Новые люди

Вечер медленно подступал к улицам города и окрашивал небо в глубокий синий оттенок со слабо фиолетовым отливом у самого запада. В городе включались фонари. Дома на проспекте выглядели презентабельно лишь со стороны центральной развилки, которая соединяет несколько маршрутов в разные концы города. Если войти во дворы, дома показывают истинное лицо: грязный, потасканный индустриальный жизнью кирпич, щерится голым видом, сцеплением проводов оптоволокна, что облепляют стены, соседничают с желтоокрашенными трубами, электрощетками, новонапечатанными и состарившимися объявлениями, про покупку волос, старой техники и поддержанных машин, про аренды квартир, про починку компьютеров и стиральных машинок. Крыльцо подъездов, что немного выходили из-за дома имели двухстворчатые узкие, то деревянные, то металлические двери, все окрашенные как одна в рыже-красную краску. Из одной из таких дверей вышел Чарли, беря из кармана своей коcухи пачку розовых сигарет Lifa и вычурного вида зажигалку с выгравированной латинской S в форме змеи. С закрытыми глазами машинально отточенными движениями парень закурил и закинул голову назад, облокачиваясь на хлипкую деревянную створку, что жалостно скрипнула под его весом. Куртка не скрывала его оголенный торс. Узко держащиеся на бедрах штаны со слабо болтающимся ремнем с тяжелой бляшкой были расстегнуты. Парень приходил в себя. Пару секунд он вслушивался в шум проспекта, проезжающих машин, снующих вонючих маршруток, разговоры женщин у киоска с кофе и булочками, на балконе третьего этажа кто-то чикнул зажигалкой; у соседнего подъезда, стояли разговаривали фармацевты возле черного входа приватной аптеки. Парень продрал глаза и направился к машине. На заднем сидении он переодел штаны на более широкие, удобные, в которых он привык ходить, надел потасканную тонкую футболку и пересел на водительское. Взял с пассажирского куртку, с нагрудного кармана достал сломанную пятисотенную купюру, расправил ее и засунул в кошелек, откуда торчали водительские права, которыми он наконец-то может пользоваться без страха. Сигарета все еще была во рту, приоткрывая кончик губ, он выдыхал дым клубничного запаха. Беря телефон, Чарли заметил три пропущенных от Андрея: — Блять! Он наскоро завел машину и вывел колеса на проезжую часть дворика. Выезжая из плохо освещённого квартала, он направился в сторону проспекта Победы, в спортивный манеж, где самый младший брат сидел уже полтора часа у главного выхода из здания и понимал, что у старшего появились более важные дела, чем он. Телефон брата опять не отвечал, всех остальных детей уже давно забрали родители, охранник с жалости оставил включенным в фойе свет, чтобы мальчишке не было одиноко. Мальчик уже успел обдумать все вещи, которыми старший брат мог заниматься вместо того, чтобы забрать его с баскетбольной секции. В голову стали лезть воспоминания из прошлого лета, когда братья с ним проводили время, бегали за ним, пытались заставить его искупаться, а Андрей прятался от них по комнатам. Ему уже было хотелось спрятаться на чердак, чтобы продолжать забаву, но тут с лестницы выскочил Сеня и обвил его сухожильными руками. Андрей стал упираться, как вертлявый уж пытался выскользнут из лап костлявого брата, но тот оказался таким сильным, что Андрею самому стало больно от упорств и он закричал, чтобы Сеня его отпустил. — Буду купаться! Буду! — завопил мелкий. — Слышали! Будет купаться! — крикнул Арсений остальным. Мальчик увидел порезы на запястьях брата. Длинные рваные свежо сделанные порезы уже заживали на его руках. Тогда Андрей этому не придал внимания, он не понимал, почему красные порезы красовались на остальных белых более мелких шрамах. Картинка исполосанных рук застряла в голове мальчишки. — Ну, — подошел к нему