Новые люди

— В странный класс мы запряглись. — В каком смысле? — Да эти девки… Лёша умеренно шел, ведя за руку Сеню, еле передвигающего ноги. — Устал как собака. Вот и думаю о всякой фигне, — парень вздохнул. — Если хочешь, могу на руках понести, — брат склонил голову набок, в сторону Сени и улыбнулся, — Ты не тяжелый. — Сил дойти до кровати хватит, — огрызается меньший. — Отец сегодня придет? Не знаешь? — Да нахер. Лучше бы не появлялся. Спокойно сразу стало без него. Завернув за угол, оставалось пару метров до дома. — Есть хочешь? — Сдохнуть хочу. Доставай ключи. Алексей тихонько отворяет железную калитку и Сеня заходит сразу за ним. Они несколько секунд стоят и прислушиваются. Сеня берется за руку Лёши и они идут к двери дома. Закрыто на все замки — никого. — Наконец-то, — завыл Сеня, скинул с себя рюкзак, как тряпку и поплелся на второй этаж. — Руки помой! — крикнул брат в догонку. Мелкое и лохматое существо по имени Арсений продолжало цепляться своими пальцами за быльца лестницы и молча добиралось до детской комнаты. Второму брату ничего не оставалось делать, как вздохнуть, смотря на исчезающего на втором этаже близнеца. Выйдя из родительской ванной на первом этаже, парень направился прямо на кухню. Обойдя по левому краю большой обеденный стол, стоящий посреди кухни, парень заглянул в холодильник. На дверных полках лежало несколько стаканов йогурта, банка сметаны, пакет с килограммом творога и полупустая пачка из-под масла, баночка урбечи (есть его было невозможно, но с творогом и сметаной заходило на раз) и упаковка заканчивающегося соуса для жарки мяса. В самом холодильнике лежали две увесистых куриных грудки на ужин, пакеты с огурцами и помидорами, одна кастрюлька с гречневой кашей, вторая кастрюлька с одной порцией запеченной рыбы, большая круглая кастрюля, где солятся шматы сала, и огромная миска овощного салата закрытая пищевой пленкой. А ещё остатки запеченной курицы, которую не доел старший братец. — Не густо. Взяв йогурт, он проходит раковину, посудомойку, несколько настенных шкафчиков, захватив ложечку, он направляется к дивану в гостиной. Он падает на мягкое сидение с блаженством растягивая ноги и кладет их на журнальный столик, под стеклянным подносом, которого видны кипы детских разноцветных рисунков. Лёша открывает свой йогурт, и начинает его есть. Тишина, спокойствие, и прохладный вкус вишни. — Вот теперь наконец-то, — прошептал он сам себе. Парень сидит, закрыв глаза от мимолетной минуты счастья. Послышался лязг ворот, звук цепей, еле слышные шаги тяжелых подошв на брусчатке, ведущей к дому — звук, с которым возвращался старший брат. В проёме дверей появился очень высокий парень, своим видом напоминающим чёрную продолговатую дыру: чёрная куртка, чёрная рубашка, чёрные мешковатые штаны, чёрные ботинки и чёрные длинные волосы до талии, заправленные в растрепанную косу. — Отправил Андрюху? — Да, — раздался уставший баритон, заросший хрипотой. Парень снимает свои тяжелые ботинки, с лязгом металлических заклепок вешает куртку, доходит до кресла, садится и откидывает голову назад. — Снова плохо? — Нет. Устал, — в голосе звучит раздражительность. — Снова был в психушке, снова поменяли препараты. Такое ощущение, что я подопытная крыса. — Ну подожди, когда вернется твой врач. Это не так уж и страшно. Тебе же не шизофрению снова приписали. — О! Великие времена! Они считали, что у меня галюны от того, что что-то не так с башкой, а не от того, что это побочка от дряни, которую они мне выписали. После Сени этот ебаный первичный психоз, в который они не поверили. Система, блять, на высоте, — он притронулся до висков и сморщил нос. — Я который день заставляю себя вставать с кровати. — Чарли, тебе нужно хоть что-то делать каждый день, — Леша подсел к брату поближе. — Я знаю, — старший приоткрыл глаза. Чарли откинув голову, смотрел в потолок: — Как в школе? Класс полный неадекватов? — Если не общаться, то сойдет. Есть компания «братанов», которые часто задирают. Мы им явно не понравимся. — Что по девочкам? — брат продолжал лежать на