Новые люди

Тихо в кабинете, где должен быть урок математики. Роксана сидит одна в классе, по коридору одиночные школьники идут по своим кабинетам. В руках у Роксаны блокнот и карандаш; на листе слегка видимый набросок классной комнаты. Начала она, как и всегда, с определения композиции, поиска смыслового центра, обвела ключевые объекты и легкими касаниями грифеля нанесла пятна. В центре бордовая дочиста вымытая доска доходит от начала и до конца фронтальной от девушки стены. На нижнем краю висит держатель для мела. Для каждой доски свой мел: бордовая доска — толстый цветной мел, простая зеленая с металлическим держателем — белый тонкий мел, а для старой деревянноё, уже замызганной белым мелом зеленой, бордовой или черной доски подходил любой вид мела, главное, потом не помереть от усталости, дочиста очищая её. Наверху часы. Маленькие, но видимые стрелки показывают без тридцати восемь — рано впустили сегодня, повезло, что раньше проснулась. Точнее не смогла снова заснуть. Слева видимый откос окна, пластмассовая оконная рама, открытая форточка и жутко запыленные жалюзи, в каких-то местах помятые, но до сих пор работающие. Громоздкий учительский стол, впритык к левой стенке, стоит на пьедестале у доски — почти половина кабинетов в этой школе имеют подобное возвышение. Стол всегда оснащен прозрачным стеклом, под которым расположены списки с временем уроков, перемен, каких-то телефонов, прочей невнятной дребедени в виде открыток, поздравлений, записочек, которые дороги самому учителю, которому принадлежит стол. Стул с учительским столом всегда загораживает левый край доски, а с правой стенки мешает странный предмет мебели — не то тумбочка, не то низкий шкафчик. Что там хранится так и не ясно, нужен ключ. Сверху стоит пластиковое ведёрко с водой, сначала чистой, под конец урока замелованной. На правой стене висит ещё одна доска — в другом более просторном кабинете по математике висит такая же дополнительная доска, только длиннее. Обои на рисунке не так важны, как главные композиционные пятна, можно акцентом добавить проблеск белой стены, где два края листа обоев отклеились. Они, наверное, желтоватые, приближенные к бежевому. Или наоборот. Но они точно не оранжевые. По тону так точно светлее парт из древесно-стружечной плиты, из которого сейчас сделаны буквально все парты в этой школе. Кроме первых этажей, где парты сделаны из плотной древесины; стулья и стол приделаны друг к другу металлическими прутьями, куда ребёнок садиться как в карету без верха. Одно точно ясно на Роксанином рисунке — не достаёт смысла. Поодаль от центра работы, буквально на сантиметр-два есть заветное место для ключа ко всему рисунку. Оставшийся огрызок мела. Высохшая до деревезны тряпка. Может всё-таки пододвинуть ведро. Стакан. С чем-то. А для чего там стакан? А может Его… Нет. Опять? Опять он? Тёмный силуэт заберет на себя всё внимание. Но золотое сечение для того и нужно. Может дать ему позу, как бы отказывается от его окружения. Неужели это так важно? Там может быть любой другой человек. Поселить в свою голову еще одного воображаемого героя собственных сказок про сюрреалистично пугающую реальность… — Привет! Перед глазами появилось взволнованное лицо Алексея. Роксана спрятала рисунок, обняв свой блокнот. — Ты будто отключилась. Всё в порядке? — Привет… У меня так бывает иногда, — Леша продолжал стоять возле Роксаны. — Что-то случилось? Лёша неловко помялся на месте, думая что сказать, но девушка его опередила и выпалила: — Точно! Деньги! Она достала свой рюкзак и стала нащупывать на дне отдела те самые 200 гривен. — Да, — парень нехотя принял от одноклассницы плотную заломленную бумажку с пожелтениями по краям, — но я не об этом… Можно я сяду с тобой? — Вчера Нафаня отдала это место Чарли. Договаривайся с ним, — девушка осмотрела парня и слегка скривилась в лице. — Я бы лучше сидела с Чарли. Я не часто