Новые люди

Роксана

— Какие у Вас проблемы? Этот вопрос всегда приводит в ступор. Возможно из-за того, что я привыкла, что у меня проблем быть не может из-за малого возраста. Что беспокоит. Жизнь беспокоит. Хочется составить список. Беспокоят кошмары, будущее, настоящее. Прошлого и так нет, за него переживать не сильно стоит. — Не знаю. — Не знаете. С чего вы тогда пришли? Причина какая-то все же есть. Пришла. Другого варианта у меня нет. Причин основных назвать не могу, но возвращаться обратно в комнату я не хочу, потому что все повторится опять. А меня это очень сильно уже раздражает. В январе мы спокойно гуляли по дворикам. Почему он всегда выбирал дворы я так и не спросила. Он тихий, спокойный, немного надменный. Наверное, не любил внимание. Всегда отпускал мою руку на людях. Боялся чего-то. Или кого-то. Был вечно скрытным, возможно от того, что мы ходили возле школы, куда он ходил. Подходя к его дому мы прощались за углом противоположного дома, что перекрывал окна его квартиры. Он упоминал, что ему не нравятся расспросы родителей. Он не хотел говорить с ними на тему отношений. Мы никогда не ссорились — он не любил споры, лишь полемику — он не хотел видеть моих слез и истерик. По видимому боялся любого резкого скачка эмоций, они были для него непривычны. Он часто успокаивал. Говорил, что у меня все наладиться. Не нужно требовать от себя многого. А эти подростковые темы — пьянки, любовь, секс — лишь так, ненужный песок. Произошла некоторая ситуация… О ней я ему тоже не рассказывала как раз из-за этого. Не видела смысла его тревожить. Да и вдруг он отреагирует так, что мне самой станет стыдно. В июне его как раз не стало. Я до сих пор помню его лицо, как он лежал на асфальте. И с каким звуком уезжала машина, которая его сбила. Она появилась очень резко, будто призрак. Я сначала подумала, что это все симуляция и на самом деле это все сон. Или рисунок. Рисунок легче всего придумать. Вот он не дошел восьми шагов. Я была на противоположной стороне улицы. От его дома. Его улыбка. Глазенки все такие же стеклянные, немного радостные из-за приподнятой длинной ниточки рта. (В последнее время мне кажется, он никогда нормально не улыбался, а делал вид, что улыбается.) И теперь его глазенки в крови. Он не дышит. А его теплые руки, теплые, как чайник, гревшие меня зимой и теперь остывают летом. По проступающим венкам уже не течет кровь. Уже ничего не течет. Все замерло. Как и я. Тогда. Возле его тела. Костей и кожи. Его длинных волос. Я хочу к ним прикоснуться. К жестким и пышным. Завернутым в полухвост. И они тоже в крови. Из головы течет кровь. Подъезжает другая машина. Мужской голос бормочет, и я ничего больше не вижу. Теплый грязный асфальт под коленями. Меня уводят. Рядом еще больше машин и людей. Тихая процессия уводит меня все дальше от его тела. — Почему вас беспокоит его смерть? Он был противным. В свои 17 лет у него только начали появляться волосы на лице. Недобритая пизда. От него исходил какой-то странный затхлый запах. Как будто он жил в коробке с грязным бельем… не удивлюсь, если и от меня запах похожий идет. Я не моюсь уже который месяц. Иногда от него пахло едой, печеньем. В особенности, печеньем. Или тортами. — Вы не ответили на вопрос. — Я не знаю. — Вы считаете себя виноватой в его смерти? — Нет. — Кто виноват в его смерти? — Те, кто сбили его. Это были молодые люди. Явно на