было еще глупее: «Все из-за твоих мультиков!» — заключила бы мама, поэтому упоминать о чем-то подобном и впредь все равно, что рыть себе могилу. Да и родители были бы правы, «мультики» действительно помогали уйти из мира реального, в мир вымышленный.       В интернете происходящее с ней называли «эскапизмом», трусливым бегством из реальности, а соответственно тщедушием и слабостью его обладателя. И разве глупо было это отрицать? Аня не раз размышляла на эту тему, но в конечном итоге приходила к выводу, что если бы не вымышленные миры, не бесконечные мечтания, то её жизнь не имела б и толики смысла. Она пропадала там, где могла пропасть: переписки, ролевые игры, аниме, рисование и что угодно, что могло создать иллюзию жизни и общения. И если дома ей могла что-то буркунть в ответ сестра, то в школе же ее контакты сводилось к нулю. Вернее, если день просто проходил в полном молчании и удавалось остаться никем не замеченной, то это был прекрасный день! Каждое утро начиналось с того, что она молча показывала пропуск, молча шла в нужный класс и так же молча садилась за свою парту, открывая рот лишь по случаю вопроса учителя. И это было прекрасно! Лучшее из того, что с ней могло приключиться в школе. Иногда, правда, кто-нибудь нарочно сновал между стеной с окнами и первым рядом парт, чтобы якобы невзначай скинуть учебники со стола, из-за чего в левой руке выработался рефлекс удерживать школьные принадлежности при любом проходящем рядом человеке. Единственное, что тускло согревало ее сердце в первую половину дня — это вид бескрайнего неба за окном. Нестерпимые фантазии охватывало порой прямо во время урока, когда солнечный луч скользил по пушистому краю далекого облака. И мысли рисовали, что сейчас она сидит не в душном кабинете химии, а в здании магической академии, старинного особняка или, пусть даже в кабинете химии, но где-нибудь в Японии. И жизнь ее, еще короткая и блеклая так и текла, сменяясь чередой страданий и фантазий, заглушающих боль, пока однажды и мечты не превратились в невыносимые муки.       Произошло это внезапно, отчего принималось долго и со скрипом, пока самой себе не удалось признаться:       «Я, кажется, влюбилась в персонажа…» — она написала это в одном из чатов, посвященных аниме. — «Это нормально?»       В ответ тут же посыпались комментарии, наполненные смехом и словами поддержки, мол, теперь и ты в нашем круге! И тогда она решилась на отчаянный шаг, допытывая о чем-то подобном сестру, разумеется, ища самые окольные пути к потаенное теме.       — Я так тебе скажу, Эдвард Кален — мой краш. Понятно? Роберт Паттинсон вообще красавчик… Жаль таких почти не встретишь, эх! — с легкостью признала Мира.       — Да причем тут актёр! — разочарованно сдвигала брови Аня, впервые она не осуждала сестру за увлечение душной историей о кровопийцах. По крайней мере, это была единственная вселенная, где их взгляды и проблемы могли хоть немного соприкоснутся. — Эдвард — это вампир, а Роберт Паттинсон — это всего — лишь Роберт Паттинсон, как ты не понимаешь разницу!       — Это да, но красавчик-то именно актёр.       — Ну а вампир… ну… его образ что ли, вот он тебе нравится?       — Я же тебе ответила, что он мой «краш», как ты выразилась, — она жестом изобразила кавычки, — Что не понятного? Что ты меня мучаешь одним и тем же вопросом?       — Ну хорошо, и долго ты была в него влюблена?       — Э… — сестра зависла в раздумьях, не отрываясь от экрана телефона. — Ну… Блин! В каком смысле «влюблена»?! Просто нравился. Я же не совсем больная, чтобы страдать по чему-то несуществующему, пф!       