Новые люди

С того лета 1998 года прошло шестнадцать лет, но не прошла глухость к окружающему миру. Маленькая Аня имела привычку не отзываться на свое имя, подходить к обеду лишь тогда, когда ее звали в третий раз, чем обожала бесить родственников. Не было и дня, чтобы они не сравнили ее с матерью-чудачкой. Как хорошо, что эти дни далеки и забыты, но как жаль, что они до сих пор остаются вбиты колом и гноят рану в ее душе. Первый день школы официально закончен, мозг предается раздумьям. Музыка помогает сбивать мысли в кучу и оставлять их на задворках сознания, все дальше удаляясь от них как можно дальше. Очень помогает делать уроки под музыку. Чем громче, тем лучше и спокойнее голове. Если нет музыки, можно посвятить время чтению. Сериалы и фильмы не особо помогают - легко отвлечься. А вот рисование прекрасно сочитается с музыкой. Все, что могло вырастать в странных фантазиях идеально ложилось на холст, но это уже давно не были те спокойные пейзажи, которые Роксана рисовала со скольки себя помнит. Берясь последний раз за подрамник и включив диск, под который всегда рисовала природу, она не начала формировать горизонт, не думала, какое будет небо или где расположить деревья. Она сидела и смотрела на чистый холст и понимала, что не может нарисовать то, что рисовала всегда. Музыка вводила в еще бо̀льшую печаль. Стоило поменять пластинку. Может включить то, что она еще никогда не слушала под рисование? Зеленое сокровище. Одно из зеленых сокровищ, которые отец cпрятал от нее получше, чем другие диски. Видимо не хотел, чтобы девочка испугалась песен про смерть и наркотики. Первые же открывающие ноты испугали ее, но потом на уши сокрушилась волна хрипящих гитар. Колонки не выдерживали и бас-гитара гудела на всю комнату, отдавая вибрацию по стенам, по деревянной обивке. Она подошла к холсту и стала мазать деревья черным цветом. Набросок был больше не нужен. Горизонт расплывался - теперь это был не пейзаж, это близкий кадр на три дуба с ветхим домиком где-то на фоне. Видно, что крыша прохудевшаяся, отсутствуют окна. На земле яркое пятно красного цвета, что выливается из черной точки, похожей на гроб. Безкровное тело покоилось в гробу. Стоит дать холсту обсохнуть. Чтобы потом взять кусок графита в руки и водить им по всему холсту. Вымазав ладони в черных частицах, хочется ими каснутся своего лица и других самых грязных частей тела. Уже дома Роксана принялась за домашнее задание. Она твердо полагала, что школа не самая важная часть ее жизни. Опыт матери и ее отчима, которого она гордо называла отцом, доказывал ей, что школа это минимальный, но весомый мизер для каждого человека, где важны не сами знания, а прежде всего дисциплина, ловкость, а иногда и хитрость. Самый главный навык, который дает школа есть социализация. По ее мнению, шкала навыков распологается приблизительно так: — детский сад — школа социализации; — школа — университет, курс социализация; — университет, взрослая жизнь и работа — практика, которая ничего не имеет общего с тем, чему мы учились на первых двух пунктах. Ведь в школе никогда не учат тому, что будет в университете, а учат лишь страху за то, что будет у тебя дальше, если ты не выполнишь определенные действия. Не говорят, как будет хорошо, если ты постараешься. Говорят, как ты будешь мучаться, если сделаешь так, как твоей глупой душенке угодно. Ты ведь никогда не думала, что социализация может попортить твои мозги? Смотри, схема простая. Ты идешь туда, куда ты изначально хотел бы идти, ведь тебе там хорошо, тебя там встретят, разговорят, погладят, если ты выполнил правильно задание или накажут криком в ухо, если ты допустишь хоть одну