падаю в обмороки, но лучше перестраховаться. — Он может сесть за твоей спиной. — Договаривайся с ним, — отстранённо бросила она. — Честно, я и сама не знаю, что будет лучше для меня. И… в конце концов, это не ваша обязанность меня спасать. — Мы в одной лодке новичков, поэтому спасать друг друга мы обязаны. На данный момент. Роксана без доли эмоции, хлопая глазами, взглянула на одноклассника. Лёша продолжал стоять, думая, что за ересь он сейчас сказал и не нагрузил ли он бедную девочку странно появившейся обязанностью помогать своей трехлицей братии. В кабинет зашли Чарли и Сеня. — Поговори лучше с Чарли. Кажется, вам это нужнее, чем мне. Девушка вернулась обратно к своему рисунку, бросая на лист пятна фигуры. Лёша всё так и стоял у Роксаны над душой, Чарли вскинул брови смотря на брата, потом перевёл взгляд на Роксану. Лёша помотал головой и поднял плечи. Старший закатил глаза и цокнул. От его реакции раздался сдавленный писк Сени. Роксана повернулась на услышанный звук. — Если вы что-то хотите от меня, сразу так и говорите! — девушка крикнула в страхе, оглядывая троицу. — Я вам ничего не сделала! Деньги за продукты отдала, могу купить новую рубашку со штанами, — обратилась она к Чарли, — отдать еду, которой вы меня вчера накормили… — Знаем мы, как ты умеешь отдавать еду, — пробормотал Сеня, прикрывая лицо волосами. — Сеня, молчи, — зарычал старший. — Я вижу вас двоих только четвёртый день, и вы уже начинаете что-то придумывать на мой счет… — Подожи, — Сеня присел за свою парту, на место ближе к окну. — Нас двоих? — показывает он на себя и Чарли. — На вас двоих, — показывает Роксана на Сеню и Лёшу. Она смотрит испуганно на Чарли, и сразу прячет взгляд, видя его нахмуренное и заспанное лицо. — Чарли я видела раньше… Старший, сидевший за партой возле Сени, поднял бровь. — Интересно. — И где же это? — послышались гряцания стула об ножки парт и пол — Лёша неуклюже подсел рядом с Оскаром. "Я помню — это было чуть больше года назад — весна заканчивалась, но холод все не уходил. Был май. Я тогда шла со школы и была в очень плохом состоянии духа. Заканчивался восьмой класс, только что полил дождь, пасмурно. Но мне не было весело: желания плакать нет, но боль стояла в груди колом и не могла оттуда вылезти. Будто кто-то меня нарочно взял и проткнул, что я больше не могла нормально думать. В голове звучал шероховатый шум. Я перешла на сторону набережной к частным домам. Мне хотелось передвигаться тропинками, что между домиков. Хотелось слышать звук влажной земли. Поодаль, за углом зазвенели мужские голоса. Один из них стал петь противным алкогольным тоном. Голос как камень сделанный из бетона. Гладкий, но грузный, будто это то, что готово на тебя упасть и убить, разкрошив твои кости на брусчатке. И первое, что он хотел раздавить это я. Он радостно кричал: «Девуля! Девулечка!». Он был ростом выше меня, лицо красное, худое, но видно пьющее, облезлое, как у бульдога, рот полураскрытый в улыбке, взгляд затуманенный, и он хочет меня обнять. Не было желания стоять в страхе и я отпрянула от него. Он тут же разозлился: «Ты чего это? У нас дружная компания!», — и стал лезть ко мне дальше, бежать за мной. Он схватил меня за руку: только в этот момент я действительно поняла, какой он огромный и сильный, не смотря на свою худобу. Он сжал мое запястье, что я почувствовала насколько тонкие у меня кости, тряс меня: «Нам не хватает только тебя!». Мужчину пытались отозвать его люди, кричали, чтобы отстал от меня, а он всё не унимался. Мы отошли уже за три дома от них, он все держался за меня. Ни сзади, ни спереди людей нет, в домах видимо тоже никого, был час дня, вторник. И я слышу со стороны спины тяжелые шаги, тонкий лязг цепей: «Дядя, отошел от нее!». Голос грязный, но мелодичный… К источнику голоса обернулось лицо пьяницы и меньше, чем за секунду он уже лежал в чьей-то клумбе. Я даже понять не успела, как