Новые люди

Этим утром непривычно солнечно. Через толстые шторы, лучи света старательно пробиваются и темно-фиолетовая ткань светиться, видна каждая ниточка плотной материи. Из-за мрака комнаты кажется, что здесь зимует медведь. В этой берлоге нет места порядку: на полу, на коротком ворсе зеленого ковра, лежат раскрытые книги по анатомии человека, на страницах блокнота карандашные наброски человека ростом в два метра, от затертых карандашных линий видны сероватые пометены. Рядом раскрытый пустой пенал, вокруг него разбросаны разноцветные карандаши. В дальнем углу комнаты, ближе к выходу, прижат массивный полувыцвевший коричневый шкаф, на нем видны небольшие запылившиеся надрезы — скорее всего от канцелярского ножа. Тут, неподалеку, стоит напольная вешалка, с висящими на ней грязными футболками, куртками и рубашками, джинсы неряшливо подвешены за бретельку на перекладине. В противоположной стороне от гардероба стоит угловой книжный шкаф, рядом большое потрепанное временем черное кресло на деревянных ножках. Плед, который как правильно лежал на кресле, почему-то давно исчез из виду; наверное валяется на втором этаже. Ближе к книжному шкафу стоит большая кровать, с завернутым в теплое пуховое одеяло крепко спящим человеком. Правая стороны верхнего быльца кровати упирается в массивный компьютерный стол. На нем стоят две грязные кружки из-под чая и сока, почти осушеная до дна двухлитровая бутылка воды, грязные тарелки с крошками от торта, засохшими комочкам толченой картошки и кусочками квашеной капусты. Компьютер в спящем режиме, блок питания ожидающе мигает маленьким синим цветом. — Крхх… Одеяло, заправленное в белую простыню, медленно начинает ворошиться. Завернутый, будто улитка в ракушке, человек жаждуще стонет ото сна, потягивается, и поворачивается на другой бок, открывает и снова закрывает и без того слипающиеся глаза, чтобы снова упасть в неизвестную пропасть, темнее, чем эта комната и весь этот дом, в котором нет ни единой души. Из-под одеяла появляется светлая голова девушки, темно-синие глаза еле открываются, раздается протяжный и громкий зёв. Протерев глаза, почесав щеки, она поднялась с кровати, продолжая зевать во весь рот. — Шесть часов! Черт подери! Из одеяло выпрыгнуло исхудалое, жилистое тельце девушки с взлохмаченными сальными волосами. Бегая из комнаты в комнату, девушка случайно ударилась об дверь ванны — неудивительно, почему в некоторых проемах нет дверей. — Еда! Со скоростью кухонного комбайна девушка рубит огурец и помидор, высыпает их на тарелку, да так, что часть еды падает мимо, на стол, на пол. — Блятьблятьблять… Кусок ржаного хлеба с соленым огурцом съедаются чуть ли не моментально в прикусу с салатом, который вскоре тоже заканчивается. — АаааааААА! Надо найти наряд, надо найти чистые штаны, пиджак, рубашку. А может футболка? Все грязное! Зауженные строгие штаны, черный пиджак, белая рубаха. Желтоватое пятно на спине, ну да ладно, сегодня вроде не будет палить. Носки, ботинки… Ботинки! Где простые ботинки?! Эти говнодавы только в дождь носить, у них слишком толстая подошва. Коробки, коробки, старые балетки — надо выкинуть — отправляются куда-то в дальний угол кухни, где находится мусорка в прямом смысле этого слова: обувь падает на ворох фантиков, коробок из-под печенья, стаканчиков из-под йогурта, пакетов и бутылок из-под молока, кефира, чего здесь только нет! Вот! Победная добыча! Синие простые ботинки! Рюкзак нужен? Не нужен? А зачем? Кошелек, телефон и все. А блокнот, а пенал для порисовать после первого звонка? Надо еще купить поесть, по полкам шаром покати, в холодильнике мышь повесилась от голода. Бедная Тамара, земля ей пухом. А рюкзак вообще нужен? Нет, он подходит только для походов, старый порвался еще в мае. Надо купить нормальный рюкзак. — Время! В огромный рюкзак падают увесистый пенал с карандашами, ручками, канцелярским ножом и с пакетом для стружки, не менее увесистый кошелек, распухший от килограммов мелочи и дисконтных карточек, тонкий блокнот А5, мятый пакет-майка с местного магазина и телефон в почерневшем чехле, который когда-то был желтого цвета. — Выход! — кричит хозяйка и выпрыгивает из своей грязной конуры, оставляя все в полнейшем беспорядке, и мчится, будто на марафоне, поперек проезжей части, оббегая машины, ради того, чтобы успеть на первый звонок в новую школу.

