Новые люди

      Мои родители были убиты. Я был очень маленьким и не знал, кто пришел, зачем, куда меня вели. Маме и так оставалось недолго, она постоянно кашляла кровью, а её кровать была мокрой по ночам. Я тогда попал в приют. Только в пять лет я узнал, что у меня есть имя, фамилия и две старших сестры, которые потом ушли из приюта, когда мне было десять лет. Отчества я не знал. Наш дом был сожжен вместе со всеми документами. Больше из своего детства и отрочества я ничего не помню.

-------

      Каждый год своей осмысленной жизни я боюсь, что снова кого-то потеряю. Сначала я прятался от этого, казался черствее корки чёрного. Помогало, выручало, настолько, что привык себя обманывать будто это и есть я. Но когда появилась ты, стала ходить, бегать, читать и играть, я сильно ошибался. Всё нарочно. Помнишь, Островского? Я мечтал тебя увидеть в роли Екатерина из Грозы. В роли Ларисы. В роли Бальзаминовой. Да черт подери, даже правого дуба в саду. Но я с уверенностью говорю, что этот дуб сыграл бы лучше, чем все кто играл в этой пьесе. Я потерял её. Потерял до конца. Я боюсь заходить в твою комнату. Я боюсь не увидеть тебя, делающую уроки, распевку, репетирующую роль, играющую с бумажным голубем. Я стал привыкать к этим двоим, они тоже уйдут мне снова будет больно. Я привык терять людей, но если бы ты или они оба, или Сивушка умерли бы на поле я бы лег под гусеницы. Я хочу наконец отдохнуть от криков, шума и гула. Но как только я ложусь спать они снова вскрывают траншеи у меня в мозгах и идут на меня стеной, я один, ни бежать, ни кричать не могу, никому не позвонишь, телеграмму не отправишь, всё оборвано, тебя высадили. Терпи. Терпи до дыры в голове. Её никто не грызет, она сама себя ест, а крошки гниют, а конца этой боли нет.

-------

      Думать. Вот, что самое главное. Я говорил о том, как наш старшина бегал и кудахтал с энтузиазмом по полю, да мы за ним. К тому времени я разучился думать о вещах более важных. Берёшь оружие и идешь. Думать о своём будешь на том свете. В нас работали медсестры, доктора: каждая операция как работа за станком. Нормальный бы человек испугался такого вида: девочки, только что прибывшие, со стеклянными глазами, режут, промывают, шьют, колят, прижигают, отрезают, отрывают и так до бесконечности, сменяя друг друга. Они могли спать по три часа. Иногда по часу между операциями. Кто-то не спал вовсе. Некоторые сидели на порошке. Знаешь. У одной из них были твои беленькие кудряшки и блестящие серые глаза. С виду маленький ангел. С кровавой формой она слушала агонию оперированного, голыми руками копалась в его желудке, чтобы достать куски стекла и металла. Когда она принялась за меня — по ногам тогда прошлась очередь — я увидел, как она вымыла тряпку в какой-то перекиси и дала мне в зубы. Я не успел опомниться, как уже лежал рядом с кашляющими операционниками. Было очень темно, гудели моторы, я попытался понять, как мне почувствовать своё тело. Ноги вроде на месте. Руки тоже. А в голове мысль на мысль мотается. Как тонкие маленькие тряпочки на маленькую палочку от эскимо. Такую тонкую и толстую. А ткань резкая, чугунные нити о деревко трутся. И так до бесконечности. Пока не заснешь снова. И снова.