он упал. Вот его лицо вверху — вот его лицо в пробившейся траве. За рекой прогремело, стал капать мелкий дождик. Я подняла голову и услышала: «Всё в порядке?». В воздухе повеяло легким сигаретным дымом с запахом клубники. Передо мной стоял высокий парень в черном длинном плаще, волосы заплетены в косу, небрежные локоны у лба ниспадали на раскрытый ворот. Я ответила: «Да». Он подмигнул мне, выпустил клуб дыма, придерживая сигарету длинными пальцами и поправил свою спортивную сумку. Я продолжила стоять возле пьяного дядьки, провожая высокого парня взглядом. Дождь постепенно усиливался." — Ну, да, он еще тот Коммандос местного разлива, — заулыбался Сеня. Чарли недовольно фыркнул на слова брата. В классе уже было довольно много людей, все готовились к занятию. — Я сделал то, что должен был, — сказал Чарли спокойным голосом, — не оставлять же девочку на растерзание всяким алкашам. — А вдруг он бы не встал? Вдруг ты его настолько сильно бы вырубил, что он бы умер? — спросил Леша. Вся тройка посмотрела на него и парень понял, что зря напомнил о своём присутствии таким глупым вопросом. — То есть в этой ситуации ты волнуешься больше за синька, чем за беззащитную девочку? — спросил Сеня с привычным грубым тоном. — Я волнуюсь за Чарли! Он однажды уже загремел за драку, что чуть ли не до убийства дошло. На что нам приключения? Двое братьев, кривя брови, посмотрели на Лёху. Лучше бы третий молчал. Роксана смотрела на него изучающим взглядом. Перекинула с опаской взор на Чарли. — Так я, — замялся он, — могу с тобой сесть?.. Роксана тяжело вздохнула и освободила для него место у окна. — Как будто у меня есть выбор… — промямлила она про себя. — Идиот, — процедил сквозь зубы старший. На следующей перемене в коридоре Сеня объяснял Роксане тему, которую она не понимала. По бокам от них стояли Лёша и Чарли: первый наблюдал за объяснениями брата, второй смотрел в никуда, глазами впялившись в стенку. Со стороны данная компания выглядела, как несформированная банда. Чарли — телохранитель, Сеня — мозг операции, Леша — на шухере, Роксана — ничего не понимает. Нафаня рядом есть печенье и вытирает красные глаза, параллельно читая конспект учебника — и тоже ничего не понимает. — Эта ночка была лишней… — На гулянке была? — спросил Сеня. Нафаня осознав, что сказала это вслух, перестала хрустеть печеньем и еле собрав всю силу в теле, повернулась к Сене. — Да! Гулянка была жесткая! Возле костра! Зажигали до упаду! — Кстати, про упад, — буркнул старший, — Лада опять была на кладбище ночью. — Снова потерялась? — спросил Леша. — Упала в могилу. Нафаня вылупила глазёнки на братьев, опять приняв полумёртвый вид. — Нихуя себе… — Она нам когда-то в час ночи позвонила, — воспользовался Сеня её заинтересованностью. — Наш плюшевый мишка ссыканул ехать за ней, а мне тогда было не до вылазок к могилам. — И вы ее оставили в могиле? — наиграно ужаснулась Нафаня. — Да не, я позвонил подруге, что живет недалеко от того кладбища, они с батей своим её как раз и вывели оттуда. — Охренеть подруга… — Хм, — отозвалась Роксана, — я помню, на ночевке к Славе кто-то позвонил и они с отцом отправились как раз на кладбище. — Слава? — удивился Сеня. — Слава Демонова? Девушка с фиолетовой одеждой и всякими висюльками на шее. Живет на окраине. — Ну… — замялась девушка. — Да. — Охренеть, мир тесен, — уселся он по-удобнее на подоконнике. — Откуда её знаешь? — Я… — Котэнко замолчала. — Да так. Знакомая. — Да они учились в одном классе, — забубнела Нафаня, хрустя печеньем. — Веселое было время. — А, — тихо ответил Сеня, будто осознал нечто, что не хотел бы знать, — ну, понятно. Его взгляд изменился, будто ему стало стыдно, что он на неё смотрит. Они оба опустили глаза. — Сучий звонок! Нафаня как всегда наорала на громкий скрежет, доносившийся от угла сверху стены, все стали заходить в класс. Про историю о гулянке больше никто не вспоминал.