А вот Аня, кажется, была больна. И если поначалу это не отличалось от того, о чем болтали девчонки из переписок, то спустя время, когда сменялись тренды, она одна оставалась в иступленном ступоре, печатая собеседнику вопрос: «В смысле теперь нравится другой?». Впрочем, и те, кто говорил, что никогда не влюбиться в «3д» в конечном счете успевали найти парня, ну или как минимум тревожится из-за подходящего дня святого Валентина. И даже бескрайняя сеть-интернет не дала ей шанса найти того, кто бы понял ее странный, привязчивый и в чем-то однобокий нрав. И все в ней обрастало такой нестерпимой и несбыточной тоской, что хотелось выть. Что, впрочем, она и сделала, когда пришла в кино с мамой. А с кем еще ей было идти?.. Премьера долгожданного полнометражного фильма выпала в плохой день, не в тот, что она могла назвать «хорошим», хотя бы с натяжкой. Она так расплакалась после сеанса, что матери не осталась ничего, кроме как записать дочь к психологу.       — Тебя в школе обижают?! Скажи! Я обязательно пойду и поговорю со всеми!       — Нет! — завопила она сквозь прижатые к лицу ладони. — Не иди туда! Никто не обижает!       — Ну что случилось-то, Анечка!       А она, признаться, и сама не знала из-за чего на самом деле плакала, ведь конец был ей известен. Наверно, тогда вылилась вся обида на несправедливый мир, в котором человеку вроде нее не место. Ну… или место в кабинке туалета, которую заперли снаружи, а сверху, через дверь, опрокинули мусорное ведро.       На приеме у специалиста — молодой девушки, чем-то напоминавшей Миру по поведению, сидя на самом краешке стула с сомкнутыми в замок руками, она тихонько отвечала, что все с ней хорошо. И даже идиотские тесты, где нужно было отметить по школе от 1 до 10 то, как, по ее мнению, к ней относится окружение, она делала сквозь силу, просто расставляя везде пятерки под звуки телефонного разговора психолога с каким-то молодым человеком. «Все нормально», — заключил та под конец сеанса и эту фразу Аня прокручивала в мыслях, разглядывая светлую стену своей комнаты.       — Все нормально… — беззвучно, почти не открывая рта прошептала она, глядя уже на узор тканевых обоев купе.       Поезд снова тронулся.       Заскрипели колеса и пролетел за окном черный дым. Регулировщик в красивом костюме отвешивал цветными флагами указания машинисту отбывающего состава, но вскоре исчез из виду. Аня качнулась, поддавшись инерции и горько сдвинула брови, в моменте пролистав свою невеселую жизнь. И как только так вышло, что даже воплотившаяся в реальность несбыточная мечта только и делает, что дерет когтями сердце? Она подняла взгляд на сестру, сидящую по диагонали с кроткой, трясущейся надеждой, что может быть, хотя бы сейчас она ее выслушает! Они, пускай, дрались порой в дурацком споре, кого отправят выносить мусор, но это не отменяло простого факта: в мире ни одного человека, кроме нее, с кем Аня вообще могла говорить. Вот только Мира смерила ее коротким, отстраненным взором и отвернулась к окну, уперевшись о его край локтем и подперев подбородок. Аня опустила голову, покорно приняв отказ. Сестра, наверно, считала таким же пустым местом: ничего не рассказала детально о случившемся здесь, даже о страшной ране, полученной из-за неё!       «Я наверно её жутко испугала тогда…» — приложив ладонь к ударенной щеке, подумалось Ане. Горькое чувство, лишенное малейшей отрады, сдавило грудь. — «Но она ничего не говорит… и не скажет не то, что о демонах, но и новых сережках…».       Да и что вчера она наговорила Ренгоку?! Она и его, верно, обидела, своими словами, пусть и произносила их с таким трудом, с таким давлением на саму себя, что ее наверно было смешно слушать! От остроты прилившей к голове крови закружилась голова. Ладонь сместилась на лоб. Тяжелый гнёт лег на душу. С возрастающим беспокойством она задала себе еще один вопрос: достанет ли силы ей, ничтожеству, не способному ответить колкой фразе одноклассника, что-то изменить в мире, где проигрывают люди, подобные Ренгоку. Глаза против воли притянуло к Кёджиро. Он спал. Успел уснуть так быстро! Руки на мужской груди были скрещены, а голова покоилась на стенке вагона купе. Желтые, косые лучи солнца врывались порой в окно. Они плясали медными пятнами на темных портьерах, на небольшой скатерти, накинутой ромбом на столик, отражались радугой на хрустале бра, а уже эта россыпь света и на лице столпа. Её светлые брови сдвинулись, и на миг мелькнула грустная, едва заметная полуулыбка. Сердце одновременно горячо билось, и в то же время сжималось от неясной жалости и желания помочь. Боковое зрение видело, что и Танджиро, сидевший рядом безбожно клевал носом.       «Как же они устали… Получится ли мне что-то изменить?..» — с робко замирающим сердцем, бледнея от внутреннего волнения, думалось ей. — «Для чего-то я здесь оказалась… ведь для чего-то мы пересекли время и пространство?»       Аня, слегка покачиваясь от движений поезда, сжала подол платья. Как она сможет убедить главу истребителей в чем-то невозможно фантастическом, если даже не способна была у собственных родителей вымолить перевод в другую школу… Вдруг, Кёджиро неожиданно, раздраженно сморщился, и Аня вздрогнула, в моменте решив, что именно ее взгляд тревожит его сон, но быстро поняла, что дело было всего лишь в солнце, все чаще и чаще надоедливо мелькавшего из-за деревьев. Она тихонько поднялась, стараясь не упасть от неровного хода состава и уперевшись одной рукой о стол, потянула оконную занавеску, создавая тень. Мира обратила внимание на ее действия, лишь когда та снова приземлилась на место и бережным, осторожны жестом положила голову Танджиро на свое плечо. Тот даже не проснулся. Сестра так же молча посмотрела на её действия и вновь отвернулась к оставшейся открытой части окна.       По мере приближения к цели сердце его все сильней и сильней затягивалось невыразимым волнением.

***

      Деревянный пол не смотря на жару отдавал прохладой. Кости голеней неприятно упирались о твердую поверхность, капля пота скатилась на пояснице и исчезла, впитавшись хлопком платья.       — Как вы добрались? Надеюсь, дорога была легкой? — голос, вязкий и бархатный, казалось, касается ушей, хоть его обладатель и сидел достаточно далеко, в той части комнаты, чтобы понимать, кто здесь хозяин, а кто — гость.       — Благодарю, — ладони Ани аккуратно соприкоснулись с татами, и она слегка поклонилась и продолжила говорить, не поднимая глаз с рук. — Путешествие вышло благополучным, все хорошо.       — Вот как… рад слышать. — Она не видела его лица, но готова была поклясться, что слепой человек напротив прищурил взгляд.       Весть с просьбой о встрече каким-то чудом успело обогнать путников и более того, встретились с ответом они еще по дороге из Йокогамы. Кёджиро пусть и поручился за нее в письме, но тяжесть на душе от этого легче не стала. Даже напротив, повисшая на совести через вынуждение верность терзала и царапала сердце. Светлые ресницы слегка дрожали, стоило в воспоминаниях всплыть недавней ночи.       «И что он обо мне теперь думает?..» — вновь и вновь проносился вопрос без ответа. Впрочем, звучал он отстранено, риторически, не требуя к себе особенного внимания.       Настежь раздвинутые седзи позволяли сквозняку гулять по поместью главы организации. Стрекотали цикады, заглушая даже громкий писк черных стрижей. Облака кучерявые, огромные белели на солнце так ярко, что глазам делалось больно. Японский фонтанчик отстукивал бамбуковым горлышком удары и порой был единственным участником разговора среди двух молчавших людей. Диалог шел медленно и Аня, против ли воли или благодаря ей, тоже не спешила отвечать. Она помнила, что Кагая Убуяшики обладает особенным даром расположения к себе, развитой интуиций и захватывать собою внимание, но столкнуться с этим наяву было сродни медитации в рассветных лучах. Ояката-сама мог себе позволить размышлять над каждым ее словом столько, сколько считал нужным и не торопил гостью. Иногда все затягивалось так на долго, что даже бесконечные, укоренившиеся в характере самобичивательные монологи стихали, уступая место пустоте в голове, а за ней и наслаждению пением птиц, стрекоту насекомых и журчанию воды.       «Какое дорогое на нем кимоно…», — проскальзывало в ней, вместо того чтобы привычно впиться ногтями в ладонь до боли. — «Такое, наверно, стоит целое состояние».       