-------

      Я не могу называть себя героем. Я делал свою работу, делал то, что от меня ждали и чему учили. Больше ничего. Каково убивать людей? Мы жили в лагере с еще четырьмя ребятами. Было затишье. У нас на той стороне были люди, которым так же эта война не нравилась, как и нам. Было бы иное время, мы бы даже дружили. Но за нас всё решили. Тебе ведь никто этого не скажет.       Мы сидели у пустого котелка, доедали свои корки чёрствого хлеба, крошка за крошкой. Лиц их я не помню. Да и тогда после госпиталя не особо их различал, будто мне не ноги оперировали, а глаза. Все как один. Выше, Ниже, Средне, и Еще меньше. Вот такие имена. Тот, что Выше всегда хлебал, как собака, а съесть мог за троих. Голос низкий, но тоненький как волос. Ниже был коренастый парень, по голосу молодой, но сам всегда говорил, что вот сорок стукнет, поедет со своей жинкой обратно на Родину. Откуда он был мы так и не узнали. Средне по коже был смуглый, аж коричневый, и много говорил про своих сестер. Когда говорил о том, как их расстреляли — сразу же, как заехали к ним в посёлок — всегда плакал. Ещё меньше был тихим, но по лицу был угловатым, как те странные картины из новых галерей. Кашлял часто и отхаркивал, но не курил. Голос похож на бензопилу. Помню одну из последних ночей, отрывочно, но помню. Всегда помню. — Холодает, — ёрзал Высокий, — снова в снегах мёрзнуть. — Может теплую одежду дадут, — Средний отвечает, — в том году давали. — Да не всим же хватило, — заголосил Низкий. — От видал в кузике, када везли, у полка была шубейка. Важние таки ехали. — У них много чего есть, — ответил я, отхлёбывая остывшую похлебку. — А у нас хер без соли, — Высокий всегда жаловался, как скрипучая тряпка. — Да тоби чого ще треба. Мы живи да и всьо. — И то верно, — закашлял Меньший. — Последние дни дожить бы сытыми. — Слыхал, что скоро новенькие приедут, — отозвался Средний, — один вроде к нам должен зайти. Надо со всеми познакомить. — У других много полегло, — дополнил я, — пускай его так же оставили б, с ними. — Здрасте, — в палатке показалось новое лицо. В свете его так же не разобрать было. Сам-то никакущий. Лицо, как лицо. Голос, как голос. Сел рядом с нами, сказал, что ел, по настроению был весёлым. Сразу стал спрашивать, как на окопах, сам взялся за ружье. Как доложили обстановку, спросили, кем будет. Потирая штык, заливал, как в армии любил стрелять, да как война началась сразу побежал на начала. Без мозгов парень, сразу было видно — так улыбаться во время обстрела никто не смел, даже самые отчаявшиеся. Думали уже был контуженным. Все говорят о пустых глазах у военных — у него были самые радостные глаза, я их не видел, но чувствовал. Они смотрели мне в спину каждый раз, как он подходил. Тихими шагами, которые он чеканил об земную грязь. Он будто притворялся самой грязью.

-------

      Во время затиший он много рассказывал о том, как ловил бродячих кошек и собак за хвост. Родители не следили за ним, он почти был бездомным. В районной шайке нашел себе ржавый ножик перочинный. И дело пошло. Его соседку собаки донимали — он их почикал. Потом и её котиков. Говорил мяукают громко, маме спать не дают, а мама бить любит. Сон мамин дороже кошечек. Так потом весь двор остался без собак и котов. Он их резал и хоронил в лесу — сначала долго шел до него с большим мешком, от которого воняло за километр. Потом стал высушивать их трупы за речкой, где никто лезть не смел и снова нёс в мешке. А потом армия. Там нет котиков и собачек. Зато есть люди. Это не так интересно, да и опасно. Чикнешь по щеке соседа — все узнают, потому отделывался драками. — Эти шрамы от бляшек ременных, — показал он свое исполосонное пузо и спину. — А это от кипятка ожоги — чуть выше лопаток и по всем плечах были. — Тогда хорошо на меня напали. Мы тихо сидели впятером и он вдали против нас. Глаза как всегда горят, а в них огонь от костра. Как черт сидит. Я уже мог разглядеть его черты лица, так и не помню, но знаю, что каким бы он красавцем не был, он был сущим иродом. — Как нас выпустили я пошел так и на завод. Больше ни с кем из наших не виделся, да и они не особо жаловали. Наш главный по цеху долго приценивался ко мне, не так делаю, не так заливаю, не так стою, не так толку. А когда я встретил его дочку вечером, он долго не церемонился. Высокий скукожился то ли от холода, то ли от рассказов. А Низкий нервно бил ложкой об миску, что приводило Меньшого в дикое бешенство. — Как тебя зовут? Алёнка. А меня Петька. Хочешь фокус покажу. Папа не разрешает всяким Петькам фокусы показывать, пальцы поломает. А мои не сломает. Его руки были все в шрамах от швов. Что у него с ними приключилась, мы не спрашивали. — Завел её в подъезд да там и поцеловал. А она мне по лицу хлопнула. Ну и я не промах. Я хлопнул в ответ. В шутку. Она засмеялась. Странный я, оказывается для неё. Средний громко засопел — вспоминал своих сестёр. — Потом снова встретил её. Снова в шутку. Но в этот раз по-серьезному. Она недолго кричала. А вот отец её кричал будь здоров. Она долго пыталась ему сказать, что случилось, только он слышать ничего не хотел. Видать, не первый я у этой гуляшки был. Крови не было. Мне мама говорила, что всегда крови много в первый раз у девочек. На следующей встрече её было очень много. Правда, на все её крики так никто и не пришел. Странные эти люди. Ничего не слышат. Никого не видят. А, да, мы же были в лесу. Ха! Я и забыл! Смех у него гадкий, как ложкой об миски бьют. Только ещё гаже. — Тяжелой она была. А маленький котёночек внутри неё был совсем маханьким. Без шёрстки. Красно-молочный. С сердечком с мизинчик. Слепой совсем. Дальше я не слушал, смотрел на него, как на дыру. От усталости и его рассказов голова шла кругом. Ночью ко мне повернулся Средний: — Шизик он. — Спи вже, — зашипел Низкий. — Такие дольше всех живут, — захрипел вблизи Меньший. — Может кокнем его? — отозвался Высокий. — Я его боюсь. — Была команда спать, — приказал я и повернулся на спину. Долго не мог заснуть. Да так что не понял, когда все засопели. Я вышел из лагеря. Дошел до главного. Было затишье. В странных мыслях я уже шарил в документах, пытаясь понять, кем является так названный Петька. Его история была выдуманной, а сам он был явно не для войны, а за её пределами. Была лишь одна мысль: «Такие люди не должны убивать, ведь это им нравится». Я так и не дошел до главного. Меня нашли на полпути в окопах. Отправили снова к медсестрам. Рядом лежал весь мой лагерь. Так названный Петька подорвался на мине рядом с палаткой, а его чудом целую голову нашли за 20 метров от взрыва.