***

— За пару лет и вправду мало, что поменялось в этом дворе. Катерина вышла из такси, забрала вещи. — Давайте, помогу, — усатый водитель подмигнул молодой маме. — Может до квартиры донести, а? — Спасибо, — девушка с улыбкой закинула на спину сумки и взяла ребенка на руки, — не требуется. Сама справлюсь. Отвернувшись от таксиста её наигранная улыбка пропала. В родительском доме ее нё видели почти десять лет. Она уже не боялась представить, какие начнутся разговоры. — Страха уже нет, — сказала она тихо и позвонила в дверь. — Кто там? — прозвучал знакомый голос. — Катерина. Две секунды промедлений по ту стороны двери. — Прекратите так шутить. — Мама, это я! — ребенок на руках захныкал. Дверь немедленно открылась. — Ты… Мать выглядела растерянно. За десять лет она ничуть не изменилась — все та же худоба и каменное лицо. Ни единой седой ниточки в волосах. Катерина вошла в квартиру, поставила сумки. — Так долго… — Сивилла задрожала. — Тебя так долго не было. Ты пропала, — мать подняла искривленное лицо. — Ты не отвечала на наши письма. Мы думали, ты забыла о нас. Она взялась за всё тот же хозяйский фартух, подтирая влажные губы. — Нет. Мне… Пришлось не отвечать вам, — дочь, как не родная, посмотрела на мать, — Я попала в не очень хорошую ситуацию… Ой, — ребенок стал ворочаться в руках Катерины. — Давай подержу маленькую, — девочка стала улыбаться, Сивилла расслабила лицо, чтобы не испугать природной кривизной малютку. — Приветушки. Как её зовут? — Маргарет… Маргарита. — Красивое имя, — странный акцент матери так и не исчез с годами. — К нам недавно приходили следователи, — Катерина замерла. — Спрашивали о тебе. — Что ты им сказала? — голос похолодел. — Что и есть. Мы тебя не видели вот почти декаду. Улетела в Польшу, не пишешь, не звонишь. Но мы были рады, что ты всё же жива. Ходили по всему двору, к твоих дворовым дружкам заходили, опрашивали. Будто ты преступница какая-то… — мать подняла наполовину окамяневшее, наполовину встревоженное лицо, — Что случилось-то, Катечка? — Много чего. Где папа? Сивилла поглаживала одеялко маленькой Маргариты и молча опустила взгляд. — Он в гостиной. — Пап! — Катя стала разуваться. — Он тебе не ответит, — прозвучал одинокий голос Сивиллы. Маргарита заметила, что в доме даже не тикали часы. — Как так? Мы не виделись столько… — Он не может. Девушка остановились у двери к большой комнате, к отцу. Владимир лежал на разложеном диване укрытый одеялом. Его лицо почернело и иссохло, заострились края костей скул и глазниц, нос ещё сильнее пал на губу и сузился. Сквозь одеяла виднелись костлявые очертания его тела, от былой плотной формы осталась лишь кожная прослойка подбитая немного жиром внизу живота. — Неделю назад он не смог сам встать, — подошла к дочери мать с внучкой на руках, — соседи помогли его донести до гостиной. В больнице сказали, что уже ничем помочь не смогут. Ему остались дни. В последнее время постоянно спит. Бужу лишь на поесть и то, смотрит в одну точку, не откликается. Ему сложно думать. Катя стояла возле отца, не смея пошевелиться, будто боялась встревожить тишину квартиры. Она смотрела на отцовский полуоткрытый, иссохший рот. Его глаза были закрыты. Он только иногда приоткрывал их и то на небольшую щелку. — Он не может говорить. Лишь мямлит что-то, гудит. Будто речь забыл… — Сивилла скривившись, стерла вот-вот вступившую слезу. — Если на той неделе еще что-то говорил, то сейчас лишь звуки. Но он слышит. Понимает. По нему вон прям видно, когда ему вопрос задаешь, он хочет ответить, но не знает как, сил нет. Переспросить хочет… — голос женщины смешался с горьким писком. — Он очень тяжёлый. Сложно купать и подмывать. Вот только недавно пролежни появились, стала мазать, подушечку ему специальную сделала, еще пару деньков и заживут. Не могу, Катюш, не могу… Женщина заплакала, достала из кармана длинной юбки платок и прикрыла раскрытую щель рта. — Это все из-за меня, — сказала Катя и повернулась к матери с заплаканным лицом. — Катюш, да ты чего?.. Зачем себя винить-то? — Я уехала с Оскаром, не писала… Мы не могли вам ничего ответить. Они бы и к вам тогда пришли… — Катя, не стоит оно того. Ты уехала, тебе надо было, — мать присела рядом с дочерью, покачивая внучку. — И отец знал, что оно тебе больше нужно, ворчал, но другого пути ты бы и не выбрала, оно и было понятно. Каждый месяц ждал письма, волновался, но и другие заботы были, без дела мы не сидели. Племяши сейчас уже на работе давно. Катя, все не на тебе, Кать. Прекрати зазря слезы лить. — Я не знаю, что происходит, — девушка всхлипывает и вытирает слезы рукавом. — Так оно и происходит. Я уже столько слёз выплакала за это время, и твой черед пошёл. Потихоньку пойдет, сложно будет, но так мы уж живем, Катенька. Ой-ой, — внучка в одеялах стала хныкать, — да тебе чего? Мало еще видала, маленькая. Там видно будет. У нас еще домик есть на краю города, племяши. Счастье-то есть, а слёзы-то все заполнят. — Не позволю, — шепчет Катя, слёзы вытирая руками, платок достаёт из грудного кармана платья. Шмыгнув носом, она встала. — Скоро обед? — Таки-так. — Как ты его кормишь? — Постной кашей. А то пелёнки менять морока. Хоть не бегает уже. Полы не надо мыть… Мать продолжала лепетать о проблемах, но Катя уже ничего не слышала. Она заметила на столе исписанные отцовским почерком листы. Разборчивые маленькие символы неуклюжей рукой всегда оставались узнаваемыми. — Это неотправленное письмо? — девушка указала на бумагу. — Это… — мать заволновалось, вздохнув, продолжила, — он писал для себя. Отправлять не хотел. Я не знаю, что там, можешь почитать. Мне до его текста все ум не доходил, так и лежит. Катерина взяла пять блокнотных листиков, сложила и спрятала в карман платья. — Пора обедать.