седой охранник, поправляя усы, присаживается, — забыли про тебя? — За мной должен был приехать брат, — серьёзно ответил мальчик, пытаясь казаться старше. — Далековато тебе ехать? Андрей взглянул искоса на мужичка. «Никому не рассказывай, где ты живешь. От чужих вещей не принимай. Деньги с улицы не бери. Пока я не приеду, можешь со взрослыми разговаривать, но ничего четкого и детального о себе не рассказывай, если это не учитель или не тот, кому ты доверяешь». — Далеко я живу. Вы не знаете, где это. — А отчего ж я не знаю? Всю жизнь живу, дольше твоего, в этом городе. И в разных школах учился, после перестройки по киоскам сидел и в армии служил, на заводах электромонтером работал, — он переходит на хитрый прищур, — И по девкам всяким бегал, было с чем бегать, как говориться. А теперь вот за вами, мелюзгой, присматриваю. Скажи о любом месте, сразу скажу где. — Мост. — На Бабурку который? — Неа. Меньше. — ДнепроГЭС что ли? — Неа. — Тю. С Пушкина на Гагарина? — Неа. — Ишь ты. А какой тогда? — А не скажу. Андрей и сам не знал, про какой мост он говорил, он создавал иллюзию разговора, чтобы его снова не назвали замкнутым и не было неловких пауз, как это бывает между ним и взрослыми людьми. — О, мамаша чья-то приехала, — с улицы послышался скрип тормозов. — Твоя небось. Высокая такая. Ух и рама… — мужичек щурил глаза, чтобы рассмотреть лицо Чарли через его черные распущенные доходившие чуть ли не до бедер волосы, он бегом подходил ко входной двери. — Андря, звиняй, забылся, — забегает старший и протягивает ему руку. — С меня мороженое. — Мороженое не заберет потраченного времени, — с досадой сказал мальчик и протянул брату рюкзак. Охранник ошарашено смотрел на Чарли, как на цирковую лошадь, что встала на задние копыта. Парень поблагодарил мужичка, что провел время с ребенком, подмигнул нечаянно и вышел из здания с братом. Охранник проводил их взглядом, когда братья оба сели в машину перекрестился, чертыхнулся, покачал головой и пошаркал к будке завхоза отключать свет в главном фойе. Будучи уже на Набережной, Чарли припарковал машину и отдал брату абрикосовый рожок Гран-При. Тот его открыл со светящимися глазами и стал облизывать остатки с пластиковой упаковки. Старший открыл мороженое и себе, дешевый фруктовый лед. Солнце уже зашло за горизонт, они сидели с включенной лампочкой в машине и ели, слушая в далике тихий прибой Днепра и звук проезжающих по дороге одиноких машин. — Мужичек не обижал? — Не, — мороженое Андрея успело подтаять, мальчик не торопился его есть, — спрашивал, где я живу. Я ничего не сказал. Всякие загадки рассказывал. — Молодец. Андрей смотрел на брата украдкой, хотел сказать уже надуманное, но боялся. — А Сеню когда-нибудь кто-то бил? — Ну было дело. Почему спрашиваешь? Леша с Сеней о стреле договаривались? — Нет-нет, — спешит ответить мальчик, вспомнив, что о стрелках, на которые приходит Сеня, нельзя рассказывать Чарли, иначе тот припрется и испортит авторитет третьего брата, — я просто вспомнил, что у Сени тем летом были сильные отметины на руках. Красные. Похожие на порезы. Чарли отставил мороженое и насупился в лице. Тем самым летом Сеня последний раз резал себя — то должен был быть последний раз, когда он в принципе что-либо делал в своей жизни. В шесть часов вечера, когда солнце еще не собиралось садиться, а ласточки рассекали Запорожское небо, Чарли поднялся на второй этаж к туалету для братьев, и не смог его открыть. Он знал, что Сеня часто закрывался в ванной, засиживался на унитазе, чтобы мастурбировать. — Сеня, я знаю, что ты там. Открой. Родительскую ванную комнату на первом этаже тоже можно было бы использовать, родители не было в городе, но Чарли стоял на своем. Он прислушался: капля из-под крана упала на заполненную водой ванну. За день