ошибку. Ты делаешь ошибку, тебе неприятно, ты идешь искать новое место для социализации и тебя принимают. Ты начинаешь чаще туда приходить, даже не смотря на то, что тебе бывает иногда странно туда идти, ведь первое место важнее, но ты все равно не прекращаешь, ведь во втором месте на тебя не кричат; мало того, тебя там ласкают, одаривают комлиментами, какой ты красивый, хороший, дружелюбный, стеснительный, поддатливый, готовый пойти на все, чтобы тебе говорили больше приятных вещей и дальше ласкали руками, которые потом умножатся и будут тебя с силой придушивать, пока ты вырываешься из ласок, которые ты по-настоящему заслужил. После заданий по урокам Роксана принялась за рисование. Новый холст лежит изуродаванным в углу у шкафа. На нем должен был быть очередной пейзаж, но после последнего раза, как она взялась за кисть, больше не хотелось рисовать пейзажи и тратить время, пока краска подсохнет. Блокнот и карандаши были удобнее. Надо было как можно быстрее набросать идею или сразу сделать рисунок на весь разворот графитовым карандашом, на который она потратилась в художественном, покупая еще больше графита и черных маркеров, осознавая, что делает что-то неправильное, ведь работа с цветом помогает практиковать... Она уже забыла, что помогает практиковать, но это по сути не так важно. Благо переводы на карту от отчима держат ее желание творить на плаву. И питание. Черт, денег не осталось на еду, надо будет подождать следующего мелкого перевода. Всего-то пятсот гривен на карандаши и еду на неделю вполне достаточно, если не тратить все только на подрамники впрок, как будто мы живем во время, когда цены растут каждый день. Это так странно. А хочется еще что-то откладывать и никогда не тратить накопленное, ведь мама еще нарекала, что эти деньги на всякий случай, если тебе придется бежать отсюда. Причин кстати может быть уйма. Ты никогда не думала о том, что твой отчим может посматривать на тебя? Я бы ему не доверяла. Эдик достаточно зарабатывает, чтобы падчирица была в тепле, при одежде, и получала хорошее образование. Сам отчим часто ездит по Украине, Европе или Кавказу, зарабатывает фотографией, находит время, чтобы пообщаться с дочерью по видеосвязи или приехать на пару недель, а то и месяц. Он единственный человек, с которым она делиться всем. Роксана на подсознательном уровне доверяет ему и говорит обо всех ужасах, которые приходили ей в голову или которые имели место быть в ее жизни. Все слезы, обиды, срывы, стрессы, драки — об этом знают только они оба. О третьем человеке в этом звене не может идти и речи. Третий человек скорее умрет, чем станет частью этих тайн. Тайны. Третий человек и вправду не заслужил этого. Виновник его смерти он сам? Роксана, которая решила делиться секретом? Вряд ли, тут виноват второй отец. Или еще точнее чужой человек, который женился на матери, чтобы помочь ей. Может, Настоящий отец во всем виноват? Параноик, злой садист. Его кровь текла в Роксане и отравляла все вокруг. Может, все-таки она виновата? Да? Ведь это ее действия и ее голова. Она. Точнее, ее Настоящий отец. Он ведь встретил ее мать. Заставил ее завести семью. Значит, ее, Роксаны, вообще не должно было быть на этом свете. И может, поэтому она никому не нужна и никому не может рассказать, как есть на духу, чего она боится. И этот мужчина, почти мимо проходивший совсем чужой человек, которого она когда-то начала называть папой, вынужден заботиться о ней. Он там, а она здесь. Ему было бы легче. Намного легче. Жить одному. Жить одному. Жить одному. Жить одному. Без нее. Весело. Легко. Не высылать деньги. Ездить спокойно, не думать о том, что его кто-то ждет