-------

      Одна из моих сёстер жила в грязном квартирнике двухэтажки. В этих домах не топили, сырость кругом, окна тряпками прижаты от сквозняков, деревяшки на соплях держались, ей-Богу. В комнатушке один на два была она и ее два сыночка, Митроша и Петруша, на столике маленьком, укутанные в одеяла. И она в углу. На отдернутом проводе от лопнувшей лампочки. На костлявых ногах один носок. Сама в рваной юбке из кучи лоскутков и шаров, как луковица завернута. А лицо платком покрыто. В шкафу, единственном, что было в той комнатушке, окромя маленького стола и табурета, что валялся под ней, я нашел документы с сиротского дома. У нее тоже не было отчества. Я так и не узнаю, кто я на самом деле.

-------

      Ты была маленьким светлым комочком со светлыми глазами. Если кто будет говорить, что глаза плохие, сразу бей, не щади. Красивые. У твоей мамы глаза уже затуманенные, то ли зелёного, то ли синего цвета. А мои я вовсе не различаю. То ли белые, то ли черные. Старый я уже для цветов. Собирал когда-то пионы для маленькой девочки. А она и говорила мне, что милый старик. А у нас то вся жизнь вместе прошла. Я же её отец. Её отец уже отошел. Значит, теперь подошла моя служба. Я тут за ней. И она за мной. За меня.

-------

      Я говорил, какая она маленькая и прелестная девочка. А она боялась что-то сказать. Я здесь, не бойся, они больше не придут, я здесь, они там. Нет, они придут, у меня их дети. А она и не знает, что лишь один ребенок. Все дети были убиты. Своими мамами. Было страшно и мне. Я выносил их маленькие тела и думал о том, как её ребенок умрет. Я не должен был этого допустить. Я должен жить. Я буду жить ради них. И она тоже. И ребенок. Все мы будем жить.

      Мы вместе поехали. Цветы собирали. Я забыл на полпути дорогу домой. Я всё забываю. Я забываю её лицо. Я не хочу забывать её лицо. Я вместе с ней забуду, что я ещё здесь. Я буду с тобой всегда. И с ней тоже. И с ними. Они тоже здесь. Они же тоже родные. Они же на столике в одеялках лежали, а я носочек им протягиваю, табуретка пошатнулась сзади, дверь закрылась все мы начали бояться а я бросил носочек в угол и забыл о страхе пошел в поле я смотреть как он стреляет а он знал меня и снова стал кричать что я ничего не смыслю в этой деле стал прыгать туда-сюда а я же помочь хочу но он едкий парень бросается в меня и треплет по щекам зачем я хожу по полю а я в кровати был передо мной стояла она со светлыми глазами и блистала в белом халатике мрачная говорит атмосфера надо спрятаться и ко мне под одеяло а у меня нет ничего под одеялом надо мной лишь потная простынь и моя рука без костей странное дело было в том году белая береза шумит под окном молодыми были тогда и пошли всем взводом на город там девочка жила да пить нам дала а её уже не было в живых её волки погрызли и детей убили мои руки в крови и я в лесу палки собираю костёр жгу и она подходит ко мне со спины и нож дает пошли со мн