до того отец издевался, что Сеня будет импотентом, так как у второго дважды был сломан нос из-за каратэ и один раз в драке ему зарядили между ног. Чарли раньше замечал Сеню с порезами на руках, но они были похожи на случайное баловство от его придурковатых ножей-бабочек. Однажды после одной из последних ходок Сени в нарколажку, куда он так же затащил Лешу, чтобы он помог близнецу отыграться в карты, Чарли взялся в порыве гнева за запястья брата и тот сразу застыл от боли, кричал, чтобы старший был осторожнее. Свежие маленькие шрамы, которые Сеня делал время от времени старым советским лезвием, что когда-то своровал у родного деда по отцу, дико горели и чесались. Чарли хотел нормально поговорить с братом, но тот лишь огрызался и говорил, чтобы от него отстали. Чарли не стал церемониться и выбил замок ногой. С гулом в сердце, перед его глазами встала картинка, как его младший брат лежит полуголый в ванне, из его вспоротых рук продолжает идти кровь, он не отвечает на крики. Леша вбежал в ванну из-за шума, и стал звонить в скорую. Чарли поехал с Сеней в больницу, и наказал Леше оставаться с Андреем, хоть тот и упирался, и умолял поехать вместе. — Поговори с ним, я не хочу, чтобы подобное вновь произошло! — Леша не впервые видел, как Чарли плакал, но в тот раз, ему стало страшно от его слез. То уже не были слезы обиды или злобы, что были в младшем возрасте, когда близнецы издевались над ним. Это был страх, который Леша давно не видел в его лице. Даже когда отец поднимал на братьев руку Чарли не плакал и ему никогда не было страшно. — До этого Сеня лежал в больнице пару дней, — Чарли снова слышал голос младшего в машине, фруктовый лед медленно таял на палочке, — Леша звонил в скорую, и вы мне запретили заходить в нашу ванную. — Он тебе рассказал, что произошло с Сеней? — Сеня упал в обморок, разбил стекло и порезался об него. Он говорил, что переживать не о чем. Но теперь мне кажется, что он специально это сказал, чтобы мне не было так страшно. Он долго плакал, обнимая меня. Чарли смотрел на маленького брата и ощущал, как голова идет кругом от воспоминаний. — Я понимаю, что могло произойти, — наконец сказал Андрей. — Но я хочу узнать точно. Сеня хотел порезаться? Старший отвернул голову и придерживал ее, она стала тяжелее чем гантели, что он привык тягать в спортзале. — Да, — его глаза были зажмурены. Андрей ничего не ответил и продолжил есть мороженое. Когда Чарли приехал со скорой в больницу, он не мог спокойно сидеть на месте. Его голова была занята паникой от ранее увиденного, слезы лились самопроизвольно, люди ходили мимо него, и боялись смотреть в его сторону; он выглядел как загнанный в угол зверь, побитый, истеричный, не довольный своей непредсказательностью. Он мог бы предположить, что раз Сеня часто засиживается в ванной, так когда-нибудь нагрянет момент, что его баловство с ножиками и самобичевание затянут к мысли сделать еще один, окончательный порез. Молодая медсестра подошла к парню и спросила, не он ли вызвал скорую. — Нет, — задыхается он, — мой брат вызвал. Он остался с младшим дома. — Нам нужно сообщить вашим родителям о произошедшем. — Нет! Чарли страшно крикнул на весь коридор. Мама не должна знать о таком промахе. Отец, наверное, скажет, что мальчик не выдержал жизни, школа довела. Снова будет сидеть за кухонным столом, есть подгоревшую яичницу на обед, дожидаться, пока придет мама на ужин и тяжко вздыхать, говорить, что надо было следить за парнишкой. А у Леши будет сердце разрываться, тянуть по близнецу, Чарли будет его успокаивать, придется стоять смирно, держать все в руках. Отец будет поглядывать на сыновей немного с опаской, с безмолвной просьбой держать все побои и синяки при себе, все сказанные слова: мать не выдержит, если узнает. И отец