дома. Вовсе не торопиться домой. Который и домом сложно назвать. Везде мусор, грязь, липкий пол, в шкафах пусто, в холодильнике пусто, ванную комнату скоро съест плесень, одинокий цветок на окне тихо умирает, а в каморку нельзя заходить, ведь прошло три недели. Три недели моется груда посуды. Откуда она? Откуда фантики и пустые пакеты из-под еды? Ведь есть же нечего, денег нет. На картах ноль, в кошельке пусто, денег не хватает. Не помогает, не помогает… Становится темнее, голова болит, все кружиться, лежа на кровати становится легче. Очень свербит локоть. Много сидения за компьютером. Надо работать над пейзажем. Вон он у шкафа совсем еще не начатый. Компьютер перестал гудеть. Скоро все перестанет гудеть, и мы тоже прекратим несканчаемый гундежь. Ты, они, даже я. Все скоро потухнем, потеряемся во тьме. Скоро все исчезнет и будет большое вселенское облако черного цвета, чернее, чем эта комната, чернее, чем графит на куске плотной бумаги, чернее, чем все те уголки твоего подсознания, в которым скрываются нежеланные намерения и настрояния. Зачем что-то менять и улучшать? Все близится к завершению; ледники тают, леса горят, люди умирают, Земля дышит, Вселенная нас презирает и в Ее мыслях лишь одно: мы не заслуживаем жизни — войны, загрязнения, человеческая тупость и плоский мозг, бойни за главенство, мафия, махинации с деньгами, бесполезная трата ресурсов. Все гибнет. Кроме природы. Природа выживет и убьет нас, как беспощадный вирус и под конец высморкает нас с этой планеты. Мы сопли. Зеленые с красными вкраплениями длиннотянущиеся сопли. Вселенная нас просто смоет в унитаз. Так же, как и мы смываем свои фекалии, мочу, остатки еды, прокисший суп. Или маленькую золотую рыбку. Мы прожили свою короткую жизнь, умерли и наши кости потерялись где-то в океане. А наше сознание?! Мы видим, мы слышим, мы чувствуем! Ты смотришь на себя в зеркало, любишь или ненавидишь свое лицо, тебя бесит или забавляет собственное поведение, ты видишься со своими друзьями или сидишь в кабинете или на скамейке в одиночестве. Каково оно? Умереть. Больше не услышать, как чайник закипает, не увидеть своей любимой скамейки в парке, как чайки летают над рекой и садятся на каменистые пороги. Больше не слышать, как разрывается бас-гитара, а только лишь чувствовать ее гудение в колонках, что ходит по стенам, обитым древесиной. Это не душа. Это наше сознание. Оно все видит и запоминает, чувствует, болит и горюет. И лишь один миг и ничего не станет. Темнота. смерть.смерть.смерть. смерть.смерть.смерть. смерть.смерть.смерть. смерть.смерть.смерть. смерть.смерть.смерть. умри.умри.умри. умри.умри.умри. умри.умри.умри. умри.умри.умри. умри.умри.умри. никто.никто.никто. никто.никто.никто. никто.никто.никто. никто.никто.никто. никто.никто.никто.

***

— Записываем тему урока. Роксаны нет. На нее не сильно похоже. Она попадет под машину, но на уроки все равно явится. Рука пишет, а мысли бегут в другую сторону. — Она не могла не прийти, — говорит тихо Нафаня. Сидя за последней партой она достает телефон и набирает номер Роксаны. Как хорошо, что перед тобой сидят два переростка. До уха испытывающее доносятся гудки. Телефон включен: забыла или не может ответить. Чем она могла заниматься в десять часов утра? Вряд ли лежать на кровати и просыпать учебу. Нафаня еле держала глаза открытыми; ей самой очень хотелось лечь на парту и подремать под солнцем. Третий звонок. Могла забыть дома телефон — ее рингтон на телефоне и мертвого поднимет. Бред. Ее отчим мог забрать куда-то поехать. Она бы тогда сказала. Она всегда так делает. Надо поднять голову и посмотреть на солнце, чтобы проснуться. В глазах двоиться; Нафаня