К удивлению Ани, никого кроме них двоих не был совсем. Кагаю Убуяшики сопровождали дети, но они ушли в самом начале, а жена — строгая и утонченная — вовсе появилась лишь на момент приветствия, столпов или других истребителей не наблюдалось. Все дни до сегодняшнего Аня фантазировала этот разговор, как расстрел, как событие, что пройдет едва ли не громче суда над Танджиро, но ошиблась. Их встреча напоминала скорее ленивое созерцание жука, ползущего от одного края комнаты к другому или рыбалку в тихом озере, где главное — глядеть на едва подрагивающий от легкого ветра поплавок, нежели поимка рыбы.       Ояката-сама хотел что-то сказать, издал звук, но неожиданно в комнату влетел некрупный ворон, шумно шелестя крыльями и цокая когтями по скользкому полу. Аня встрепенулась, встретилась с птицей глазами и та, лишь на короткий миг удостоив гостью вниманием неожиданно что-то прокаркала. Именно прокаркала, а не произнесла на японском. К удивлению, глава истребителей все понял.       — Какая печальная новость… — он вытянул вперед руку и ворон сам подстроился под уставшую ладонь, ища ласки. — Этой ночью погибло еще двое моих ребятишек… Скажите, Анна, вам и об этом было известно?       Его слова на поверхности источали скорбь, но за тоном горького сожаления чувствительная душа девушки осязала что-то будничное, простое и ничего не значащее. Или вновь говорили ее предубеждения?       — Нет, — честно ответила она. — Все до мельчайших деталей мне не известно, я владею лишь частью информации, которую смогла прочесть в документах.       — Документах вашей семьи, все верно я понял?       — Да.       — Все-таки не укладывается в голове, как столь юному созданию доверили тайны государственной важности… — почесывая птицу под загривок протянул глава. — Вам, должно быть, оказано было огромное доверие?       — Я прочла их в тайне ото всех… — выдавила из себя Аня, и волнение вновь стало охватывать разум вновь.       — Вот как. Как же так вышло, что важные бумаги оказались во владениях вашей семьи и в таком легком доступе?       — Мой отец и его род из поколения в поколение служит царю вот уже несколько веков, — сердце ото лжи, пусть и продуманной до мелочей, стучало скорее. Впрочем, в ее словах была и истина: — Военное дело, которым занимаются мужчины нашего рода никогда за все это время не подверглось и малейшему сомнению. И сейчас мой отец делает все, для того чтобы наши страны обошли все ужасы войны. Однако, как оказалось, возможно, война между людьми не самая страшная угроза…       Речь ее звучала так, как звучала бы речь прилежного ученика на экзамене строгого преподавателя. Страх внутри нарастал, но скрывался за отрепетированной речью и выученными, повторенными не раз знаниями. С самого первого дня здесь она выписала все, что знала и пыталась сложить все крошечные нити в аккуратно сотканное полотно. И пусть глаза ее давно вновь упали в пол, а кровью поднималось от сердца к ушам, слова ее лились четко и без запинки.       — И все-таки, что заставило вас решиться помочь нам? — птица несколько раз ударила клювом об пол, а после взлетела и была такова.       — Чувство долга и ответственности…       И это было правдой… Вот только как оно всегда и бывает, именно правда воспринимается за ложь:       — Однако, давайте признаем, напрямую проблема демонов вас не касается…       «Не говори ничего лишнего, пока тебя не спросят прямо», — условилась с собой Аня. И внутренний голос, что обычно только хлесткими ударами плети обжигал душу, сейчас замолк, устремляя все силы на диалог.       — Ошибаетесь. — Взяла на себя смелость прервать его Аня, однако, в знак извинения быстро и коротко поклонилась в пол. — Впервые о демонах стало известно не так давно. В глубоком детстве мне запомнился разговор отца с его коллегами. Видимо, посчитав меня совсем ничего не понимающим ребенком, никто не обратил внимание на мой вечерний сон, и я смогла стать невольным слушателем ужасной истории. На торговом судне, отбывающим из Японского порта в Российскую империю стал пропадать матросский состав. Обнаруживались письма, твердящие то о дезертирстве, то о самоубийственном прыжке в открытое море, но вскоре каюты стали пустеть слишком стремительно, чтобы поверить в эти обстоятельства. А после было обнаружено безобразно существо, что не только затягивало на глазах раны, но и пожирало людскую плоть. К сожалению, других подробностей я не помню, но факт распространения демонов за пределы Японии остается фактом. Кто знает, сколько этих существ уже бродит по бескрайним лесам моей родины…       Слепой взор, кажется, неоднозначно блеснул от подобного заявления, но его обладатель не обронил ни слова, слегка прищурившись и требуя продолжения истории.       — Действительно, это невероятное стечение обстоятельств, что волею судьбы нашу семью занесло в вашу прекрасную страну, но оказавшись здесь я не могла не вспомнить того рассказа и попытаться копнуть глубже. — Продолжила Аня рассказ. — О том, как я смогла прочесть секретную информацию мне придется утаить, во благо сохранности статуса моей семьи, но верить моим знаниям или нет можете решать сами. — Здесь следовало закончить, но странный порыв вынудил поднять голову, взглянуть на хозяина поместья и ударить в лоб. — Ведь прародитель демонов — ваш далекий предок и кому, как не вашей семье знать ценность любой информации, пусть и из разведки чужой страны.       Неожиданно Ояката-сама странно улыбнулся и сказал:       — Как прекрасен ваш японский, милая Анна… Не каждый родившийся здесь способен так стройно излагать мысли.       Скрывалось ли что-то за его словами? Испуганному ребенку прочесть было сложно. Но она точно знала, что он, будучи слепым, видит насквозь ее внутреннюю дрожь.       — Лестно это слышать… — выдохнув остатки горячего воздуха, и боясь вдохнуть вновь, замерла она.       — Не стоит так волноваться… отвлечемся на чашечку чая.       Стоило ему произнести эти слова, как сёдзи отворилось, а за ними возникла фигура одной из его дочерей с подносом в руках. И как она только очутилась в эту же секунду здесь?!       «Мы здесь не одни», — опалила мысль. — «Это только иллюзия уединения».       И чай действительно подали и гостье, и хозяину. И все длилось так же неспешно и размеренно, но только сейчас не осталось и капли былого умиротворения, словно специально вынуждавших Аню нервничать. Ее ложь вычислили в самом начале? Руки едва задрожали. Перед коленями возникла черная глиняная посуда и чай — горячий, испускающий дым — его действительно приготовили только что, точно по чудесному велению. В едва подрагивающей глади напитка Аня заметила собственное отражение, глядящее на нее распахнутыми глазами, спрятанными за повисшей челкой. Рука потянулась к чашке сама по себе, как вдруг, почти судорожным жестом, притянулась назад. От чая почему-то слегка веяло корицей и шафраном, не смотря на отсутствие подобных специй в японской кухне. Но они, однако, успели достаточно приесться Ане за последние пару месяцев жизни в доме русского дворянства, чтобы различать их аромат.       — Зеленый чай помогает расслабится, — точно читая ее тревожный мысли пояснил хозяин и точно в знак подтверждения собственных слов пригубил горячий напиток в изысканном жесте, подпирая дно стакана прямой ладонью. — К тому же, думаю наш диалог получится долгим…       И она выпила. А после тема разговора почему-то сменилась на разговор о столпах, но не как о сильнейших войнах. Говорила не Аня, рассказывал сам Ояката-сама, делясь их мирскими достижениями. Он не затрагивал что-то конкретное, говорил, например, о том, что у Шинобу талант к медицине и если бы не демоны, то она бы, быть может, стала прекрасным врачом и разубедила бы мир в том, что женщины не достойны подобного рода занятий. Что Санеми — не просто силён, но и добр настолько, что подкармливает бездомных собак. Упомянул даже о Незуко, и о Танджиро, но что-то такое малозначительное, что ей не запомнилась суть тех фраз. И с каждым его словом ей хотелось то ли спать, то ли напротив — встрепенуться и активно принять участие в обсуждении. И это состояние делалось тем острее, тем сильнее ощущалось в ней, чем дольше хозяин поместья говорил. Сознание ее заплывало и с какой-то неясной улыбкой на губах слушала она льющуюся речь, пока, вдруг, несколько неожиданно, ей не задали вопрос о единственном человеке, о котором не было произнесено ни слова:       — Что вы думаете о Кёджиро, милая Анна?       — Н-не знаю… — вырвалось из нее, в то время как как сердце горячо загнало кровь по венам. И с трудом удалось ей удержать порывы души и не сказать больше.       — Ваша сестра рассказывала, что вы очень хотели спасти всех, кто оказался в тот день на поезде…       — Да…       — Откуда вы знали, что случится что-то скверное?       — Из тех же источников.       — Вы о документах?       — Да.       — Что же в них говорилось?       — Один из сильнейших демонов… Третья высшая луна. — Немного путаясь в собственных выдумках обрывками говорила Аня. — Должен был быть в округе… Это не точно, но если бы возник…       — Если бы возник?..       — Ренгоку-сан бы погиб.       — И вы предотвратили его ужасную смерть?       — Да.       — Должен выразить вам свою искреннюю благодарность… — Аня уже не улавливала тонких изменений его мягкого голоса.       — Он слишком силён…       — Вы о демоне?       — Да.       — Продолжайте…       — Аказа способен предугадывать любой удар, его магия крови делает его неуязвимым к атакам. К тому же отсечение головы не поможет…       — Это тоже данные разведки вашей страны?       — Да.       — И все-таки так отчаянно пытаться спасти неизвестных вам людей…       — В этом есть своя логика.       — Расскажите, милая Анна, что за логика?       — Разве это не логично, — смотря в пол монотонно говорила она, — спасти от бессмысленной смерти?       — Бессмысленный?       — Да.       — Почему же?       — Демонов высших лун невозможно одолеть в одиночку. Наверно… — Аня поморщилась, с трудом вспоминая заученные аргументы и запнулась на слове, попытавшись начать мысль заново. — Это просто глупо, дать погибнуть сильным охотникам ни за что… если подготовиться заранее.       — Разве к встрече с сильным демоном можно быть готовым?       — Можно… тренировки. Специальные… их используют в специальных военных отрядах Российской Империи.       — Специальных отрядах? Вы боретесь с демонами?       — Нет… не боремся. Это лишь способ… Просто тренировка… Нужно начать со специальных тренировок. Это самое главное. Самое первое, что нужно сделать. Подготовиться…       И в разуме все окончательно заплутало и открылось. Открылось саду, небу, голосам птиц и треску насекомых, и каждому случайному звуку. Она то оказывалась в мире, ускоренном, то в мире тихом и медленном, плывущим как парусник в полный штиль. Казалось, что слышит каждый шаг, доносящийся из другого края особняка или, напротив — не слышит даже себя. Сердце билось как-то неестественно, взгляд мутнел и вскоре она рассказала всю выдуманную ею историю от начала до конца, едва удерживая себя на последней грани от слёз, от каких-то никому ненужных признаний, а в какой-то момент, ей нестерпимо возжелалось поплакаться о жёсткости людей, но потом она точно просыпалась ото сна и говорила по делу: о метках, расширяющие границы сил, о возможности сильных демонов, о планах Мудзана одолеть солнце, о голубой лилии много о чем еще. И огромного, колоссального труда стоило ей вслушиваться в вопросы и отвечать, не отступая от выдуманной линии.       — Так вы, милая Анна, все же говорите, что прочли об этом?       — Прочла.       — Где?       — В документах, — кажется, в сотый раз повторяла она.       — В документах вашей семьи?       — Моей семьи.       — Как же вы смогли их прочесть?       — Это... секретно... просто... смогла...       А потом, все повторилось по кругу.       Или не повторилось.       Аня уже не понимала.       Ей стало совсем трудно дышать, повалилась медленно на пол, и мир так же плавно потемнел. Очнулась она от дуновения ветра на лице и обрывков произносимых кем-то фраз:       — Вам сделалось плохо от жары… Ваш корсет был слишком туго затянут…       Бумажный веер активно нагонял воздух, а к губам поднесли стакан с ледяной водой, который она тут же осушила и снова забылась во сне.