продолжит говорить, что так и надо. — Звоните отцу, — достает парень телефон, — он все равно во всем виноват. — В чем виноват?.. — вдруг спрашивает медсестра. — Бритву нужно получше прятать. — Тебя отец бил? — спросил старший. Андрей отвлекся от мороженого, посмотрел знакомым для Чарли взглядом. Это тот же взгляд, что он видел у Леши, когда после побоев у кухонного шкафчика, он зашел к нему в комнату. Брат сидел на втором ярусе и прятался под одеялом. Он не плакал и не хныкал, он пытался защититься мягким лоскутком ткани, убежать в мир, на который он может в одиночестве тихонько наблюдать. Повернувшись на старшего, он говорил «Пожалуйста, не говори маме. Он тогда меня убьет». — Андрей, — брат наклонился к братику, — мне ты можешь признаться. Что бы отец тебе ни наплел, я всегда рядом. Я всегда на твоей стороне. И на Сениной. И на Лешиной тоже. Маме не рассказывай. Но мне хотя бы расскажи. — Почему я не должен рассказывать это маме? — мальчик выглядел серьезно. — Это важно. Почему мама не должна знать? Виталий бил сыновей еще в то время, когда Андрей только находился в утробе. Старшие братья вообще не особо помнят, чтобы отец участвовал в их жизни до девяти или десяти лет, будто ему совершенно было неинтересно находится рядом с детьми, которые ничего толкового сказать не могут. Когда уже отец стал понимать, что мальчики могут внятно разговаривать, стал присутствовать в их жизни и учить, что они интересуются черти чем. Он попытался вклиниться в их систему координат, чем по началу их пугал с непривычки. Они посчитали его незваным гостем в доме и сторонились, а когда их развитие мозга вошло в подростковый период, их недовольство стало выражаться более рьяно, бранно, с большей самоотдачей. Отец уже не мог стерпеть подобного и в дело пошли не только замахи по затылку, но и пощечины. Он мог кинуть Сеню на пол и стоять над ним, крича, что он его отлупит до посинения. Старший пытался заступиться, он накидывался на отца со спины, тот брал его как кота за шкирку, и отметал в сторону, когда Оскар все не отставал, ему прилетало по челюсти. Сеня пытался убежать, но отец его находил и кричал, какой он бесполезный кусок дерьма. Леша следил за подобной сценой украдкой с дворика и понимал, что он рано ушел с танцев и надо где-то скоротать время, пока отец не доберется и до него. Виталий угрожал детям, что, если они расскажут матери о побоях, он уйдет из дому. Сыновья останутся на маме, что зарабатывает в архитектурном бюро нищие гроши за чертежики и они будут на пятерых питаться хлебом и луком. У отца надежная работа, он важный человек в строительной конторе и его никуда уже не сдвинут, а мать пестик без тычинки. Эта легенда работала долго, дети боялись, что без отца им придется продать дом и жить у бабушки за городом и жить по ее уставу: сыновья возненавидели отца за подобное описание схем. С взрослением, они поняли, что отец плел им мишуру на уши, но длинную канитель с побоями пришлось превратить в общий секрет, который когда-то имел смысл, но как глупая традиция обрастала новым слоем пыли и только утяжеляла попытки отца поддерживать маломальскую связь с повзрослевшими детьми. — Это сложно объяснить, — ответил Чарли. — Я назвал папу козлом, и он меня выпорол, — мальчик мужественно старался сдерживать слезы. — Я просто сказал первое, что пришло мне в голову. Не подумав. А он кулаком мне дал... Оскар взял за руки плачущего Андрея. — Он ударил меня по лицу, я сказал ему: «Извини», и он ударил меня второй раз. Парень поглаживал по затылку брата, с его щек упала одинокая слеза на оранжевую футболку Андрюши, что держал кулачки и обнимал старшего за шею. — Я же извинился. Почему он снова меня ударил? — Я не знаю, Андря. Я не знаю, — повторял Оскар, дрожащим голосом. — Прости меня, я не знаю.