надевает очки и видит исписанную доску. Она собирается все переписать, но тут учительница все стирает. — Дай переписать, — хлопает по плечу парня спереди. — Я сам дописывал. — Держи, — ее встречают два одинаковых лица, которых она не видела раньше в классе. Забыв об этом, она фотографирует тетрадь и отдает ее обратно. Путь до Набережной состовлял минут пятнадцать. Максимум десять, если маршрутчик поднажмет газу и не будет останавливаться по две минуты на каждой остановке. Нафаня бежала на остановку после последнего урока, придерживая мотыляющийся на шее галстук. Рассыпав мелочь из дырявого кармана, который она не успела нормально подлать дома, она материлась и собирала деньги, отсчитывая три гривны за проезд. Маршрутка остановилась у театра Глинки и быстро качнулась, нагоняя скорость, по главному проспекту, чтобы повернуть на проспект Победы. Нафаня попыталась снова позвонить, потирая красноватые глаза. Опять гудки и молчание. Среди больших частных домов участок Роксаны было легко узнать. Высокий зеленый алюминивый забор, за которым еле видна крыша и часть балкона двухэтажного деревянного домика. В дворе растет невысокий каштан, посаженый по виду где-то четыре года назад. Железная дверь заперта. Естественно! Лязг по металлу от ударов руками разносится по всей округе, соседские собаки стали лаять — Нафаня притихла, испугавшись гавканья. Вдруг еще кто-то из соседей выбежит и начнет ее саму отгонять от двери. Звонок еще с лета был перерезан местной шпаной. Лезть по гладкому забору тоже не получалось, Нафаня была низкой, чтобы зацепиться и повиснуть на нем. — РОКСАНА! Девушка со всех сил завопила, но то также бесполезное занятие. — Алло, Слава! — Ебаный рот, — послышался голос по ту сторону, — зачем так пугаешь? — Роксана у тебя? — Нет, что случилось? — Она не появилась на учебе, на телефон не отвечает, я возле ее дома зову ее — не отзывается… — Я не знаю, чем тебе помочь. — Она давала тебе ключ от дома, может… — Давала, но потом забрала. И в последнее время она вообще не отвечала на мои сообщения. Не знаю, что с ней. Но ты не ссы. Помощь уже в пути. — Приезжай как можно скорей, пожалуйста. Не успевает Нафаня и договорить, как уже раздаются гудки. — Не время терять самообладание, не время, — говорит она про себя. Снова телефон. Номер Роксаны. Никто не отвечает. Сев на корточки Нафаня решает вскрыть замок ножом. Всякое может быть, вдруг получится. Безуспешно ковыряясь в замке, пытаясь выкрутить винты, утопленные в зеленой краске или уже до конца сломать замочную скважину… Нафаня будто в бреду пытается всеми силами хоть как-то добраться до Роксаны. Сдавшись она ударяет головой об дверь. — Тебе помочь? За ее спиной стоят два парня-близнеца. Те самые, у которых она просила тетрадь, чтобы списать на математике. — Вряд ли у вас есть ключи от ее дома, — огрызается девушка. — Леша, не тяни резину, доставай, — стукает по боку один другого. По виду второго ясно, что ему наплевать на чужие проблемы. Густая челка падает на большие фиолетовые синяки под глазами, лицо болезненно-бледного цвета. На нем грязные штаны и рубашка на вырост, рюкзак лениво свисает с расслабленного плеча. — Да не гони, — отпрянул рукав Алексей и обращается к разозленной Нафане, — мы сможем открыть. — Это что за щедрость? — нагло воспрошает девушка. — Те помощь нужна или нет? — ее окликивает брат Лехи. — Молчи и следи за профессионалом. — Знаем ваших профессионалов, сальтухи отведать не желаете, месье? — встает она, вытягивая шею вперед. — О сальтухах, как бывших каратист, знаю не понаслышке, — так и не назвавшийся одноклассник сбрасывает на пыльную землю рюкзак, на который кидает