наркоте. Был прохладный, но солнечный вечер. — Вы отдаете себе полный отчет в том, что говорите? Я смотрю на лицо психиатра. Тетка с бюряковыми волосами в халате. По нормальному я должна встать и дать ей пощечину за такие вопросы. Но это будет бестактно. Так я покажу, что я максималистичный подросток, который не в ладах со своими эмоциями. Мне стоит притвориться амебой, схлопнуться до микромиллиметра, она мне скажет, что стоит забыть об этом случае, как и о всех остальных, завести побольше друзей, сходить в кино-театр и жить дальше. Дверь захлопнулась. Я до сих пор помню его пошлый оскал, который он делал в шутку, а потом извинялся, что напугал меня. Помню, как он пристал ко мне в подъезде: его рука на моем плече, он хочет, чтобы я спустилась ниже, к его ширинке. Я говорю, что не хочу, а он снова улыбается, шепчет околесицу — его рука все еще давит на мое плечо. Стоит ли мне и это тоже забыть? Или лучше помнить, как напоминание, что если я снова подобное увижу, нужно бежать прочь, как можно скорее? Мама умерла, когда мне было 13. Я так и не поняла, почему она умерла. Кухня. Жирные стены. Она на грязном полу. Папа на выезде, фотографом на свадьбе. Он обещал, что скоро переедем — мама все отказывалась. Телефон есть, но я не знаю номера. Я постучалась к соседям: «Мама упала. Помогите». Хорошо, что уже был поздний обед. Все были дома. Она так много говорила о том, что эти люди глупые, плохие. Сидя по ночам на унитазе я слышала, как с той квартиры звучали вздохи и прерикания. Стенка в туалете на следующую квартиру, как рассказывал папа, была в половину кирпича, от того я могла слышать любой тончащий голос за ней, потом голос другой по-тверже, грубее, потом снова прерикания тонкого писка. И так по кругу. Я часто сидела в туалете по ночам, только чтобы понять, что происходило по ту сторону стены. Это была моя цитадель в другой мир, в который мама запрещала смотреть. Я не могу вспомнить моменты, когда бы мама не говорила мне, что с этими или с теми людьми нельзя общаться. Даже о Саше я не говорила ей. Однажды она увидела Славу и Нафаню, когда мы возвращались поздно домой. Нафане она попыталась улыбнуться. На Славу она посмотрела искоса. Говорила, что в ее глазах есть зеленая смесь яда, с ней нельзя говорить. Наказала с ней прекратить общение. Я сказала, что она моя одноклассница — она стала искать мне новую школу, а летом уже умерла. Я знала ее указку, но внутри что-то отзывалось и желало сделать все наоборот. Я этого не понимала, до сих пор не понимаю. Психолог, что работал со мной год назад, сказал, нужно искать причину проблем в детстве. А я не помню детства. Точнее помню, но очень фрагментарно, отрывками. Они остались в виде обгоревших фотографий с запахом бензина. Я всегда, когда слышу, как отец включает металл семидесятых, я слышу этот запах. Все эти детали пазла кажутся вот-вот развалятся. И даже эти фрагменты мне не кажутся чем-то странным, неправильным. Они ко мне природнились, прилипли к коже. Я не помню хороших моментов, помню лишь что-то ужасное. Эти воспоминания перемешались и нужно хорошо подумать, что есть плохо, а что есть хорошо. Психолог сказал, что я еще росту и этот процесс не к спеху. Боюсь, что это долго продолжаться не сможет. Мне кажется, я не выдержу и недели, ведь каждую неделю в мозг стреляет нечто, что заставляет меня возвращаться в состояние, в котором я не живу, а выживаю.