кресле. — Девочки, как девочки. Большая часть модниц, староста вредная лицемерка, есть компания пацанок. И две девочки из отдельной компании — отшельницы, одна из которых новенькая. — Наш вид, будем держаться них. Как зовут? — Нафаня — давно в классе, немного с придурью, но терпимой. Мозги что надо. С биологами качует. Роксана — новенькая, тихая. Сегодня не появилась, была дома. Нафаня к ней пыталась пробраться. Помогли ей войти в дом. — Прекрасно. С модницами не о чем разговаривать, если не знаешь их окружения. — Пацанки нам разложили про тамошнюю систему, кто есть кто. Завтра появишься? — Обязательно. — Директор предупредил класс, кто ты. Чарли усмехнулся. — Я особый зверь. — Ты каждое утро начинаешь с крика и слез. — Бля, с этим лечением… Сеня, ебаный засранец! — Тебе не кажется, что это не из-за тех грибов, что он тебе подсыпал? — А отчего еще? С тех пор, как я вишиб дверь холодильника, башка и летит кругом. Меня заебали его опыты с наркотой, в прошлой школе он был барыгой, и сейчас это дерьмо толкать будет. Клиенты всегда найдутся. Видел я тех упырей, блять. — Я про то, что с тобой происходило до грибов и холодильника. — А что «до»? — поднимается на кресле парень. — Был спортзал, была музыкалка. У меня были силы делать всё. — Я про прошлый год в целом. — Не начинай, — морщится и цокает брат, — после всего что тогда случилось, у меня хотя бы башку не перло. Я просто лежал на кровати и спал. Иногда бегал по Набережной. — Ты понимаешь, что это было ненормально? Сенина выходка просто дала спусковой крючок. — Я не хочу об этом говорить, — старший отвернул голову. Леша хотел дотронуться до руки брата, как тут с кряхтением в дом заходит отец. Алексей ровно сел на диване. Их отец был высоким мужчиной, чуть ниже своего первенца с каштановыми короткими волосами, широким корпусом и сильными руками. — Привет, девочки. Как дела на личном фронте? - не смотря на усталость голос отца был веселым. — Иди нахер, — огрызается черноволосый, встретив отца все таким же безразличным взглядом. — Принимается. Что скажет недотрога Алексей? Алексей сидел, выпрямив спину, показывая своим видом, что не боится ответить отцу. — Я не матерюсь. — Тоже молодец. Такие нынче мужикам нравятся. Где Палочник? — Спит. Отец растянуто дакнул, отправился в ванну. — Снова спит? — в тихом вопросе Чарли слышалось раздражение. — Наверное, учебники штудировал. — Или был в своей нарколажке, мразенышь. Я сказал им, еще одна такая вылазка… Отец вышел из ванны, прокашлявшись. На его лице была усталость, прошлый весь день он провел на выездах по городу, разговаривая с бригадами, что были приписаны к фирме, где он работает. Строительные объекты, что требовалось уже закончить, стояли который месяц без денег, уходили люди, которые могли оплачивать зарплаты бригадам, чернорабочие были недовольны. Прошлую ночь отец провел в офисе, что не могло не радовать его детей. Он поднялся на второй этаж, шурша тапками по ступенькам. Когда шаги притихли, братья продолжили говорить. — Да они там тебя уже и так знают. После того, как ты вышиб входную дверь. — А нечего запираться на все замки. Потом оправдывались, что боялись моего прихода. Как будто я кусаюсь. — А кто местному громиле пытался прогрызть глотку? — Не хуй было быковать. К тому же, был в курсе, что я с приводом. Справку показывал. Так он не верил. Поверил, когда я ему инфекцию в шею занес, — он пытается засмеяться, но усталость берет верх, он лишь слегка улыбнулся. Слышится шарканье ленивых шагов — со второго этажа спускается Сеня. — Уже выспался? — барски спрашивает старший. — Херово спиться с отцом под стенкой, — он плюхается на диван, а голову кладет на Лёшины ноги и начинает мычать, — Лёш поменяйся с Чарли местами. У него ляхи помясистее будут. — Не-не-не, свои булки я тебе не отдам, извращенец. — Ага, — кудлатый вглянул на близнеца, — ты бы видел, как он на Ладу смотрел. — Да видел, мне самому было страшно, — отзывается Лёша. — Еще скажите, что я ее съесть хотел. Я же такой кровожадный. — Да ты постоянно жрать хочешь, — кидает Сеня. — Я хотя бы