***

Дом Мирославы Демоновой было не сложно найти. До родительского дома требуется ехать около часа на мопеде с окраины города, потому Слава все-таки смогла убедить отца, что она могла бы жить в их прежнем маленьком частном домике на краю Коммунарского района рядом с Южным, в самой старой части города. Домик отличался хорошей наружностью, в отличии от прочих покосившихся халабуд с деревянными заборами, от участков которых доносились вопли сторожевых собак, которых держали то на цепи, то на веревочке, либо они просто так свободно бегали по прихожему садику. В этом доме должны были жить отец с матерью, но, как мать бесследно пропала после рабочей смены в январе 2010, Слава отсчитывала дни, когда отец приедет и заберет ее, не важно каким способом, с помощью каких документов, но заберет. Хотя бы ее. Летом температура доходила до пятнадцати градусов при полярном дне. В три часа утра, Мирослава услышала, как в дверь позвонили — дед после смерти дочьки, поменял замки, чтобы зять не ворвался в квартиру с трапа кукурузника сразу с ключами. Слава к тому возрасту уже привыкла подолгу не спать и читала подаренную матерью детскую энциклопедию, когда ее вывел из текста короткий звонок в квартиру. Долгим всегда звонили соседи, родственники, до этого в подъезде кашляли, слышны были проклятья в стены — все отличалось от миллисекундного прорыва тишины от отца. Слава выбежала лёгенькой поступью к двери, открыла, отец моментально шагнул в квартиру и произнес, не разуваясь идя по коридору: — Забирай все, что имеешь, в сумки, в руки и в аэропорт. Девочка бросилась к клетчатому баулу со своими пышными шубами, шапками, ботинками из кожи, платьям из шерсти — оставлять приданое, что добывал ей дядя, пока снова не попал в тюрьму, не хотелось. В другом бауле тетрадки, важные книги, в целом учеба, которую Слава оставить не посмела, ведь все, что она смогла накопить к одиннадцати годам это лишь интерес к нарядам и науке. Баулы как сумка первой необходимости для экстренной эвакуации стояла у нее в шкафу и наконец-то дождалась своего часа. Увидя дочь собранной к последнему маршруту по родному городу, Валерий не тянул времени и взялся за ручки нахлобученных мешков, и молча направился к двери. Слава посмотрела в последний раз на свою комнатку. Рамка с фотографией, где стояли обнимающиеся она и мама, посмотрела на нее в ответ. Девочка с испугом повернулась к входном двери и выбежала следом за отцом. Куртка и повязанный на голову платок мешали бежать по лестнице вниз, и дальше к углу дома, где уже их ожидал старый автобус. Водитель сразу, как только отец и дочь плюхнулись на сидения, вдарил по газам и направился в аэропорт, забирая по пути других людей, что ехали так же по заданному маршруту, на работу. До аэропорта, что находился в тридцати пяти километрах от города надо было добираться чуть больше часа: все это время Слава держала в руках детскую энциклопедию, которая спустя шесть лет уже соседствовала с другими книгами, что Славе дарил отец, когда они основались в новом запорожском доме. Теперь комната Славы было просторной, имела шкафы для книг и учебников, а не только одну полку и тумбочку. У окна стоял широкий стол с компьютером, вокруг все было увешано причудливыми канатиками с вплетенными в них фиолетовыми камешками. По веревке вилась гирлянда с теплым оранжевым цветом, что уютно заполнял комнату, когда основной свет был выключен. Когда Сеня появлялся в доме Мирославы, они долго засиживались за столом в гостиной, что стоял у притуленного к углу Г-образного дивана. Слава сидела рядом с ним и почти служила хозяйкой места, где он ночевал если не раз в неделю, так три-четыре раза в месяц. — Мне не нравится, что Роксана с вами все чаще ошивается, — говорит Слава. — Не ссы, в притон ее не сдадим. Слава стукнула кулаком по тяжелому столу и сами взвыла от раздавшейся по кисти боли. Сеня сидел за шумным ноутбуком, возле него была стопка книг по астрономии, к олимпиаде по которой его впрягли участвовать. — Завали ебало, щенок. Если твой громила ей что-нибудь сделает… — А вот здесь ты завали ебало, — пригрозил он подруге пальцем и сразу его спрятал, чтобы она снова его не попыталась сломать. — Если Чарли выглядит как стремная псина это не дает тебе право катить на него. — Когда он прекратить ебаться направо и налево, тогда попиздим. — Я живу с ним семнадцать лет, если он что-то начал, он этого никогда не закончит, — парень смотрел с ухмылкой в экран ноутбука. — А Леха твой?.. Че там со Светкой? — Походу связь завяла. — Она про него тоже ни сном ни духом. — Ты же не считаешь Лешу тоже пидаросом? — Да тряпка он, — цокнула девушка, — шестерка лоховская. А если его еще Светка выебала, то он точно на мизере. — Она его точно выебала. Таких сук еще поищи, — парень продолжил смотреть в монитор и потирал большим пальцем губы. — Если захочет к Роксане подкатить, я думаю она сама справится с ним. Если нет… — Не борзей, — Сеня направил на нее взгляд. — А я борзею? — повышает Слава голос. — Я реально борзю по-твоему? Вы бакланы в три смыка ебете свою щепку, и ты указываешь