***

Роксана

— Как тебе самой в этом? — Никак. Мне было 14, Саше 16. Он сказал, что ему интересны эксперименты. У него уже был сексуальный опыт со своим одноклассником. Говорил, что одноклассник так и не смог засунуть весь его член в рот. Говорил, будто хвастался, что у него большой. Я не знала, что говорить. Я узнала о сексе, лишь в 12 лет. С тех пор я никогда раздетой не сплю. Мы жили на седьмом этаже, но я знала, что есть человек, который хочет меня. В любую минуту и любую секунду он залезет ко мне и втихаря, пока моя мать спит, он сделает это со мной. Что я даже сама не замечу. Я тогда не думала о боли. Я думала о самой сути. Он захотел попробовать и шарил у меня между ног. Пытался проникнуть. Я так ничего и не поняла. Эти чувства были за гранью моей карты ощущений. Одноклассники шутили часто про секс сальные шутки, смотрели порно без звука на кнопочных телефонах. Мне смеяться не хотелось. Маме я ничего не рассказывала. Было страшно, что она скажет обо мне. Более страшно, что она придёт в школу и сделает им выговор. Быть белой козочкой, за которой наблюдает пастух так себе образ при группе шакалов. Мама смогла найти работу — преподавала. Я иногда сидела сзади, за длинной партой университетской аудитории. Меня всегда пугали большие залы, где она учила. Маленькие комнатки со скульптурами нравились больше. Я могла спрятаться за партой, зимними куртками и слушать её лекции, смотреть за практикой и тихо в своём далеке повторять за ней. Слово за словом. На пятом кругу я уже наизусть знала, что она будет говорить. Мои наброски были неуклюжи, но для меня они были дороги, как маленькие самоцветы. Она всем отказывала. Не принимай близко к сердцу свои работы, ведь это всего-лишь карандаш и лист бумаги. Сколько еще таких будет? Не бойся сделать из бумаги кусок каши. Всегда можно взять другой и нарисовать всё заново. Так будет лучше. У тебя хорошо получилось передать суть, но я бы перерисовала. На пятый раз всегда будет лучше. Не получилось, и что с того? С сотого раза получится. И так далее. Я ей действительно благодарна. А ему нет. «Твоя мама очень злая» «Так нельзя с ребенком» «Сумасшедшая семейка» Я всегда считала, что его слова ужасны. Он не знал её. Может из-за этого он и умер. Лживое сквернословие в стороны моей мамы, даже когда она умерла. Мне нужна была поддержка. А он всё продолжал говорить, что понимает и что всё закончилось, теперь можно жить без этого. Без чего «этого»? Без её уроков? Без её внимания к моим работам? Как можно такое говорить о человеке, которого он не знал?.. — Как тебе было в тот момент, когда он говорил эти слова? — Не знаю. И не помню. Не понимаю. Когда я общаюсь с людьми, я часто не понимаю, что я чувствую. Я мало общаюсь, чтобы осознанно воспринимать свои чувства в момент разговора. Кажется, что мне человеческое общество сложно воспринимать. Мне всегда плохо после активного общения. С Нафаней, с Сашей, со Славой. С кем угодно, когда разговор больше получаса-два. Мне очень неприятно. Сейчас хочется дать ему пощечину. Но я бы не смогла, если бы он был жив. У него были и хорошие качества. Но они исчезают сразу, как вспоминаю то, какой он заносчивый и душный, как потная коробка с овощами в летний день. Противный. Добрый, но с претензиями к другим. Застенчивый, но грозный, когда лажал и, тем не менее, винил в этом окружающих, место, архитектуру, дороги, атмосферу и прочее и прочее и прочее. Ненавижу его! Женщина на вид лет двадцати восьми безучастно смотрела на девочку, что сидела напротив нее и вытирала слезы рукавом рубашки, несмотря на то, что на столе лежала коробка салфеток. — Он желал мне всего самого лучшего, но я молчала, когда он делал мне больно, потому что я не знала этого. Это было, но я не понимала. Он всегда спрашивал, всё ли хорошо, а я молчала и продолжала страдать. И не понимала, что страдаю. Мне нужно было ему сказать об этом. Сказать, что мне больно! Он должен услышать, что мне было больно! И больно до сих пор! Слышишь! Мне больно! Это была моя мама! Я люблю её! А тебя нет! Никогда не любила! И сейчас не хочу любить! Уйди из моей головы, прошу! Я хочу забыть о тебе, о твоём существовании! Я хочу уйти от тебя, от твоих ласк, от твоего запаха, от твоей одежды, волос, рук, ног, торса, большого носа, острых глаз, тоненьких губ и ровных бровей! Выпирающие тазобедренные кости, галстук ребер и кадык! И эта пизда на лице! Я тебя ненавижу! Ненавижу! Спустя полчаса, в кабинете осталась лишь женщина двадцати восьми лет. Она собирала свои материалы по клиентам и готовилась к выходу. На часах семь вечера. Роксана только что спустилась с третьего этажа здания, где у неё был сеанс с женщиной. Внутри осталось целое ничего. Спокойное и тихое. Молчаливая полость находила отклик в таком же беззвучном ветреннем вечере. Где-то за почти голыми деревьями закатывалось солнце, оставляя на небе красные, фиолетовые и жёлтые краски облаков. Воздух чисто проходил в лёгкие девочки, чьи глаза продолжали слезиться и краснеть. Хочешь домой? Ничейный голос прозвучал совсем близко к уху и где-то вдалеке от самой Роксаны. — Я хочу полежать. И спать. Ответа не последовало. «Если приёмы сведут меня с ума, папа будет расстроен», — подумала девочка, спрятала руки в карманы и медленно зашагала на остановку.