не выгляжу, как узник Освенцима. — У меня быстрый обмен веществ. — Благодаря дури, которую ты куришь. — Слыхал, — обращается Сеня к близнецу, — у нас дома появился проповедник. С мужиками трахающийся. — Не будь гомофобом, Сень. — Не будь шлюхой, Чарли. — А давайте мы спокойно будем вести разговор, — включился Лёша и обратился к старшему, — быть собой это абсолютно нормально. — Да-да, расскажи это нашему отцу, — смеётся Сеня. — Он нас и так привык девочками называть, — говорит старший. — Не думаю, что он удивится. В этом у меня хотя бы есть преимущество. — Ах, да, — младший принимает серьёзный вид лица, — это же мужицкое занятие, походы в качалочку, страховать коллегу по жиму, меряться бицухами, мыться в одном душе с группой мужиков и друг другу спинки тереть. Сколько раз довелось тебе случайно мыло ронять? Чарли на это лишь закатывает глаза и цокает. — Видно, что много. С начала качалки жопа твоя увеличилась втрое. Приседать на болты дело сложное, тренироваться стоит серьезно. — Можешь брызгать желчью сколько угодно. Тебе меня не переплюнуть. — Ну да. Столько гадостей тебе я не смогу наговорить. Хотя, погоди… — Сеня показательно задумывается. — С размалёваной рожей ебливой шлюхи ты трахаешься со всеми педиковатыми гопниками города, терпишь их побои и унижения, ибо сам не можешь себе причинить вреда из-за страха боли. Ссыкливое чмо с зачатками трансбабы, мечтающей сменить свой чёрный камзол на розовое платьишко и высокие каблучки со стрингами. Тебе место в комнате, где ты будешь корячиться, пока тебя ебут в жопу трое негров, а потом будут сосать твои выпавшие разбухшие от ебли кишки. — Не думал, что у тебя обо мне такие яркие фантазии, — Чарли держит безразличное лицо. Он встает с кресла, и направляется на кухню. — Пойду я обедать. Лёх, на тебя греть курицу? — Не надо, — Леша смотрит на противоположно от дивана расположенный электронный камин, — Аппетит почему-то пропал. — Как хочешь. Мне после таких бессмысленных разговоров жрать охота.

***

В коридоре больницы всегда ходили люди: врачи, больные, кто-то из них шёл один, кого-то водили. Чарли был знаком почти со всем персоналом. Старенькие медсестры относились к нему с грустью и печалью: «Такой красивый, еще мальчик, а уже здесь». Чаще ему было всё равно на их вздохи, но потом они начали его выводить из себя. Будто он был единственным молоденьким здесь. Из кабинета слышен разговор главного доктора и более молодого: — Зачем ты снова ему это прописал? — Так, нам приказали. — Приказали, блять… — шипит главный. Слышны неразборчивые причитания, — Зови его сюда. Чарли встаёт возле двери, заходит в кабинет. Доктор обращается к молодому: — Закрой дверь с той стороны. Оскар, здравствуй, присаживайся. — Здрасте. — Как успехи? — По маленьку. Чувствую себя овощем, мало чего делать хочется, ещё пару деньков точно буду на крышу лезть. — Потерпи и пройдет. Есть сейчас какие-то позывы? Маниакальные? Депрессивные? Агрессивные? — Нет. Либидо в норме. Стоит. Самооценка скачет дико. Хочу ёбнуть себя. — Прекращай, — строго зыркнул доктор. — Я не твой папка. Сколько раз ты был у психотерапевта? Чарли уводит глаза в потолок, слышно его тихое цокание. — Ты ведь понимаешь, что без терапии будет рецидив? — Да. — Сходи к Виталине. Она хороший специалист. Я знаю, тебе сложно, доверие после последнего раза не твой конек. Но тебе же будет хуже. Чарли вспомнил слезные мольбы, когда сидел один в своей каморке и ворочился на кровати, пытаясь заснуть. Потом снова кабинет психотерапевта. Лысый, очки в толстой оправе, тихий голосок. Через неделю Чарли увидел, как этот же доктор разговаривает с коллегой и смеётся над историями парня. — Я направлю к ней тебя. И первым же делом займись доверием к людям. — С шести лет этим занимаюсь. — У всех нас есть травмы. И все с ними живут. Из недр сознания вылетело «Пиздец полегчало». — Это не жизнь. — Другого выхода нет. Доктор поправил очки и записывал что-то в медкарту Оскара. — Встретимся, как и всегда. Через неделю. Парень молчал. В голове крутилась фраза: «Скорее бы все это закончилось».