***

— Рокс. Нет ответа. — Рокс. Все так же нет ответа. — Рокс! — Да, что такое? — девушка снимает с себя наушники. — Дай прийти в себя. Я почти всю дорогу от дома бежала. — Приходи, но отвечай на мой зов. Что вчера случилось я так и не поняла. Ты ушла из сети с вечера и больше не отвечала. Снова проблемы с деньгами? — Пока все в порядке. На еду хватает. Недавно купила овощей. — Тогда в чем спешка? Или ты не хочешь говорить? — Да… Я не знаю. Я… — девушка сначала пытается понять, что ей сказать, но потом просто уводит голову в противоположную сторону и не отвечает. — Уррр, — девушка обнимает подругу и гладит ее по голове. — Наш кисик уставший интроверт. — Не издевайся, — смято ответила Роксана. От подруги не свойственная нежность, показалась Роксане притворством. — Что опять? — Нафань, я все понимаю, но объятия не для меня. — У тебя не было хороших объятий, Котэнчик, поэтому ты изображаешь кисляк при любых объятьях. Отдайся своему партнеру по объятьям. Раскрепостись. Нафаня с явным смешком рассказывала о прелестях тактильного контакта, пока не заметила каменное лицо Роксаны. — Ладно, прекращаю. На спортивную площадку стали заходить ученики и их родители. Нафаня повернулась через плечо, посмотреть сквозь разбитый каменный забор, и вскомандовала идти. Роксана всматривалась в лица школьников и их родителей. Абсолютно не веселые дети и не менее счастливые родители. За время, проведенное на улицах этого города она смогла уловить шлейф назойливого, и такого же ядовитого, как нафталин чувства неизбежности и убогости, которые тянутся за каждым прохожим на улице, за каждым пассажиром маршрутки, за каждым работником с завода и за каждым человеком, что подходил к ней, чтобы спросить дорогу, но видя, как девушка не способна ответить, сразу извинялись и уходили прочь. Скудная одежда, затупелый взгляд, устремившийся в никуда. Она смотрела на людей и хотела обратно домой. Почему она стала это видеть? Неужели, книги в ней это все открыли? «Чертов Золя и натурализм!» — зарываться в материал, который явно не ее уровня, было ошибкой. Вспоминая вырвервотные описания, блядёнышные ситуации и сами судьбы персонажей некоторых романов, что ей довелось прочитать в дни, когда дома был полностью отдан ей, девушка не видела большой разницы между Парижем конца 19 века и городом, который она облазила вдоль и поперек. Прогулки были единственным, чем она могла вдохновляться и от чего ее выворачивало наизнанку. Почему-то сталинки на главном проспекте стали давить на нее своим массивом, снующие туда-сюда люди стали пугать, а их слова случайно услышанные без контекста стали вызывать отвращение. Началось это где-то два года назад. Хотя не сказать, что и раньше она отличалась радостным настроением. На площадке становилось людно, организаторы налаживали звук, одни родители стояли возле своих детей, другие общались между собой, школьники болтали. Нафаня поглядывала на подругу, которая разглядывала окружение, всматривалась в людей, в их одежду, в их походку, внешность. Роксана разглядывала, как ветер шевелит листьями тополей, как выглядят школьная пристройка, побеленная ограда школы, заржавевшие футбольные ворота покрашенные в красный цвет, что уже лушпаился с металлических труб. Она выглядела потерянной, гуляющей по собственному сознанию, записывая мысленно информацию, наверняка, очень нужную ей. Встретившись в один день на Кичкасе, позже познакомившись уже по-лучше, Нафаня заметила, что Роксана находится в постоянном печальном затумлении, как будто она потеряла все, что у нее было, потому старалась искать важное внутри себя, уходя в прострацию. Бывали моменты, когда Роксана становилась счастливее, шутила, ей часто было о чем рассказать, но то скорее было исключение, ибо все остальное время она больше слушала, рисовала или писала в блокноте. Нафане хотелось, чтобы эти светлые моменты длились подольше. Не