мне не борзеть. — Не смей Ладу так называть! — Сеня повышает голос в ответ, — Она наша подруга. — Тогда мы с тобой не друзья, товарищ. Желания быть выебаной не преследую. — Я даже не видел, чтобы вы близко с ней общались, а ты ее записываешь в профурсетки. С твоей стороны, это не разумно. — Я не хочу, чтобы она лишнего наговорила Роксане про твоих матрешек. Сеня посмотрел на подругу насупленными бровями и отодвинул ноутбук в сторону. — Я может кажусь укуренным долбоебом, но все равно понимаю, какую херню ты несешь. Какого дерьма ты поузнавала, что так теперь печешься? — Я не хочу, чтобы херня с фотографиями продолжилась, — наклонилась она к нему ближе. — Ты заебала со своей паранойей, — наклонился так же и парень, чуть ли не переходя на шепот, в котором разыгрывалась злоба, — Чарли себя проще ножом изрежет, чем будет в свои дела впутывать, а Леша пушистее любого кошака с выставки и не потерпит сам, когда другие страдают. Отъебись от нас, иначе я сам подойду к Чарли и скажу, чтобы он тебя выкинул из группы. Слава слушала его, смотря по-волчьи и расслышав слова про группу изменилась в лице: — Мразь, только посмей. — Ты сама недавно сказала, что хочешь играть соло, а не ритм. На соло уже есть Леша, для ритма ты сама не хочешь ничего придумывать. Смысл нам тебя держать? — Пускай ставит меня вместо Леши. Сеня захохотал сначала, но потом снова насупил брови: — Ты слушала, что пишет Чарли с Ладой? Это не песни Slipknot и не твой Мастейн, где надо ебашить по тридцать нот в секунду. Если хочешь оставаться с нами, тебе придется играть по нашим правилам. И в конце концов угомонить пары из ноздрей, окна иногда в студийке запотевают от того, как ты выпрыгиваешь, чтобы показать, какая ты ахуенная. — Будешь так общаться со мной, выгоню на проезжую часть, рядом с собаками бродячими будешь ночевать. — Они и то поумнее себя с людьми ведут, чем ты в некоторые моменты. Они смотрели наэлектризовано друг на друга и в момент прервали зрительный контакт: Сеня пододвинул к себе ноутбук, Слава обратно уселась на диван. Она болтала нервно ногой, потупив глаза в стол. Ей было противно признавать свою стервозность. Парень все смотрел в монитор и приставив кулак к подбородку, поглаживал губы большим пальцем. — Что там такого интересного? — спрашивает Слава, успокоив тон. — Инфу на батю Роксаны смотрю. — Фотограф-монтажер он, бывает раз в месяц дома из-за своих крутых поездочек. А дочь чахнет дома в одиночестве. От сайта про звезды, где Сеня и нашел старинные фотографии Эдуарда Котэнко, он перешел к статьям, где присутствовали и другие фотографии, сделанные им, нашел его старинные блоги на разных площадках, где он показывал технику, серии фотографий про лес и ночные съемки неба, старые дневники про путешествия, и пару рассказов про свою дочурку. На сайтах со стоками фотографий у него огромные коллекции фото природы, туризма, городов, культурных мероприятий. — Когда он ее удочерил? — парень не отрывался от текста на LiveJournal. — Ей было вроде тринадцать, когда она приехала в Украину. Походу в то время и сделал документы. Парень дошел до поста, где Котэнко показывал свои старые работы и обозревал один из петербургских музеев искусств — скорее всего фотографии были сделаны для какой-то статьи в местной газете, были показаны работы студентов художественной академии и так же работы преподавателей. Славе надоело просто так сидеть в стороне, и она уселась рядом с другом. — О! — ткнула она пальцем в монитор, — это же мать Роксаны. Сеня открыл фото в другой вкладке. — Серьезная женщина, — сухо сказал он. — Я видела ее один раз вблизи, — делится девушка, — она мне показалась очень нелюдимой. Здесь она еще свежо выглядит, но тогда — четыре года назад вроде, — она скорее на жмура была похожа. Парень разглядывал мать Роксаны: длинная толстая коса, зеленый ободок, бордовое подпоясанное платье до голени, лицо, не выражающее эмоций, но в глазах видна суровая ясность. — Она бросила своих студентов и поехала с дочкой за молодым фотографом в Украину? — Хер проссышь, — с досадой произнесла подруга, — до этой истории я, к сожалению, не докопалась. А Роксана нихера не помнит о переезде. Жила-жила среди скульптур и вот в маленькой засаленной квартирке. Мать, если не ошибаюсь, преподавала в национальном нашем. На художественном. И вроде в каком-то коллегиуме. Парень почесал пробивающиеся волоски у шеи и закрыл вкладки, вернувшись до фотографий со созвездиями. — Прогуляться хочется, — встал он со стула. — Куда? На часах почти полночь. — Пошли тогда вместе. — Не думаю, что смогу спасти тебя от бездомных собак, что шарахаются у нас по помойкам. — Пройдемся до магазинов и обратно. Слава накинула большую отцовскую олимпийку, обула сапоги, Сеня надел толстовку Чарли и спрятал голову в капюшон. На улице тускло горели звезды, у частных домов светили старые фонари на каменных столбах, что спутывали между собой ряды электроузлов. Гудели сверчки. Друзья взялись под руку, засунули ладони в карманы и вдохнув холодный ночной воздух отправились через дорогу до освещенной магазинной аллеи.