***

Это был довоенный 1938 год. В маленьком селе, под городом, которого уже нет, у многодетной семьи Руковски родилась одиннадцатая дочь, пятая из живых. Идей назвать очередного ребенка не было. На рождение прибыл дядя, любящий разные легенды. — Сивилла! — Дядьку, що ж ты так крычышь? — кто-то из родственников перепугался. — Будет нашей предсказательницей. Красивой, таинственной, с великой силой! Так и заложилось, что до самой смерти её считали, как человека не из этого мира. Сама она не занималась никакими предсказаниями или колдовством, да и её образ не внушал страха и неизвестности. Только люди рядом шептались, что странная она какая-то, молчит постоянно. В связи с бедностью, её пришлось выдать взрослому полковнику Владимиру Пономарову. На свадьбу пришли родственники 40-летнего вояки, а на стороне невесты были лишь исхудалые родители и пятеро иссохших от голода сестер и братьев. В том же году родилась первая девочка — Екатерина. Спустя некоторое время появилось еще двое мальчиков — Михаил и Богдан. Семья жила на широкую ногу: родители Сивиллы уже доживали свой век, не в бедности, под теплой крышей, братья и сестры пішли світом, а трое детей пошли в специализированную школу. Екатерина была с самого рождения активным и болтливым ребенком. Дома её трудно было застать: отцу было сложно угнаться за баловством дочери, он упирался в строгость и четкость. Если сыновья могли ему подчиниться, а за спиной хулиганить, то девочка что за спиной, что прямо на глазах могла и хулиганить, и вредничать, и инсценировать бегство из дома, с обязательным наказанием со всей жесткостью. Угол, ремень, месяц без сладкого, на завтрак перловка, на обед гречка и гадкий грушевый кисель, на ужин ячневая каша с изюмом. Утренняя зарядка и на улицу после учебы ни ногой. — Не буду! Не хочу! — Екатерина, — звучал грозный голос Владимира Ильича, — угомонись. Будешь вести себя так дальше, ничего в жизни не добьешься. Для восьмилетней Кати эти слова были лишним содроганием воздуха, но со взрослением они укрепились в её сознании. Впредь она показывала своё баловство лишь перед мальчишками, при отце старалась ходить по струнке смирно. Среди девочек ей сложно было заиметь дружеские связи. — С вами скучно! — кричала она девчонкам, продираясь на дерево в шалаш к мальчикам. Отец старался ей впаять в мозги строгость, любовь к чистоте и сохранению своей чести и гордости. В тринадцать лет произошли перемены: маленькая Катька, бегающая по дорогам за мальчишками на велосипедах с зелеными коленками и маленькими шрамиками на щеках от веток деревьев стала следить за чистотой своей одежды, в гардеробе появились новые платья, которые она хотела носить, а вместо пацанячей прически, на её голове вырос светлый хвостик с красным бантом. Но это не означало, что она бросила бегать с мальчишками по улицам. Она чистила свою обувь, хранила колени и всегда чистоплотно себя вела; дворовые ребята уже думали, что потеряли боевого товарища: — Ну, всё, совсем уже одевчачилась, — увидели они, её выходящую из подъезда в розовом сарафане с белыми оборками. А пока они зевали и говорили о том, что больше общаться с ней не будут, она стащила их велосипед и укатила через дорогу, покупать себе булочки с полюбившимся изюмом на деньги, которые нашла в сумке одного из мальчишек. Школу она не любила: дисциплине она уже научена, но уроки, а особенно домашние задания ей были до жути скучны. Но деваться было некуда. Она просила отца следить за ней, чтобы она могла подготовиться хоть к одному уроку. Отец её выслушал, помогал, иногда сменяясь на мать. Сивилла была будто зачарованная. Екатерина не принимала и не понимала ее. Готовит, кладет спать, убаюкивает, но особой любви от неё не почувствуешь. Когда девочке стало четырнадцать, в школе открылся театральный кружок. Екатерину захватила помпезность театрального искусства: разные, всяковсячные одеяния, смешные сценки и герои, бегство от реальности мира в мир драмы и