***

«Глупые мамаши бегают за своими дочерьми и сынками, как будто их дети длинные прямоходящие куклы, не умеющие говорить и действовать», — Анна I ехала в троллейбусе и наблюдала то, как мать стояла рядом с двенадцатилетней дочерью. В то время, как Анна I ходила по магазинам, ее девятилетняя дочь сидела дома и строила из конструктора замок, параллельно напевая заевшую мелодию из какого-то мультфильма. Она сидела под маминым кабинетным столом, из разноцветных блоков строила здание, которое уже доходило до высоты стола, и каждую детальку она рассматривала, и каждой находила место, и каждый раз радовалась, какой она хороший строитель и как всем будет здорово жить в ее новострое. Мамин стол с торцовой стороны был облицован покрашеной фанерой: Анна I не хотела, чтобы книги, которые не помещались на полки стояли вот так у всех на виду. Поэтому Анна II чувствовала себя в полной безопасности, закрытой от глаз посторонних. Отец знал ее пристанище и приходил туда время от времени, играть с ней. Анна II не боялась его — ей нравилось, что отец уделяет ей внимание, когда она наконец-то оставалась дома и не бегала возле маминой юбки. Геннадий любил свою дочь и она была отлична от материнской. Он с ней был открыт, прост, отвечал на ее детские вопросы. В отличии от матери, он был с ней на одном уровне. Он не старался быть выше ее или умнее, быть для нее примером. Он хотел быть ее другом. Ему хотелось выйти с ней на улицу и прогуляться по парку. Но он понимал, что после этого будет устроен скандал дома. Любое желание, связанное с его дочерью, приводило Анну I в ярость. «Она моя», «Не смей к ней прикасаться», «Вам нельзя разговаривать», «Убью, если увижу рядом с ней». Как только начиналась ругань, он сам начинал орать на жену, мог ударить, его трясло, в животе кололо иголками, а в голове стоял гул. Ссоры становились громче, а приступы все страшнее. Анна I знала на что идет: под предлогом домашнего насилия со стороны мужа и его проблем с агрессией подать на развод, ограничить общение с ребенком и сбежать подальше от этого дома. Во время игры Анна II сказала отцу: — Я видела, как ты бил маму. — Да, — он смотрел ей прямо в глаза и старался спрятать страх. — Почему ты ее бьешь? — Это не я ее бью, она меня вынуждает это делать. Она заставляет меня, быть таким. — Все мамы заставляют бить их? Геннадий покачал головой, отнекиваясь: — Так не должно быть. Бить друг друга это плохо. Ты не должна делать, как мы с твоей мамой. Это очень плохо. Очень. В детстве он видел, как отец часто побивал мать. После мать избивала его. Потом отец наговаривал ему, какая мать «пройдоха и шантажистка»: «Ничего не умеет, кроме как, нас изводить… Ну-ну, не соплявь, мужиком будь! — хлопает он его по плечу. — Ты еще своей бабе отомстишь за все эти бредни». — Так может быть, но так не должно быть. — Тогда почему такое есть, если оно плохо? — Не знаю. — Это глупо. Это же больно. — Ну, — замялся родитель, — так все привыкли жить. Так надо жить. Маленькая Аня нахмурила брови и насупила нос, добавив: — Я не хочу такого. Ты меня тоже будешь бить? Геннадий посмотрел на дочь сжав губы. Он обнял ее, приговаривая: — Я на тебя никогда не подниму руку. Это все твоя мать. Это она вынуждает.

***

— Анна, Вы заставляете меня восхищаться, — парень среднего роста, по лицу ему было лет 20, фотографировал скульптуру, над которой Анна I работала четыре года. — Это моя работа заставлять людей восхищаться. Я всегда к этому шла, — она стояла где-то в сторонке, не хотела мешать фотографу. Она была одета в длинную бордовую юбку и белую блузку свободного покроя, ободок темнозеленого, болотного, цвета собирал волосы на затылке, заплетенные в длинную косу. Хотелось выглядеть нарядно на выставке. — Анна, я хочу сделать вам выгодное предложение, — парень подошел поближе к женщине. Его лоб сравнялся с ее подбородком. — Вами заинтересовалась мастерская у нас в Украине. Вы можете не только творить, но и преподавать у нас в ВУЗе. Надеюсь, вас ничего не стесняет, чтобы согласится на такое? Он смотрел на нее снизу вверх, улыбался, как малое дитя. Его улыбка напоминала ей о Роксане. Любимый ребенок, ненавистный муж, ужасная семья. Убежать. Убежать. Убежать. Далеко. Не знать, где их найдут. Зачем. Они не найдут. Они сами убегут. Не найдут. Не найдут. — Я посмотрю, что с этим можно будет сделать, — она ответила ему эмоцией похожей на улыбкой. Она знала, что не