***

Чарли просыпается от громкого шума в ушах. Он звучит не с улицы, не от комнаты, даже не от того, что было за её пределами. Где-то в голове. Во внутреннем ухе бежит противный скрежещущий звук. От самой тонкой струны, что вечно колеблется, ускоренный до такой степени, что не слышно пауз. Он не спешит, не медлит, он существует, закрой глаза, закрой уши, он не уходит. Парень сначала не понимает, что происходит и ищет источник назойливого шума. Внутри, в самом центре мозга врубается давление, руки потянулись к ушам. Что-то явно застряло внутри самого уха. Надо достать. Не хватает. Дальше. Надо дальше. По коже пульсируют вены, до кончиков капилляров доходит чесоточное желание сделать действие, которое окончит этот шум. Закончить! Парень судорожно обнимает колени, сидя на кровати, мотает головой. — Пушистик, — в дверь каморки постучала мать. — Ты проснулся? — Помоги мне, мама! — крикнул сын. Женщина немедля отворила дверь и подбежала к испуганному ребенку. Привыкшая видеть дитё в подобном состоянии, она сразу спросила. — Боль где? — Шум. Снова. Чарли подогнул колени, согнулся, обнимая себя. Мать выбегает из его комнаты, но сталкивается с собственной матерью: — Маргарита, кто кричал? На второй этаж пришла Катерина: на ее подтянутом лице еле заметные, сглаженные складки, острые нос и уголки губ. Светлые глаза устремились на дверь, за которой блеял её внук. — Оскару плохо. Мы едем в больницу, — Маргарита стремглав спустилась с этажа комнат, к телефону. — Он еще не завтракал, неудивительно. Мать спустилась за дочерью на первый этаж. — Снова Оскар? — Маргариту встретил муж. — Снова шум в ушах, — женщина взяла телефон и ищет номер больницы, — полтора года не было и вот опять… — Сколько я говорила, — как бы невзначай, сказала Катерина, — эти концерты ни к чему хорошему не приведут. — Не зря он боялся пить те таблетки, — Виталий подходит к шкафу, и ищет коробочку с медикаментами сына, — где же они… — Ничтожество, — мать перенабирает номер скорой, — больница не отвечает. — Восемь утра. Лентяи дрыхнут, — отзывается муж и ставит таблетки старшего ребенка на стол. — Алло, здравствуйте, у моего ребенка шум в ушах. Он состоит на учёте в психлечебнице на Седова. У него паническая реакция, острое тревожное состояние. Полное имя… Катерина сидит на диване просторной гостиной и невозмутимо смотрит на выключенный электронный камин. А ведь она предупреждала, что всё может закончиться плохо. Наклонившись к столику, она взяла с блюдца чашку горячего кофе — нет ничего ужаснее, чем кофе в доме собственной дочери — и отпила глоток. Со второго этажа доносятся крики внука. — Потрясающее утро, — говорит она. Сени с Лёшей нет дома. Они проснулись пораньше, чтобы пойти с Андреем на манеж, где у мальчика были занятия по баскетболу — был день его первого матча, им хотелось поддержать их «любимую мелочь». Чарли же хотел подольше поспать на выходных. — Они приедут в течении трёх минут. Надо его одеть, а то он совсем голый. — Я помогу, — отец охапкой берёт таблетки и вместе с женой бежит на второй этаж. Катерина слышит затихающий звон голосов, отпивает ещё глоток и ставит чашку обратно на блюдце. Она отклоняется на спинку дивана, кладет ногу на ногу и высоко держа голову, осматривает дом. За стенкой камина ванная комната. Маргарита специально сделала вторую уборную на втором этаже, только для детей. Её личный проект. Чтобы мальчики привыкали к личной гигиене и заодно учились жить вместе. Она слишком много ставила на их малолетние умы. Её трехлетние вездеползающие щеночки раскрасили белую дверь, а потом принялись за стены. В пять лет она вместе с ними выбирала их зубные щетки, полотенца, играла с ними в ванной, когда их вместе купала. В восемь лет мальчики уже стали раздельно мыться. Маргарита придумала головоломку-замок, которую они должны были вместе открыть — что-то вроде задания на