смотря на частую скупость в ярких эмоциях, Роксана была доброй, умела сострадать и старалась всегда выслушать и даже дать совет, как поступить. В моменты мимолетной радости, она рассказывала истории, которые казались больше выдуманными, чем реальными. «Я не помню к сожалению большую часть своей жизни», — сказала когда-то Котэнко и Нафаня в некоторой степени поняла, почему подобное могло случатся с мозгом, а с другой не хотелось надумывать лишнего и списывала это на то, что Роксана просто многое из своей жизни не хотела рассказывать. Чем дальше укреплялась их дружба прогулками по Кичкасу и Портовому району, разговорами про литературу и творчество, Нафаня понимала, что все-таки в биографии Котэнко много дыр, которые подруга и сама не может толком объяснить. — Какие у тебя воспоминания о периоде до того, как ты переехала сюда? — однажды спросила Нафаня, когда они сидели на скамейке в районе проспекта Победы, возле двухэтажных бирюзовых домиков. — Очень мало. Я вижу многое через фотоснимки. Я помню остаточно, как выглядел отец. Я хорошо помню маму, потому что она приехала вместе со мной и всегда была рядом. Но у меня как будто не было детства. Когда мы уехали, к сожалению, все, что могло бы мне напоминать о времени проведенном в Петербурге осталось там. — Ну и по делом. Москальске должно остаться там, где ему и место, — махнула рукой Нафаня, а внутри сжалась от мысли, что сама бы не смогла жить без тех мелких воспоминаний, которые хоть иногда могли согреть ее душу в вечера, когда она уходила в город, только чтобы не быть дома рядом с орущим телевизором деда. — У меня дико уши закладывает, — Нафаня крикнула Роксане. Заметив классного руководителя девушки подбежали к своему классу. Нафаня взглянула на подругу, которая отказывалась уходить в толпу. От страха она вцепилась пальцами в руку подруги, отросшими ногтями коля кожу. Громкая торжественная музыка, от которой бегали мурашки по телу, до того она резало ухо, сабвуферы гудели. — Дебилы, — девушке позволял высокий рост увидеть, как двое мужчин настраивают колонки. — Аж живот сводит. Обе девушки встали плотнее друг к другу и прикрыли уши ладонями. — Только представь, что ты выступаешь на гитаре, а вокруг тебя вон те твои огромные штуковины. Больше их будет. — Да и покачественнее, — добавила Роксана, и немного помолчав, она продолжила, — но не думаю, что кто-то согласится слышать мои вопли. — У тебя свой уникальный стиль, — поправила Нафаня самокритичную подругу, — как у твоих этих… Как их… — А ты слушала? — Конечно. Первый альбом, как ты и советовала. В остальных слишком много романтики и нытья… — Анутихотам, — скороговоркой тыцнула руководительница и подруги замолчали. Торжество продолжалось: школьники смиренно стояли, играла музыка, кто-то что-то говорил, в линейке было пару говорунов, на которых шикали классные руководители. Роксана думала: «Интересно, а им самим это не надоело?». Шикать постоянно, говорить «Тихо», «Замолчать», «Рта закрыть» и тому подобное. Любой другой бы сошел с ума от такого. Возможно, они и так сошедшие с ума. И это все заговор. Держать аутистов, повторяющий каждый год одно и то же, каждый раз шикать, каждый раз проверять тетради и каждую неделю позориться, как описавшийся даун в кабинете на учебном совете. А потом приходить домой и там шикать на мужа, параллельно готовя борщ, моя полы и помогать детям с уроками. И так каждый день. Каждый год. От лета к лету. Вакуум заполненный повторением, бесконечным лицезрением глупых и наглых лиц учеников, которых ты любишь. Любовью мазохиста. Ведь, иначе никак. Это ведь… как его там? Призвание! — Че встала, шмара?! — Савенко, падлюка, — прошипела руководительница. Нафаня вовремя ее оттащила от взбесившегося одноклассника. За ним же последовал гул всего класса: кто-то смеялся, кто-то шептался, кто-то оценивающе посматривал на испугавшуюся Роксану.