пиджак, — Замахивайся, епта! — Да успокойтесь вы оба! — Леша решил стать между своим братом и одноклассницей, тощими как береза и борзыми как две сцепившиеся собаки чихуахуа. — Нам позвонили час назад и сказали подойти к этому адресу. Нафаня отпряла от назревающей драки. — Долго рассказывать, — махнул рукой Алексей и развернулся к двери, — твоей подруге нужна помощь, поэтому мы здесь. Поможем и сразу уйдем. Алексей достает из рюкзака что-то наподобие тонкой железной проволоки с извилистыми концами на двух краях. Сеня с недомоганием на лице смотрит на происходящее: его навыки уставшего каратиста так и не смогли проявить себя. — Прикройте меня. Или делайте вид, что я своим ключом открываю. Нафаня не попыталась понять того, что происходит, но когда парень чудесным образом смог провернуть затвор в замке и с легкостью открыл путь к дому, она мышей шмыгнула к его двери. Ручка проворачивалась, слышался звук открытия, но в дом невозможно было попасть. — Чертов засов! — ударяет она по тяжелой двери. — Можно пилу взять, — вяло бурчит близнец. — А может снова пробудить в себе мастера черного пояса? — подшучивает над ним брат. Их прерывает звук разбитого стекла — это Нафаня нашла применение лежавшему у дерева камню и победно стала срывать головыми руками стекло и лезть в окно, крича: — Роксана! Роксана! Проснись, ебтвоюмать! А, кстати, — поворачивается она к близнецам, — меня зовут Нафаня. Она подает исцарапанную руку парням, которые выпучили глаза от бесцеремонных действий одноклассницы. — Леша, — осторожно пожимает руку один. — Сеня, — остолбенев, пожимает руку второй. — Приятно, спасибо за помощь, — девушка улыбнулась, показывая свои выпирающие клыки и неровный ряд зубов. — Роксана! Вновь повернувшись к подруге Нафаня, направляется в ее комнату; близнецы, почесав макушки, разворачиваются и выходят за ворота. Не заметив дичайшего беспорядка Нафаня начинает будить подругу. Пришлось открыть шторы, чтобы не убиться в темной комнате. Увидев полуоткрытые мертвые глаза, она проверяет пульс на ее заледенелых руках. Поворачивает ее голову, открывает глазницы. Жива. Пора звонить в скорую. Набирая телефон, девушка случайно натыкается на разбросанные канцтовары, лежащие на полу. Ручки, карандаши, кисти, недалеко от шкафа лежат порванные холсты, на которых изображены природные ландшафты. Нафаня прекрасно знает, как Роксане нравится рисовать пейзажи и ей невдомек, что могло так разозлить подругу. Зайдя на кухню Нафаня наконец замечает невымытые тарелки, ворох мусора в углу, грязный стол с засохшими крошками хлеба, пол походит на липкое болото, из которого торчат светлые волосы. В холодильнике лежат несколько овощей и пакет творога. Плита облеплена зашкварками, кусочками риса и гречки. Открыв дверцу шкафа Нафаню радостно встречают мошки и вонь от скопившегося мусора в ведре. Девушка бежит открывать дверь, чтобы проветрить дом. Маленький домик. Маленький. Засраный. Домик. Из спальни доносся вой. Нафаня открыла деревянный засов, раскрыла дверь и подбежала к подруге. — Рокс, что с тобой? Котэнко закрыла глаза, дневной свет раздражал ее, она пыталась спрятать лицо в подушку. — Все будет хорошо. Слышишь? Я тебя не брошу. Я никогда тебя больше не брошу. Скоро приедет Слава и скорая. Слышен мужской голос у двери. — Роксана, я пришел! — пара секунд проходит. — Что с окном? Опять шпана прибегала? — тяжелый рюкзак упал на пол, скрежетя металлическими карабинами. — Не зря я камеру поставил на балкон, теперь поймаем их. Ты где? Нафаня отошла от подруги и испуганно подходила в прихожую. У двери стоял отец Роксаны, он настареженно смотрел на грязную кухню. — Нафань, что случилось? Где Роксана?