актерского притворства. Но из-за жесткой цензуры все придуманные шутки урезались, помпезность была выпяченной карикатурностью, а эпатажные герои получались обычными людьми беднофантазийных будней. И это не останавливало Катю — для нее всё в этом деле было интересным, а значит очень нужным. И именно это желание постичь великое сподвигло её вписаться в маленький ходячий театр. Это была бригада молодых парней и девушек, которые выступали с маленькими увеселительными и философскими миниатюрами, да и сами пытались придумать что-то эдакое. Будучи «гадкой козявкой», как отзывались о ней сама бригада, Екатерина не смогла добиться уважения в творческом кругу личностей и решила сама взять всё в свои руки. Плюнув на тех «ходячий туземцев» она пришла в школьный театральный кружок: — А вам не надоело играть для первоклашек? — Кать, угомонись! Дебошь карается, поэтому сиди и молчи. — Предлагаю играть не для них, а для себя. Найдем коморку, наберем зрителей из классов, придумаем что-нибудь из интересного. У меня и библиотека есть с кучей пьес. Все посмотрели на Катю, как на сбежавшую из дурдома, махнули рукой, обернулись и забыли про её предложение. Дома ждали слезы в отцовский мундир. — Выше нос, Екатерина! — Но они не хотят… — Много чего они не хотят. — Ну, папа! — Ша! Катя гордо вытерла слезы и посмотрела красными глазами на отца. — Я знаю твой нрав. Была бы воля, убежали бы с каким-нибудь театром. Катя сдержалась от слов — когда говорил отец, надо было молчать. Таков был закон. — Знаешь, почему я хочу отправить этих двух шолопаев под строй? — спрашивает отец. — Потому что так надо. — Потому что они… — он замялся, думал, как сказать, — два придурка. Глаза глупые, выходки еще глупее. Армия из них людей сделает. Потом где-нибудь это того… Он так просто это говорил. Так легко. Так спокойно. Потому что так действительно было надо. — Я сам не силен в любви к детям. Но вот… Надо, так надо. Житейское. А тут твоя мать и её худые родичи. А тут и свадьба и привет. Сказав последнее слово, он показал жестов на дочь. — Я воспитывать не умею. Да, и говорить тоже, никуда. Но что-то то есть. Иль ты с мозгами уродилась. В отличии от этих двух. «Зачем? Зачем он мне такое говорит?», — пробежало в Катиной голове. — Ты не они. Как бы это… Он думал-думал, пытался образы преобразовать в слова, и под конец выдал: — Ты лучше. Думаешь, знаешь, хочешь. Я в свои года ничего не желал, вот я и в армию отправился. Там за тебя думают, а потом тоже думать надо, но немного не туда. По-другому всё. Легче. Потом как-то привыкаешь. Да ну его! — махнул он рукой и встал с кресла. — Самые умные живут одни. Был у нас один. Военрук. Один как стол в поле. Творческий. Бешеный до задач. Туда-сюда! Ты туда-то! Ты сюда-то! А может не так! А может не это! А может так! А может сяк! Катя впервые увидела на лице отца шутовскую маску и улыбнулась. — Гонял нас, сам по снегу прыгал, везде рыскал что-то. Тогда психом считали, да. А сейчас… На лице у бывшего вояки выразилась грусть. Плечи его опустились, он осмотрел пол, родные стены. — Мне бы такую любовь к делу. К жизни. Как у вас, психов. Он перевел свой взгляд, уже не такой извечно строгий, прикрытый густыми бровями, в которые уже въедалась седина. Его серые глаза блестели. — Сколько ты пьес начитала? — Там сборники. — Сколько? — Пять. Те, самые большие. — Понял. Они оба подошли к шкафу с книгами и посмотрели на верхние полки. — Сколько лет собиралось… Столько лет не читалось. И вот наконец-то пришло. — Я хочу еще найти пьес. Там есть отдельно, сборники сочинений, может еще там найду. Но… То, что мне интересно, такого мало. — Найди. Читай. Это твоё дело. Твоё желание. Могу подсобить, поискать книжечки. Как бы тоже хотелось чего-то такого… — понурил он голову, обернулся и продолжил, — да, уже и жизнь у конца. Скоро пятьдесят пять. На этих словах он ушёл в спальню. Катя продолжала стоять у книжного шкафа, и смотрела в закрытую дверь комнаты родителей.