умеет по-людски улыбаться, но вежливой и дружелюбной хотелось быть. — Я загляну к вам на следующей неделе. Ведь вы всегда же в мастерской? — Конечно. Каждый день. — Прекрасно. Увидимся. — Увидимся, — он забрал свой штатив и отправился в следующий зал. «Эдуард Котэнко, — сказала она про себя. — Приятно было познакомиться». На следующей неделе приехали родственники отца Геннадия. Дядя и сестра; с ними еще должна была приехать дочь сестры, но та училась все выходные. В далекие годы, когда родителей не стало, дядя Василий воспитывал Григория и его сестру, Марту. Сейчас, будучи в преклонном возрасте, дядя Василий мог время от времени перемещаться по дому на своих ногах, но чаще всего он сидел на кресле. Перенеся два инсульта, он мог еле разговаривать, не сильно соображал и, наверное, немалое позабыл из своей жизни. Иногда он читал журналы о природе вместе с Мартой, иногда смотрел телевизор, а иногда просто спал в кресле. На тот момент, Анне II уже исполнилось одиннадцать. Она тайком от матери пряталась в отцовском кабинете и слушала на кассетном проигрывателе песни, которые Геннадий по молодости записывал на кассеты. Это был русский рок — ДДТ, Кино, Би-2, Наутилус Помпилиус, Машина Времени. Песни были легкими, иногда Аня не понимала тех шмурых смыслов, что они таили, но они ей все равно нравились. Она закрывала плотно дверь, знала, где брать кассеты, как включать проигрыватель, залезала на кресло, брала альбомные листы, которые всегда хранились вместе с карандашами в одном из выдвижных шкафчиков отцовского стола. Играла «Родина» и девочка рисовала воображаемый пейзаж. На пол-листа раскинулось зеленое поле, посередине лилась речка, где-то сверху светило солнце, и к нему тянулись люди. Они летели прямо к нему, простенькие фигурки. Яркий солнечный свет покрывал их тела, Большое Солнце как будто их съедало. — Аня! Аня! Ты где? Спрятаться было негде. От матери никак не спрячешься. — Аня! Требовательный голос Анны I ворвался в кабинет. Она осмотрела комнату, недовольно выключила магнитофон и ушла, захлопнув дверь. Аня скукожившись за выдвигающимися шкафчиками медленно выдохнула. Матери нравилось, что ее дочь рисует, но музыка мужа ее бесила: «Безвкусная бардовщина». Мать настояла, пока она сама занимается рестоврацией у себя в кабинете, пускай дочь занимается рисованием у себя в комнате. В кабинет отца она запрещала ходить. Когда голос матери утих, девочка вышла из кабинета отца и шла к своей комнате. Анна II проходила мимо комнаты деда Василия. Ее заинтересовало его лицо. Оно не было пожухлым, на нем не было морщин, несколько складок под глазами и под носом, у губ. У него была жесткая щетина, которую не брала простая станочная бритва, поэтому тете Марте приходилось его брить специальной машинкой для бритья. В комнате был включен телевизор. Шла передача про животных — отец рассказывал, что дядя любил ходить по лесу, у него осталась собственная дача, которая теперь принадлежит Григорию и Марте. Анна наблюдала за тем, как у деда Василия медленно закрывались и открывались глаза, потом они застывали в закрытом положении — на некоторые время он засыпал, тихо сопя, опустив низко голову, доставая подбородком до самой груди — потом пробуждался, его глаза медленно один за другим открывались и он продолжал с раскрытым ртом и слипшимися веками, смотреть на экран. Ей стало его жаль. Его жизнь затихла, застопорилась и с некоторых пор потихоньку угасала. Его мозг мало что понимал. Возможно, ему было 80, 86 или вообще 90. И вот она старость: сидеть на кресле парализованным и смотреть телепередачи, с расслабленной челюстью, как младенец. Она пошла в свою комнату в расстроенных чувствах: «Всех нас ждет такая участь». Тогда она впервые подумала о том, что и она когда-нибудь умрет. Как она будет двигаться в таком возрасте? Кто за ней будет ухаживать? Мама говорила, что такие люди, как дядя Василий не должны жить, они лишь отравляют существования других людей. В такие моменты Аня всем своим видом показывала, что вникает в слова матери, а сама ужасалась тому, что она слышала. Аня прошла спальню родителей и открыла дверь своей комнаты. Включив настольный свет, она направилась к шкафу, где лежали ее школьные учебники, книги по рисованию, блокноты для набросков. На одной из самых верхних полок, до которой ей пришлось дотягиваться, подставляя табурет, лежала папка с уже готовыми рисунками; она подложила лист к