работу в команде — потом она сделала такой же замок в их комнату, когда им было 12 лет. На потолке с тех пор оставались пятна от петарды — Лёша раньше со школы, ему помогал только Оскар, а Сеня ушёл на карате, телефон он с собой не носил, боялся, что разобьёт. Мать сыновей спрыгнула с третьей ступеньки лестницы, отворила входную дверь и впустила санитаров, что сразу, не снимая обуви, поднялись на второй этаж, оставляя коричневую пыль на ковровом покрытии. Сундуки затрещали, зашуршала толстая материя врачебной красной формы. Катерина продолжала сидеть и смотреть на чёрный экран «ненастоящего» камина, сложив руки в замок на приподнятое колено. В частных домах постоянно проблемы с отоплением. Как только этот дом был построен, у него были непрекращающиеся осечки то с проводкой, то с трубами, то с канализацией. Маргарита желала жить в городе, так ей удобно было ходить на работу, учёбу и прочее. Все деньги, подаренные к свадьбе, пошли на этот дом. Учебный, неудавшийся проект Маргариты — так Катерина его сама называла. Можно было бы построить и получше. Громоздкий кусок из каркаса, вагонки и битумной черепицы. Вот только недавно ещё до Майдана поменяли фасадные пожелтевшие пластиковые панели на полимерные под камень, сняли плесень, вставили ватный утеплитель или бог весть ещё что. Санитары спустились по лестнице и попрощались с Маргаритой. Виталий остался на втором этаже. — Что сказали? — Катерина повернула голову в сторону дочери. — Это побочка от таблеток. Надо разговаривать с доктором, что прописал их. — Всё пошло по известному месту. Маргарита пропустила её слова мимо ушей. Так нужно делать всегда. Это уже привычка. — Оскар был в порядке до всех этих спортзалов и тяжёлой музыки, — опять говорит Катерина. — Он играл на гитаре и раньше. — Когда он впервые попал в психбольницу? Дочь не ответила. Она прекрасно знает, что на этот вопрос невозможно ответить без пререкания. — Правильно. Когда он бросил балет. Тогда был адекватным мальчиком. — Он всегда им остается… — Как только… — Ему нужен простой отдых… — Он перестал… — Он не вьючный мул… — Заниматься танцами и музыкой… — Не надо из него делать меня! — Он стал сходить с ума! — Прекратили крики, — в гостиную спустился Виталий. — Только что его уложил. — Он спокойный мальчик и нуждается в спокойных занятиях балетом и фортепиано, а вы его отдали в спортзал и разрешили выступать с этими криками. — Екатерина Владимировна, отстаньте от внука. Он занимается тем, что ему нравится. — Он занимается тем, что нравится тебе и твоему полуумному папаше-алкоголику. Мужчина посмотрел на тёщу из-под густых каштановых бровей и твердо подытожил: — Понятно, — он открыл входную дверь, — уходите. Вы мне надоели. — Маргарита! Угомони своего мужа! Взрослая дочь безучастно смотрела на свою мать. — Мама, Чарли нужна тишина. — Он Оскар! Опомнитесь! — Понятно, — Виталий подпёр дверь рядом лежащим уголком и подошёл к Катерине. — Что ты делаешь? — возмущалась женщина. — Помогаю своему сыну. Лёгким рывком мужчина перекидывает свекровь на плечо и выходит во двор. — Я вам это еще припомню! Еще плакать будете! — она не смогла уцепиться за косяк двери. Виталий терпел попытки побоёв от злой тёщи, вынес за калитку и оставил её на земле. — Доброго пути, — бросил он устало и запер дверь на засов. Катерина стояла за металлическим забором, в глаза бросались маленькие проплешены ржавчины, что выглядывали через чёрную краску кованой двери. Она поджимала губы до боли в круговой мышце лица и выдыхнула. Она ни в чём не виновата. Она хотела как лучше, но её слова не хотят ставить во внимание. Где-то на втором этаже успокаиваивался её внук, который уже перестал слышать назойливое гудение в голове и теперь тихо напевал мелодию прелюдии одной из фортепианных сюит, что он пытался вспомнить на неделе. Всё-таки стоило опять на некоторое время забыть о музыке.