***

Геннадий Прокоп был человеком добродушним, трудолюбивым и смекалистым. После девятого класса, он попал в армию, с успехом сбежал из-под трибунала и зажил под другим именем, фамилией, в другом городе, на другом краю страны. Спрятавшись в глубинке, где-то на дальнем севере России, он вел жизнь отшельника; иногда трудную и невыносимую. Он привык к жизненным проблемам и решениям к ним. Можно сказать, преодоление препятствий и выживание было его главным хобби. В тот же год, не выползая из лап суровых вьюг, он встретился с Аленой Карповой. Девушкой худощавой натуры, немного болезненного вида, но такой же влюбленной в авантюры. Они были счастливы: оба сбежали от родственников, оба любили приключения и оба знали, чего стоит жизнь. Спустя пару десятков лет совместного скитания, у них родилась дочь — конец их бесконечных путешествий. Они осели на востоке РССР, устроились на работу, получили место в квартире, рядом еще с четырьмя семьями. Жизнь беглецов закончилась, ее сменила мирная рутина, не менее счастливая и так же полная проблем. Геннадий и Алена работали на промышленных предприятиях, — денег хватало впритык. Маленькая Аня часто и подолгу оставалась одна, отчего жизнь ей казалось неким вакуумом, заполненным завывающей тишиной улицы и вечным одиночеством. Ребенком она выросла тихим и пугливым, встретившись с настоящей жизнью после школы у нее начались проблемы с общением, иногда она кидалась в панику, за каждый поворотом ей чудились непоправимые ошибки жизни. При любой ситуации, где от нее требовалась смелость и решимость, она кидалась в эмоции: агрессия и ненависть были ее главными путеводителями в жизненных принципах. Не смотря на дикий нрав она смогла выбиться в люди и переехала ради художественной академии в другой город. Во время учебы на скульптора она приспособилась: общение с людьми ей давалось легче с каждой новой попыткой, любовь к искусству давала силы жить. Работа была ее единственной отрадой от ужасов этого мира. Прошло три года с окончания университета, и ее родители умерли. Сначала слегла мать: ее слабый организм, переживший столько бегств и переездов не смог справится с простудой, началось осложнение. Через неделю слег и отец, который так и не оправился от утраты закадычного друга, верной жены. Почти сразу после похорон ей начали писать родственники: в тот момент, как семья только переехала в новый город, беспризорная парочка нашла свои семьи, которые когда-то покинула. У них успели появиться и сестры, и братья, и племянники, и новые дяди и тети, и трешка в центре Киева, и двушка в Новосибирске, и стройбат из женихов для высокой и бледнолицей Анны — красавицы, умницы, умелицы и отрады для людей, которых она знать не знала, и знать не желала. Начались ухаживания, начались сватанья, каждый приезд — новое разочарование. Для Анны, тонкой натуры, человека критического склада ума этот узколобый нелюд был будто личинками жужащих блошек. Все эти селюки, разнорабочие, люди без высшего образования, не читающие Достоевского и Бальзака, не знающие основы философии, изобразительного искусства. Они не могли ни дойти, ни допрыгнуть, ни доползти до развития Анны Прокоп. Девушки с большими темно-синими глазами, с волосами, туго заплетенными в толстую длинную косу, с румяными щеками так выделяющими на белом лице, с сильными руками и ногами, обладающей холодным характером. Со взглядом скульптуры она встречала и провожала робких маменькиных сынков, дерзких мачо и грубых мужланов. Главным ее оружием было лицо: сомкнутые наглухо пухлые губы, надменный взгляд и по-королевски поднятая голова. А на ее оголенной девственно белой шее на тоненькой цепочке угрожающе сверкал серебряный кулон в виде клыка. От кого-то она избавлялась сразу, некоторые ухитрялись за ней ухаживать и бегать. Геннадий Тузов был как раз из смелых: он дежурил у дверей дома Анны, бесил ее своим параноидным бредом и клеймил имя ее отца. Девушка очень серьезно относилась к именам. Имя друга значило для нее благородство, имя врага значило зло. Она не могла выносить глупых девушек по имени Алена или эгоистичных парней по имени Геннадий. Благо, имена не часто встречались. Так и Геннадий оказался редким козлом, который портил