***

— Это что за подружка у кладбища? — Тебе-то чё? — Да просто… — Светки не хватило? Сеня и Лёша разговаривали по дороге домой, а Чарли шел рядом, опустив голову. — Да хватит о ней. — Все мозги тебе проела своим нытьем, теперь сам стал гуще соплей. — Да нормальная она была… С трудностями, но нормальная. — Нормальная девушка не будет выманывать деньги на хуйню, прикрываясь твоей любовью. Особенно ее манера пользоваться твоими побегами из дома, чтобы оказать тебе мнимую ласку в виде минета или хер ещё чем она там тебя ублажала. Лёша пытался опровергнуть сказанное, но Сеня заткнул его. — И не надо всё скатывать к тому, что ты хочешь её сделать счастливой, быть её опорой. Я общаюсь с более мозговитыми, чем ты, и могу отличить опору от явного каблука. Вот Чарли можно назвать опорой. Попросила его Лада приехать за ней, приехал. Она попросила ей помочь, я договорился. А ты за каждой мелочью готов башку себе разбить. — Не готов… — А может тебе напомнить? — Не надо, — Лёша говорил всё тише. — Три часа ночи. Звонок на разбитый твоей дорогушей телефон. Мишутка, — голос Сени с крикливого-пацанского перешел на приторно-девчачий, — ты же меня любишь, купи мне Алпен Голд с клубничкой, я так хочу хочу хочу хочу! Старший покосил взгляд на Лёшу, что все дальше отходил от своего злого близнеца, ближе к калиткам частных домов. — И ты поступил, не как адекватный человек. Не послал на три дуги, не попросил больше не звонить в такое время, а пошел искать, сука, в наш колхозный атэбэшник шоколадку, которую ты в жизни не видел. Сто проц, когда ты ей перезвонил, чтобы рассказать, как отчаянно ты искал ее заказ, она там со своими подружанями в голос орала от того, какой же ты мокричный слюнтяй. — Сеня, угомонись, — обратился Чарли. — …раз он такое захотел выполнить, может быть он ещё посмотрит, как меня ебут два первокурсника, а чё, хорошая затея, он же всё выдержит ради меня, он же… — Сеня! — старший решил повысить голос. — …такой безобидный, любит, когда ему баба приказывает, — брат чуть ни в притык к уху Лёши говорит, — У него, наверное, встанет, когда я в следующий раз попрошу облизать мне туфли! — Сеня! — Оскар оттащил за шкирку младшего к себе и пришпорил с глухим ударом к соседскому забору. — Если ты привык слышать гадости от отца, это не дает тебе право так же поступать. — А ты, — прохрипел младший, — говоришь гадости каждый раз, когда видишь своё отражение! — парень бесстрашно устремился к лицу брата. — Чё думаешь, раздавать советы лучше, чем их придерживаться? Лёша стоял в стороне, ближе к обочине. Режущие голоса слышны на всю улицу. По одинокой трассе проезжают безучастные машины. — Лучше тебе замолчать прямо сейчас, — сказал Чарли, — дома отец, он может нас услышать. — Педики значит прижали хвостики… — Сеня прищурился. — Не все шизые суицидники, как ты. Младший закрыл рот и успокоил взор. Чарли отпустил его, увидев, как брат сбавил пыл. Сеня молчал, лишь уставившись злым взглядом на старшего. Лёша продолжал съеживаться вдали от них, желая скорый конец перепалки. — А теперь, — Оскар поправил воротник младшему и размеренным голосом стал говорить, — если никому нечего больше сказать, спокойно идём до дома, — Лёша подошел ближе к братьям и все встали в прежнюю, привычную для себя, линию: Сеня в середине, Леша слева, Чарли справа. — Дома же мы начнем делать задания на следующую неделю, — с шага Чарли все стали идти вместе с ним, — поедим, и будем заниматься своими привычными делами. Оставшаяся до двери дома десятка шагов зазвучала в тихом молчании, шелесте деревьев и шуме мимо летающих легковушек. Из кухни их встретил отец, только что пришедший с работы. — Чё по учебе? — Всё пучком, — крикнул Сеня, — мы пойдем готовится на следующую неделю. Пообедаем попозжа. Чарли сел на скамью у входной двери. Сеня быстро разулся, и ждал, пока закончит Лёша. Второй посматривал на первого, что поджав губы, не сводил глаз со шнурков своего близнеца. Лёша снял ботинки и поднялся, увидев Сеню, повторил его мимику: поджал губы, опустил взгляд, насупив брови. Они