***

— Рита! Улыбка! Снова улыбка! Девочка натянула радостное лицо и продолжала выполнять элемент. Через пару секунд лицо снова застыло в серьёзном состоянии. — Рита! Опусти булавы! Девочка повернулась лицом к тренеру: женщина приказала подойти к себе. — Ты выступаешь на сцене. На тебя смотрит зритель и получает от тебя эмоциональный отзыв. Девочка продолжала молчать и машинально закивала головой. Тренер говорит правильные вещи. Она забывает улыбаться. Сцена требует улыбки. Надо больше улыбаться. Надо сильнее стараться. Смогли похудеть до нужного веса, сможем и улыбку натянуть. На ковер, быстро! Ещё часик отточить элементы. Василиса уже три элемента берёт, а ты до сих пор только два. Надо наращивать темп, ты обязана выдержать конкуренцию. Еще бы с ножек убрать пару кило, у Лили они тоньше, нам уже сегодня надо, олимпиада на носу. Завтра будем ещё работать, а теперь домой и отдыхать. Маргарита шла домой по заснеженной улице. Мамы пятый день нет дома. Может она действительно так занята в театре. Бабушка приготовит что-нибудь для внучки и снова будет сетовать, что такая худенькая и почти не кушает. Да как так можно? Есть же всё равно хочется. Так много работать и к еде не притрагиваться. Вот котлетки, вот салатик, вот пирожки. Всё же вкусное. А то всё кофе с молоком, надо же что-то ещё. Что-то в столовой. Да там небось одна сухомятка. Да ты покушай хоть под вечер и пойдешь спать спокойно. И правильно, что спать хочется, так есть мало. И куда Катерина смотрит?.. Ветер щипал за щеки, а хлопья снега кусались за новые шубку и шапку. По обе стороны панельные дома в темноте выглядывали, сугробы нежно лежали у дороги, скрип под ногами массировал голову. В это лето будет олимпиада, четыре года не зря потрачены. Ольга Васильевна точно знает, что делает. Только надо научиться, надо стараться. Маргарита поскользнулась на голом участке льда. Стопа. Колено. Снова хребет. Тазобедренный сустав уколол в кость и завизжал острой болью в мягких тканях. Снег смог смягчить падение, минусовый холод залетел под одежду и стало невыносимо под чашечкой. Низкая, ржавая и обледеневшая труба, что служила забором для клумбы, впивается под коленку. — Ай! Точно мама говорит, смотри под ноги. А то как всегда, неуклюжее создание. Танцевать не смогла, так в гимнастике что-то может, и все равно под ноги не смотрит. Ноги длинные, бедры широкие. На скользком снегу сложно встать, ноги разъезжаются в шпагате. Клочок снега запал за шиворот! Холодно! Шею нужно беречь, Рита! Шея! Это самое начало позвоночника! Это самое главное, шея тонкая, плечи сомкнуты, полетели. Девочка повернулась на живот и встала на колени. Между костями что-то дико кричит, жжет и кусает электрическим током. Глаза закрываются. Надо встать. Голова гудит от холодной боли. Таз широкий, вот от этого и полная. Худей, уже завтра выступать. Ты не сможешь, а она сможет, ты будешь виновата. Почему снова ешь, три года в сраку! Ноги слишком длинные, вот и выглядит неслаженно. Грудь большая, затягиваем и делаем элементы. Во всем виновата грудь, вот спина и болит. Боль терпеть надо. Запей обезболивающие. Снова плюс пять килограмм, Рита, уже завтра соревнования! О чем ты думаешь, скотина такая? — Риточка, золотце. Маленькое личико бабушки Сивиллы заглянуло под одеяло семнадцатилетней внучки. Девушка снова спала на раскуроченной постели, ноги голые, одеяло залезло на голову. — Ты же простудишься. Женщина, завернутая во все шерстяные платки, что были дома, укрывает дитё. — Бабушка, — Маргарита с круглыми от испуга глазами смотрит в угол прихожей, — а мама пришла? — Да какой там. Всё на выступлениях. Вся в делах. Помолчав, девушка сказала: — Я тоже вся в делах. Девушка в оцепенении перевела взгляд на свою спортивную сумку, что в темноте коридора напоминала старый военный рюкзак. — Да все вы тут занятые. Тоже будешь, как матушка, прыгать по сценам. Всему своё время. Маргарита тихо дакнула себе под нос. Тазобедренный сустав дал о себе знать. Тихо, маленький, скоро это закончится. Это всё точно скоро закончится.