мирное существование девушки. Сам же Геннадий оказался не робкого десятка, заприметил родичей девушки, начал свататься, хвастаться своими капиталом, которым с ним поделится отец после того, как он вступит в его фирму. Был шанс, что деньги бы у него не задержались, но родичам показалось предложение выгодным: — Не гоже девке в летах воротить носом. Анюта, соглашайся. — С вонючими свиньями не собираюсь иметь дело. Вскоре пришло время платить за продукты, за квартиру. Зарплату не желали отдавать, а у любимых родичей обчистили оба дома. Единственным темным пятном на этой белоснежной свадьбе было Анино лицо. Белесая кожа сочилась черным паром ненависти к избраннику судьбы. Но Анна была бы не Анной, если бы вместо поцелуя не стояла, как одно из холодных творений, сделанное своими руками. Родственники радостно кричали «Горько!», и скорее закидывали в себя рюмки водки, чтобы начать есть, танцевать на деревянных полах ресторана, пока жених губами находил свою невесту. Последняя с громкими словами «Пойду в туалет схожу!» выходила со стола и направлялась в дамскую комнату. Она не вылезала оттуда до самого окончания застолья; до часу ночи сидела на крышке унитаза с книгой, предварительно спрятанной под пышной пачкой. Пока родичи говорили жениху о том, что Анну нужно перевоспитать, мол, диковатая деваха, нужен кнут, чтобы ее усмирить, та самая дикарка жила в своем мирке, где не было ни свадьбы, ни обязательств перед ордой теток и дядек. Была только Она и Вселенная, созданная ее руками и головой. Где был простор фантазии, был полет бесконечной мысли, не было границ, не было рамок. Но рамки, вскоре настигли ее. Спустя девять месяцев, после брачной ночи Анна стала матерью. Она полагала, что не сможет полюбить ребенка. Ту ночь она старалась обдумать, рассмотреть со всех сторон и понять, что прошлого не вернуть и не перекроить. Надо двигаться дальше. Надо жить. Надо выживать. Как и завещал покойный отец. Это тяжкое бремя девушка приняла с мужеством: она не хотела кричать, но крики вылетали сами, держать в себе боль было нелегко. В момент родов она вновь хотела все вернуть назад: маленькая квартира, бесящие родичи, надоедливые ухажеры, любимая работа, шкаф с книгами. Почему нельзя в этом мире не жить рядом с теми, кого терпеть не можешь? Почему ты вынужден их знать? Они тебе никто. И ты им никто. За теплыми словами «кузен», «тетя», «дядя» нет ничего существенного. Это просто образ, просто еще одно слово. Просто еще один человек, которого ты увидел однажды на похоронах, на поминках, на свадьбе, на дне рождении троюродной бабушки. Зачем вся эта шелуха? И почему ее так сложно вымести веником, и выбросить в мусор? Когда Анне дали в руки девочку, она поняла, что в ее жизни появился еще один смысл. Девушка любовалась своим новым сокровищем, гладила розовые, пухленькие щечки новорожденной. Новая книга? Нет. Выдуманный мир подождет. — Ну, дай же ее подержать папке! Улыбка смылась, появился волчий взгляд, устремленный на родичей. — Аня, хватит быть дикаркой, — прошипела одна из теток. Взгляд Анны перекатился на мужа. Радостный Геннадий взял в руки дочь. И раздался плач, режущий уши. Девочка вырывалась из объятий отца, родичи убаюкивали, шикали и улюлюкали, чтобы успокоить ребенка, но еще больше его раздражали. А Анна все продолжала смотреть на свору вражеским взглядом презрения. — Господи, да отдай ты этой ведьме ребенка! — завопила один из дядек. Несколько пар глаз с неодобрением последний раз взглянули на мать с дитем и ушли из палаты. Остался лишь отец. — Как назовем? Его встретило молчание. — Имя Анна ей хорошо пойдет. Снова тишина. — Она похожа на тебя. Ласковый голос не мог пробить и щели в маленьком мирке Анны, в котором появился сожитель. Вакуум одиночества смог принять того самого единственного человека, который сможет полюбить и понять. Простое существование перебралось с планки выживания на планку жизни и всеобщей любви к этому миру. — Да что ж с тобой не так! Девушка продолжала мирно сидеть с ребенком на руках, пока в ее муже кипела ярость, злость отчаяния. Не в состоянии выносить эту равнодушную тишину он выбежал, захлопнув за собой дверь. Новорожденная и мать оставались глухи к окружающему миру.