оба пошли наверх. Чарли сопроводил их подъем печальным взглядом. Всё в таком же безмолвии однолицые помыли руки на верхнем этаже, переглядываясь через зеркало. Лёша хотел что-то сказать, Сеня помотал головой, Лёша снова опустил глаза, Сеня боднул его в бок, Лёша обидчиво на него взглянул. — Заплачь еще, — шепотом сказал Сеня. — Лучше бы ты тогда умер, — шепотом ответил Лёша и вытер слезу. Сеня никак не отреагировал. Они вышли из ванны и зашли к себе, в детскую. За Андреем скоро поедет сам отец. Чарли продолжал сидеть на скамейке, смотреть на лестницу. Отец вышел из кухни, увидел сына, который так и не разулся. — Чё сидим? Оскар поднял на него глаза. — Да так… Устал. Отец шмыгнул носом и кашлянул. — Я не умею заботиться о других людях… Но если надо что, ты говори. — Мне ничего не надо, — сын покачал головой. — Да может отдохнешь? — мужчина потирал костяшки рук. — Как спал этой ночью? — Ну… — говорить о ночный путешествия в поисках вырытой могилы было плохим решением. — Не очень. Долго не мог заснуть. Снотворное не хочу принимать. Оно подходит к таблеткам, но после него тошнит на утро. И долго слезать. — Надо сменить обстановку, — похлопал его отец по плечу. — Может съездишь куда-нибудь, походишь. Пока еще не так холодно, по Хортице побегаешь. Вспомнишь былые время… — Да, — Чарли поднял на отца голову и немного улыбнулся. Наворачивание кругов по набережной было худшим из воспоминаний. — Давай, отдыхни, можешь побольше поспать сегодня. Если что, сам позвоню на твою учебу, скажу, что отлежишься пока дома, в среду выйдешь. Училки ж знают про тебя. А этих балбесов я сам отвезу. — Да, согласен. Спасибо. — Давай. Отец отошёл на кухню. Оскар стал снимать ботинки и поднялся наверх, мыть руки. Дверь открылась. Здравствуй, зеркало. Здравствуй, лицо, что так долго не может принять себя. — И чем же мы недовольны? Да всем по сути. Головы мы не моем вторую неделю, хотя мужикам, что иногда лежат рядом похер на эстетическую сторону. Под глазами пока мешков нет. Может нафиг эти таблетки? Может из-за них все проблемы? До них все было хорошо. Силы есть, сноровка при себе, альфа-самец снова на ринге. Гриву поправить длинными пальцами кисти, ухмыльнуться в сторону, показательно закатить глаза, показать, что ты здесь король ситуации, что все на тебя смотрят, что все тебя хотят. Чарлюша такой хороший с девушками, умеет с ними разговаривать. — Как будто мне и этого мало?.. Здравствуй, конура. Давай, снимай рубашку со штанами. Что такое? Это снова приводит тебя в ту комнату, где тебя ебал тот мужик, на которого ты не хочешь быть похожим? Или тебе просто обидно за то, что ты вешаешь свои тряпки, прикрывая ими плакат с Терминатором? Ты сам выбираешь свой путь или ты забыл о чём нас учили киборги? Чего ты достиг, мальчик мой… — Я пытаюсь… Наша королева прерывисто вздыхает, закрывает свои красивые глазки, а у кончиков ресниц появляются слезы. Ах! Смотри на верх шкафа! Смотри на награды! Самый молодой. Самый подающий надежды. Самый из самых. Ты же хотел этого. К чему плакать? Тебя кто-то заставлял? Сам вызвался. Сам пошёл, тамошние монстры приняли, стал качаться. Даже глазки подкрашивал карандашом, духарился мамиными духами с удом, который она не выносила, чтобы никто к тебе все боялись подходить. На певых порах все было замечательно, масса росла как на дрожах, и ничего, что после тренировки не было сил дойти до дома, а потом в спортзал не пускали, потому что отдыхать оказывается нужно. Это мелочи. Зато сейчас смотри. Смотри на зеркало. Теперь ты похож на настоящего мужчину, а не на блондиночку-девочку-переростка. — Да что мне сделал ваш бодибилдинг? Ни Че Го — Разве всё это важно, если оно не имеет значения для меня? Взгляд в напольное зеркало. Отвращение. Вот раньше хорошим был мальчиком. Нет, надо было записаться в этот спортзал, местных бандюг попросить смелости хватило, а кто теперь в консерваторию поступать будет? Жизнь решил испортить своими гантелями? Тебя на фортепиано не просто так отдали. От природы длинные пальцы под Рахманинова. Гитара и голос в