***

Дома и в мастерской Анна II всегда находилась подле Анны I. В поездках матери она не всегда участвовала, но мать всегда старалась ее брать с собой. Анна I не желала оставлять ребенка наедине или рядом с отцом, и тем более рядом с его родителями, единственными бабушкой и дедушкой маленькой Анны. Григорий Тузов был человеком властным, грубым, черствым. Отслужив свое в армии и повоевав на фронте, он забрал с «захолустной хохлятии» украинскую девушку Марию Колпак, в будущем свою жену. Добродушная украинка сроду имела в своем характере ложку дегтя. При любом негодовании мужа она начинала пререкаться с ним, а после виновато слушала речь о том, что если бы не ее Григо̀ра она бы по сей день шпрехала и была бы подстилкой гитлеровской, что она должна ценить его жесткий устрой, иначе бы посей день бегала по полям «пьяса бы свои продавала та узорка̀ми бы на рубашке хвасталась». Как бы ни было горько Марии пребывать на цепи у своего суженого, да совесть девичья и по духу рабья все чаще не давала ей перегавкиваться с мужем. По началу она показывала нрав, но потом постепенно ее все изменилось и с возрастом она стала лишь поддакивать и молчать. К сорокам годам она превратилась в верного ротвейлера и пререкания ее лились лишь на окружающих, как было и угодно ее супругу. За годы разрухи Григорий, военный, ветеран войны смог сколотить себе высокий пост и стать важным человеком, а после забрать под крыло и своего сына, пытающимся обладать таким же крутым характером, но не настолько, чтобы мешать амбициям отцовского нрава. Геннадий давно понял, что если будет затевать ссоры с отцом, то будет изгибаться под ним, как его мать, поэтому усмирил свой мягкотелость, закрыв его засовом озлобленности и серьезности, в нужный момент поворачиваюсь к отцу услужливостью. Кораблем должен править лишь один капитан, иначе боцманы попадут на ужин к пираньям. Переехала Анна I к мужу: квартира дорогая, центр Питера, ремонт устроен с сохранением лепнины, пилястр, дверей с витражами. Осталась рабочая печь, украшена неброско с отреставрированой плиткой-капустой. Первое же требование, как «хозяйки» дома — отдельная комната для нее и ее дочери. Кровать, детская кроватка, стол, стул и шкаф с ее книгами. В итоге она смогла натребовать лишь на собственный кабинет, где могут храниться только ее вещи, а спать она обязана рядом с мужем. Кроватка ребенка рядом с ними, если что, супруг поможет успокоить ребенка посреди ночи. Анна II была на удивление тихим созданием, но не без редких инцидентов. Было ощущение, что она сама себе на уме, как и ее мать. Но если кто-то другой, кроме ее матери, подойдет к ней или не дай Боже тронет, то нет спокойствия, пока перед взором ребенка снова не окажется лица любимой мамы. Анна I терпела наказы свекрухи, как успокоить ребенка, угрозы свекра, что нужно показывать дочу почаще, чтобы она узнавала родных ей людей… Родные… Анна I лишь томно моргала и вздыхала, переведя взгляд на ребенка, который был рад видеть только ее. Девочка даже на незнакомцев так бурно не реагировала, как на «родных» ей людей. Когда в доме устраивали праздники малютка кидалась в панику. И пока отец развлекал гостей, мать пряталась в тихом уголке вместе с ребенком. Со временем малышка адаптировалась к условиям, но она продолжала игнорировать родственников. — Анечка, Анечка, — гладила ее по беленьким волосам одна из теть, а Анечка состроив гримасу на лице отворачивалась от нежностей, могла иногда отбиваться, за что сразу получала по причинному месту от бабушки. В то время, как другие называли Анечку вредной, Анна I считала свою дочь сильной и самостоятельной для своего возраста. Она проявляла интерес к книгам и рисованию. Она брала любую книгу с полки и с воодушевлением открывала ее, радовалась буквам, рисункам, обложке. Радость была бы за гранью, если бы она еще умела читать в полуторогодовалом возрасте. А если под рукой был карандаш или ручка то страницы книги превращались в холсты. Было предусмотрительно со стороны Анны I оставить на нижних полках ненужные книги, которые она и так собиралась выкинуть. Когда картина была закончена, девочка с гордостью закрывала книгу и ставила ее обратно. — Она вырастет самодостаточной личностью. Я уверена в этом, — когда-то поделилась Анна с тишиной, — в ее глазах видна ясность рассудка, а ее любопытство может сыграть ей на руку. — Анна II сидела над листком, вырванным из тетради, и выводила линии простым карандашом, а потом со счастливой улыбкой показывала его матери, которая улыбалась ей в ответ. — Она будет дарить доброту этому миру. Она умеет любить, жить. Чувствовать.