На стыке судеб.

— Мы с ним были так близки, что ни у кого не возникало и мысли о том, что мы близки настолько, близки именно в этом контексте. Для многих мы были будто бы неразделимы, наши имена всегда шли в паре, в школе, в академии, в участке. Друзья навеки, почти братья. Он… был для меня всем. Отцом, наставником, братом, другом и … Я не могу сказать это вслух. Мы были вместе со средней школы, ни до него, ни после у меня не было никого. Я даже не знал что может быть по другому, — мужчина прервал свои слова чтобы сделать затяжку дыма, сигарета тлела между его пальцев, пепел из которой он смахивал вниз, с высоты второго этажа. — Скажите, какие отношения у вас были? — Химия, — короткий ответ, но через несколько минут он снова начал: — Знаете, мы могли повздорить и подраться из-за одного выражения или слова. Когда приходило время мириться он обрабатывал мне раны, и мы прямо как сейчас, могли долго стоять на балконе и курить. — Он извинялся? Вы говорите о таких вещах как о ритуале, а в этом ритуале были слова извинений или слова любви? — Нет-нет-нет. Мы понимали друг-друга без слов, — Думан чувствовал себя так, будто сказал непростительную ложь, он сбросил сигарету с балкона и зашел в квартиру, всем своим видом показывая что не намерен продолжать этот разговор. Кемел зашел за ним. Балкон опустел. Он схватил за запястье уходящего Думана. — Я больше не буду вас спрашивать о нем. Честно, — Кемел произнес эти слова тихо, вкрадчиво, чувствуя на себе вину за происходящее. Он притянул Думана к себе и усадил его в кресло, сам же неожиданно для самого себя, сел перед ним на пол, — И все же я рад что вы рассказали мне намного больше чем рассказывали на терапии, — он позволил себе улыбнуться. За прошедшие полгода они теряли и находили друг друга не раз, и все же эти короткие встречи радовали обоих. Думан рассказывал о успехах в работе с психотерапевтом, о том что восстановился в свой отдел после долгого больничного. Кемел рассказывал о своей работе в больнице и иногда в школе. Как оказалось, здесь, в Казахстане психологи не так востребованы, кроме как в этих двух учреждениях. А как иначе? Страна только воспряла после развала так называемой «Великой Державы», когда были деньги не было еды, а когда была еда, не было денег. Вокруг царил хаос и разруха. И только эти двое могли укрыться от гнетущего чувства пустоты и переменчивости строя. Укрывались здесь, под крышей квартиры Думана, выданной государством, под покровом ночи и спасались короткими разговорами. Но во время этих диалогов они ни разу не вспоминали о случае с боями Думана, ни о том дне когда он бросил их навсегда. — Как вы вообще здесь оказались? Сдалась вам эта психология в Казахстане, — Думану было непонятно, почему когда все пытались переехать заграницу, этот эфирный интеллигент с фантазиями о «мире во всем мире», наоборот приехал сюда? — Потому что я казах, — коротко ответил Кемел. — Что, простите? — Думан даже поперхнулся от такого ответа. — Я вообще удивлен как вы работаете следователем. Мужчина с казахским именем, хорошо владеющий русским языком, с вечными патриотичными высказывании и интересом к культуре… Вообще на никакие мысли не наводит? — Кемел усмехнулся. Объяснял медленно, перечисляя по пунктам. — А как вы во Франции оказались? — Думан искренне не понимал этих доводок. — Мать объявили врагом народа. Тогда уже не расстреливали, ГУЛАГи закрыли, но гонения и преследования были. Она бежала во Францию, вышла замуж, родила, — теперь он говорил быстрее, будто бы не хотел чтобы его услышали. — Вас? Кемел громко рассмеялся, его ребяческий смех заполнил комнату. — Кого же еще? — сказал он все еще давясь смехом. Смехом который на самом деле был защитой. — Понятно, — Думан почувствовал себя неловко, после чего они еще долго молчали. — Я искал свою историческую родину, хотел найти чуть больше информации о матери. Простите что ввел вас в неловкое положение, — он похлопал Думана по плечу, правда сразу после этого Кемел смутился и убрал руку. — Вы уже здесь. Родину нашли, а архивы вам не раскроют, вы иностранец, — со всей серьезностью Думан объяснил юридическую часть этого вопроса. Кемел лишь снисходительно улыбнулся. — Теперь меня здесь держит нечто большее чем Родина. — Что? — Любовь. Думан заинтересовался таким красноречивым ответом, он спустился на пол, и сел рядом с Кемелем, он пристально взглянул в его глаза, затем взял его за руку, пощупал пульс и заметил как холодна его кожа. — Кто это? — Думан не отпускал руку, Кемел вовсе не сопротивлялся, но отвечать не стал, — До сих пор удивлены тем что я работаю следователем? — он отпустил руку, вернул ее на колено Кемеля, и прежде чем убрать свою, погладил холодную кожу, — Это я. — Профессиональная этика не позволит мне этого, — вместо отрицания факта или его признания Кемел предпочел ответить так. — Вы эту вашу профессиональную этику уже во все щели., — Думан резко прервался и кашлянул, — По-крайней мере, ваши расширенные зрачки и учащенный пульс говорит о том, что вы не прочь нарушить еще пару запретов, — Думан усмехнулся. — Я не… я не хочу обязывать вас к чему-либо, мне жаль что вы узнали об этом, — теперь неловко себя чувствовал Кемел, с быстрой скоростью речи он пытался высказать пару оправданий в свою пользу, которых Думан, впрочем, и не требовал. — Я тоже не уверен что смогу вам гарантировать что-либо со своей стороны. Но, черт возьми, почему бы не понадеяться? Подождете год-два? А там, глядишь, и на ПМЖ подавать будете, — Думан пытался развеять неловкость, короткие усмешки звучали слишком натянутыми. — Надеюсь, гражданство мне пригодиться, — Кемел абслютно также, натянуто улыбнулся. Обоим мужчинам было неловко, они редко переглядывались, улыбались и пытались увеличить расстояние между ними. Остаток ночи прошел в молчании. Когда пришло время уходить, Кемел, выходя за дверь бросил короткое, но все же теплое и дружелюбное: — Не зря вы работаете следователем.