придачу. Так ты решил все пальцы об железяки поубивать? Ума хватило придумать такое, а кто о твоем будущем будет думать? Снова я, что ли? Вспомни вот, как на конкурсы ходил, все восхищались твоей грацией, изящностью. Высокий, стройный мальчик, волосы в тугом хвосту. А последний раз ты как медведь леший из берлоги вышел. Слушал свое выступление в записи? Специально для тебя записала. Как лупил по клавишам, всё подготовки зазря. В железке твоей так научили? Первый аккорд — самое важное! Всё прошло мимо. Тотально. Бесповоротно! Все часы насмарку. Да, с балета выгнали, потому что видите ли у нас нрав сварливый, эмоции показывать преподавателю мы любим, в академии тебя терпели. Ну так, музыка-то внутри осталась… У тебя целый следующий год свободный, тренируйся и иди на конкурс в консерваторию. Зачем бросать-то? — ДА НЕ БРОСАЛ Я НИЧЕГО. В стену прилетел ремень, оставшийся на кровати с самого утра. Пальцы вцепились в голову, с силой сжимают череп, втискиваются в кожу. — Ничего я не бросал… Я все ещё занимаюсь… — жалкий баритон дрожит и плавает в слезах, что уже текут по щекам. Мужчина превращается в того маленького дошкольника, что описался перед своим будущим классом, даже не поняв этого. Хочешь я напомню тебе о том, как всё было раньше? Ты стоишь на сцене. Месяцами ты репетировал одни и те же движения. Чистенький, милый мальчик. Тихий, спокойный, на сцене юная звезда. Слышал, как о тебе отзывались? Прям принц. Но ты о девочках не думай. Нам ведь в следующем году да полететь в школу балета в Киев. Мы старались, столько слез и боли в мышцах. Все не напрасно, ты такой умничка… А разве нам нужен нахлебник, что КОСТЮМ СЕБЕ САМ НЕ МОЖЕТ СШИТЬ?! Многодетная семья! Да вас таких тут, в этом колхозе, тысячи и всем нужна помощь. Плати деньги, либо вали отсюда! Куда тебе идти? А это уже твои проблемы. Иди к своей мамаше, что нарожала однолицых, четверо иродов! Денег не хватает, а как рожать так пожалуйста. И ты посмотри на него! Характером он вдруг заобладал. Психи маменьке своей будешь показывать. Волосы мол стричь он не будет. Ты видел девочек в труппе? На тебя все мужские костюмы велики. Несуразная ты падаль. Нет… Нет-нет. Не надо плакать. Ты же не виноват в этом. Эти кураторы, директора ни в чём не смыслят. Бог с ним, с балетом. У тебя есть музыка. Помнишь? Да, конкурс, что был неделю назад. Ты даже не волновался, аж гордость за тебя брала. Прекрасный ученик. Покладистый, умненький, схватывает всё налету. Надел новый костюм, только с ателье. Талия заужена, бедра свободны. Куда бабочку прячешь? А ну, надень. Быстро! Как сорванец что ли будешь играть? А ну бросай быдляцкие замашки! Воздуха хватает, не придумывай. Сейчас убавим в затяжке и всё будет прекрасно. Ах, какой удалой. Оскар, как же ты мне нравишься. Сцена вся твоя, уверяю. Видела парочку любопытных глазок на тебя смотрели. Сделай вид, что тебе все равно, пускай глядят. Внимание это качество шарма. На сцену не смотри, уяснил? Всегда на стенку, всегда. И сразу к роялю. Ты же всегда был аккомпанементом? А… И солистом тоже. Тогда какого черта ушел? Как только закончились выпускные, убежал с аттестатом. Обратно. К своим штангам и скамейкам. Что-то говоришь? Будь так любезен, мямлить погромче! Эмоции ты же показывать умеешь. Так показывай! — …есть группа…отстань…прошу уйди лада пишет текст сеня на барабанах лёша на соло я голос не хватает баса отстань уйди уйди Парень смотрит стеклянными глазами в пол и пытается встать на ноги, но скрученная в спазме спина не дает двигаться. Всё, что ему остается это замутненным от слёз взглядом стараться разглядеть себя в напольном зеркале. — пожалуйста я чего-то же стою — я… — я — я ничтОЖЕСТВО — Я знаю! — Знаю я! Мокрая пелена застилает вид комнаты сзади него. Там, за шкафом с книгами, выглядывает кусочек рукава с бежевыми рюшами. Показалось лицо девушки, что испуганно смотрела на содрогания друга. Приятный сюрприз превратился в случайное свидетельствование. — я не хочу… Парень снова что-то бормочет, его судорога проходит, он встаёт и приближается к