***

Маргарита Чарлова. 1994 год. Уроженка бывшей УССР. Потеряла предмет. И проиграла. — Ну и дурочка. Это были последние слова Ольги Васильевны. Спустя 10 лет планов, расписанных графиков, Маргарита впервые ехала как запасная, вместе со всеми тренировалась и понимала, что дальше пути нет. Ну, кто теряет предметы на выступлении в самый ответственный момент? Проходя мимо раздевалки, девушка заглянула в расписание. Где-то здесь, где-то там тренируются другие олимпийцы, другие призеры, другие. У них дальше есть судьба, цели. — Это не последнее выступление, жизнь продолжается, Рит. Дальше ещё будут планы. Планы пить обезболивающие больше двух лет. Планы есть меньше 1000 калорий в день и засыпать в складочке. Планы сгибать позвоночник в узел и терпеть боль. Будто там все рассыпается. Рассыпается как и мечта стать чем-то большим, чем просто Маргарита Чарлова, чемпионка областного конкурса по художественной гимнастике для девочек от 8-10 лет. Планы стать чемпионкой мира и Европы. Планы стать абсолютной чемпионкой. — Давай ты месяцок отдохнешь и снова… — Я больше не могу. — Что значит «не могу»? — У меня болят позвонки, колено, таз. — Не бывает здоровых профессиональных спортсменов, Рит. Я тебе показывала свои оттёки. Пойдешь к Михаилу и выясним, что там у тебя, это не страшно. — Ты сама слышала, что два года назад я была в форме, а сейчас полное говно. — Ты больше работай над прогонами и больше слушай, что тебе говорят за элементы. — Я больше не могу. — Если так, то давай тренером, раз в немоготу. У тебя командный голос, амбиции достигать. Амбиции жить в мыльном пузыре, который вот-вот лопнет. А дальше что? Гимнастика это всё, что было и есть. И должно быть. — Да не переживай. Тренер это тоже престижно. Престижно на словах, они ничего не доказывают. — Давай, ты пойдешь в душ. Отлежишься. Завтра поедем дальше. Ещё будет день и целая жизнь впереди. Отдыхай. Отдыхать. А мама отдыхает? Кажется, что нет. Поэтому она и работает. Поэтому она может и делает. Она сильная, а я нет. И поэтому мне нет места в спорте. И в танцах. И на сцене. Для этого нужны амбиции, а они лишь на словах, я не умею играть, потому что не понимаю основную цель всей игры. Я сломанный солдат, который никогда солдатом не был. Иногда был им, когда побеждал, но когда проигрывал, превращался в толстую девочку с гневом, бешенством, неправильными эмоциями, которые никому не нужны. Не нужна девочка. Нужен спортсмен. Нужен лидер. Нужен тот, что не будет ломаться и не будет лажать. Коротенький купальник не скроет толстые ноги, большую грудь, от которой болит спина, зато он скроет то, что я полноценная кукла-неваляшка. Прыжок-туда, прыжок-сюда, поворот, поворот, кувырок, затяжка. Не разогрелась, нужно гонять как кобылу, не помру, надо ходить в предомрочном состоянии, быть в потоке, ещё прогон, не думай об элементах, не думай! Оно уже должно быть в теле! Теперь булавы, теперь мяч, теперь некудышная ленточка, улетающая от кондиционеров, всё портиться, снова, снова, снова. Тварь неблагодарная. — Извините, это мужская… Маргарита обернулась. Она стояла в душевой кабинке. Она не видела источник мужского голоса, но слышала, что он присутствует за закрытой шторой. Стоит к ней спиной. Прошла минута, пока девушка поняла, что пришла в чужой блок, в мужскую раздевалку, в мужскую душевую, стоит голой, а возле неё скорее всего уже увидевший её измученное тело парень её возраста, стесняющийся сообразить, как выкрутиться из сложившейся ситуации. — Виталя, ну чё там? Девуля хороша? Совсем близко, прямо за стенкой слышаться крики и свист таких же, как и он. Завоняло потом и грязным бельем; сырая ткань с мокрой кожей мужских гениталий и волос. — Да подождите. — Зачем? Открываешь шторку и наваливаешь! Продолжились грубые крики, которые сильнее холодили движения Маргариты, стоящей под всё ещё струящейся горячей водой. Левый подъем потянул, отдавая боль по всей левой стороне ноги, доходя до таза. Вибрация елозит в копчике. — Заканчивай. Одевайся и быстрее выходи, — в щель шторки и кафельной стены к ней протянулась рука, держащая её сумку со всей одеждой. Девушка трясущимися руками взяла свою одежду и борясь с дрожью в теле стала одеваться. В сумке не оказалось трусов и колготок — лишь футболка, куртка и штаны с башмаками. Косметика и уход как всегда на месте. — Давай-давай, — торопил голос снаружи. За шторкой её встретил широкий парень с бритой щетиной. Он взял её за локоть и спрятав за собой, провел до раздевалки. — Какая краля! — Это чё за мужик? — А плечи шире, чем у нашего Коляна! — Заглохни! — Вот это сисяндрии! — Ножки покажи, ножки! За дверьми ещё долго не унимался разгоряченный гул. — Ты уж это… Не боись их. Они тупые, — парень похлопал ее по плечу и довел до выхода из корпуса. Он не замечал, какие у Маргариты пустые глаза. А она заметила, что он первый, кто выше нее ростом. Смотрит прямо ей в глаза. И не рассматривает как куклу на прилавке. — Какая дисциплина? — Греко-римская борьба. А ты? — Художественная гимнастика. — М. И как угораздило? — Мама отдала. — Да не это. Как ты дошла до сюда? Они оба стояли у выхода. На улице начался снегопад. — Дошла как-то, — она наконец-то смогла моргнуть. — Эх ты… — парень почесал затылок. — Меня Витя зовут. — Маргарита. — Ну, бывай здорова. Хорошего отдыха. — Хорошего отдыха. Девушка обернулась. Широкие окна на всю стену. Охранник, который не заметил, как она вошла. Разбирательства, почему посторонний прошел на блок. Выговор от начальства. А ты иди обратно к своим, мальчики будут после карьеры. А разве после карьеры что-то будет? Она ведь закончилась. После конца ничего обычно не происходит. Правда ведь?