остальным, спрыгнула на пол, положив табурет обратно за шкаф и залезла на кровать. Ее комнатка была небольшой, что не устраивало Анну I и она планирала что-то сделать с этим, но сама девочка считала, что комната подходила ей идеально. Все под рукой, идти далеко не надо. Противоположно к кровати была парта, маленький ноутбук. Возле кровати всегда лежала коробка с игрушками, которые она любила обнимать, пока лежала. У нее почти не было друзей. Она с кем-то общалась в классе, в художественной школе, но настоящими друзьями она никого не могла назвать. Они ведь просто общались. Чаще всего она гуляла вместе с матерью по паркам, музеям, выставкам, в которых не так редко участвовала и ее мать тоже. У Ани имелась тогда маленькая фотокамера быстрой печати, и каждой прогулке причислялось три-четыре фотокарточки. После они отправлялись в специальный альбом, что как раз и хранился на одной из тех высоких полок. Он имел большую ценность для вдохновения. С возрастом она стала сочетать взятые идеи и образы, всегда придавая рисунку - в последствии, картине - свой смысл. Сначала идеи были оптимистичными. А потом все нарастало. Ком из черной плесени набухал совсем рядом. В коридоре послышались твердые шаги матери, раздался стук в дверь: — Аня, собирайся. Нам нужно уходить, — Анна I достала рюкзак дочери и протянула ей. — Зачем? Анна I без толики эмоции ответила: — Скоро в доме будет пожар. Маленькая Аня, испугавшись, стала складывать свои вещи в рюкзак. Пенал, пару начатых блокнотов — мать взяла дочь за руку и сказала, что у них нет времени. — Выходи через сад. На часах было 20:56. Многие уже собирались отходить ко сну, все семейство, как по свистку, в девять часов должны были быть в кроватях. В темноте две Анны тихо пробегали к выходу. За садовой калиткой в несколько метрах, во дворах стояла неприметная, взятая напрокат, машина. В ней сидел Эдуард, в салоне играли Black Sabbath. Зазвучала Paranoid, когда мать и дочь сели в машину. — Можем ехать, — сбитым дыханием сказала Анна I и машина завелась. Под гитарное соло, они уезжали через дворы в аэропорт, и маленькая Аня наблюдала в своей голове за тем, как дом, который недавно был ее пристанищем, родной крепостью, начинал дымиться. Постепенно каждая доска, каждая шторка потихоньку занимались огнем, идя по коридоры, облизывая закрытые двери. Красное пламя вспыхнуло и взорвало газовые баллоны, что спокойно таились на чердаке, когда она уже была за километр от пожара. Машина завернула на проспект, и пересеклись с кричащей пожарной машиной. Аню начало трусить. Анины руки задрожали и она легла на заднем сидении, спрятав голову за своим рюкзаком, за своими блокнотами, то единственное и дорогое, что она смогла забрать. Отец, дядя Вася, тетя Марта, строгий дед Григорий, рассказывающий байки с фронта, и бабушка, распевающая старые песни с украинским акцентом. Марширование по указке деда, интересные истории о Второй Мировой, разговоры с отцом под материнским столом, папины кассеты с ненавистными маме песнями. Альбом с ее воспоминаниями. Кадры в голове мешались, как те самые фотокарточки. Даты, знаки, символы, все мелькает перед глазами. А музыка продолжает играть. Мотор гудит под ухом, от запаха бензина начинает воротить желудок. — Документы с вами? — Эдик, парень-фотограф, который был намного младше Анны, испуганно вцепился за баранку автомобиля и всматривался в ночную, осветленную фонарями, дорогу. — Да. Анна не сводила взгляда с зеркала заднего вида. Она осознавала, как Ане будет сложно это принять, но надо двигаться дальше. В том доме не было ничего святого ей, а значит ничего хорошего для ее дочери. Путь назад перекрыт и стоит лишь принять последствия. Полыхал огонь, была большая паника, два человека не смогли выбраться из дома. По описаниям останков это были женщина 35-40 лет и девочка-подросток, лиц опознать не удалось. Их нашли запертыми в кабинете Анны: девочка сидела у ног женщины и по-видимому играла с конструктором, пока ее мать читала книгу. К ним до самой глубокой ночи не могли пробраться сквозь пламя, руины дома и тяжелую дверь, что долго не поддавалась. Судмедэкспертиза потом покажет, что тела уже были мертвы на момент пожара, в дыхательных путях сажи не было обнаружено. Дверной замок и вставленный в него ключ деформировались и частично расплавились. Оконные рамы в кабинете Анны были латунными и раскалились от огня. У них не было шанса выбраться.