зеркалу, пальцами цепляясь за раму. Лоб уткнулся к холодной поверхности. Тяжелое дыхание. Сидя на полу, прижав колени к груди, девушка за книжным шкафом пустила слезу. Высокий, статный парень, что ещё больше года назад на показ играл мышцами и улыбался теперь сдерживает прерывистые вдохи, со рта его течет слюна, а глаза полузакрыты, закатаны в мозг, что перестает подавать сигналы. Одышка. Конденсат на зеркале всё расползается, слышится вновь его отрывистой вздох. — я… И снова умолкает во всхлипывании. Парень отходит от зеркала, кистями рук рыщет по груди, судорога проходит по его рукам, ногтями шкребётся по коже. Стук кулаком по грудной клетке — раз. Девушка за шкафом содрогается, её виду открыт голый корпус друга. Два — глухой стук по костям раздался ещё сильнее. Из рта вылетают невнятные звуки. Три — кость в суставе клацнула внутри его тела, из глаз снова потекли реки. Он ударяется об подоконник, скидывает пепельницу. Несколько окурков и пепел падают на ковер. Стеклянная посудина рассыпается в дребезги рядом. — нет! я не хочу! я боюсь прекрати уйди от меня Голыми ногами он семенит в сторону шкафа с одеждой, страшась разбитого стекла, сгибается, скрывает свое обнаженное, уже мокрое от паники, тело. В быстром темпе он решает открыть окно. В комнату влетает дождливый ветер, что кидает в мурашки. Он ложится корпусом на подоконник, руки заваливаются на улицу. Еще чуть-чуть. Ноги крепко стоят на полу, пластик рамы упирается в диафрагму. Еще пару сантиметров перед. Внутри сжимается клок плотных шерстистых ниток, перекрывая пищевод и легкие. Ближе к панельному покрытию дома. Длинными пальчиками достать так просто, ты правильный и умный мальчик. Ты сможешь. Всегда получалось и сейчас получится. Ты так много сделал, ты так многого достиг, ты многого хотел и многое получил. Получи и сейчас своё желание. Закончи свою цель, ещё ближе, ещё! Всего лишь пару шагов! — Чарли! Худенькая девочка ростом чуть ли не вполовину меньше от парня затягивает в комнату его висящее тело, держа за спину. Тоненькие ручки немой хваткой вцепились в твердую, напряженную плоть друга, что вот-вот свалится со второго этажа частного дома. — Очнись! Чарли, очнись! Девочка трясет голову парня, чей опустевший взгляд бегает с одной стороны в другую, не находя цели. Через слегка открытый рот слышится частотное дыхание. — Пожалуйста! Чарли! Девочка, чьи слезы уже пекут до боли, обнимает друга, что так и не приходит в себя. — Ты мне нужен… Очнись. Чарли. Чарли. Вдох. И тишина. Его глаза снова нашли точку опоры. Комната, как и была, прохладно от открытого окна. На полу, у шкафа. Лада. Рядом Лада. Заплаканное лицо. Кто-то обидел?.. — Я. Девочка заглянула ему в лицо. Он закрыл глаза и жалостно произнёс: — Прости. Она мотает головой, видя, как слезы снова бегут по его испечённым щекам. — Не надо. — Мне нельзя… мне же нельзя… мне не льзя… Нельзя Раз Два Теперь больше ничего не существует извне. Только внутри клубок шерстяных ниток перестает шуршать, а шелест прекращает биться изнутри. Нитки распустились. Лада обнимала Чарли, пока он сморщив все свое гнетущие существование, рыдал на полную яркость своего голоса. Крик живущего внутри кошмара, что плёл из раза в раз новый клубок, и никак не мог утихомириться, сколько бы ненавистных клубков он бы не наплел и не выкинул. Лада, содрогаясь внутренностями, всё равно не отпускала друга, как бы больно не было чувствовать его истерику. Истерику, что превратилась из протяжного рыка в завывающую мелодию. Снова сиротливая слюна, протянулась изо рта парня. Он не убирал ладони с лица ещё какое-то время, а подруга до конца продолжала его обнимать. На крик прибежали Лёша и Сеня. Сеня припал к старшему брату, прося прощение за свои слова. Лёша запер дверь, стоял поодаль, утирая одинокие слёзы. Осмелившись он всё же присел рядом с Ладой, смотря на содрогания старшего, на слёзные мольбы Сени, на разбросанные окурки и пепел. На треснутое зеркало в шкафу. На узкое открытое окошко каморки на втором этаже, семейного дома, что покрыт пластмассовыми панелями.