***

— Вы вольны выбирать кого угодно из своей группы. Обговорите список тем, пожалуйста, чтобы не было путаницы, кто какую тему берет. Запишитесь потом в этот листочек. У вас будет две недели на подготовку проекта. Сеня сидел посреди аудитории и смотрел на одногруппников. Его не привлекали одинаково пустые лица одногодок с очками и без них, в летних легких рубашках и зеленых шарфиках на шее. Протерев очки, Сеня еще раз оглянулся, пока голос руководителя смены научного лагеря все звучал дальше. На углу стола паренек заметил девочку, что как завороженная смотрела в окно, сложив руки в замок. Вырвеглазного фиолетового цвета блузка сочеталась с жемчужными бусами и золотыми цепочками на шее, на которых висели кулоны в виде луны, солнца и звезд. На одной из цепочек было нанизано серебрянное кольцо. Волосы, то ли коричневые, то ли рыжие, были собраны в слабозавязанный хвост. Сеня решил, что этот разговор будет интереснее многих, что ему доводилось иметь в подобных лагерях. — Привет. У тебя еще нет пары? — Хочешь стать моим парнем? — Я про проект. Они оба сидели на площадке поодаль от здания лагеря в затенённом деревьями месте. Глаза девочки светились янтарно-зеленым заревом от редко попадающих солнечных лучей. Волосы казались крашенными из-за огненного свечения. — Другие отшили? — Не, я просто решил, к тебе подойти. Я даже имени твоего не помню. — Мирослава, — подала она руку для рукопожатия, — Можно просто Слава. И никогда не называй Мирой. — Почему? — пожал ей руку, — прикольное имя. — Не люблю я быть Мирой, — встала с пенька девушка, — Славой быть намного лучше. — Да как пацан. — А че, проблема? Не ссы, очки воровать не буду.

***

Сеня никогда не любил свои очки. Из-за травм на каратэ, сидения за книгами в свете слабо светящей лампы зрение только ухудшалось. Окулист посоветовал носить гиперметрические очки, что делали из Сени, по его мнению, облупленного лошка. И без того большие открытые голубые глаза делали его похожим на девочку: он тренировался делать затуманенный взгляд, держать его еле открытым, отросшая челка нивелировала природный косяк, но очки с выпуклыми линзами окончательно все испортили. Как бы он ни щурился, глаза выпирали как у мультяшного персонажа, что не прибавляло уважения среди одноклассников, которые намеревались несколько раз зажать парня у стенки и как следует потрясти. Он не предпринимал попытки договориться за кое-какие товары, что мог собрать у дачных посадок, потом сварить или засушить, из-за боязни стать пешкой, которую будут ставить на деньги. Парни из класса никогда не били его, не пытались ударить — Сеня не хотел отвечать кулаками, как бы ему не хотелось, желание начать физический конфликт не грело, потому парень поделился ситуацией со Славой. — Я считаю, тебе нужно заиметь собственную компанию, которая будет иметь больше потенциала, чем компания тех опездышей. — Я и братья? — Ты и люди, которые способны на них нагнать страх. Если ты хочешь нагнуть врага, присмотрись к его страхам и слабостям. — Я знаю, что они нюхают табак. Может даже чёт курят. Но я не хочу, чтобы они меня нагнули на товар, а деньги зажали. — Надо узнать, с кем они тусуются, может среди их шпаны найдется адекват, с которым можно расторговаться, чтобы он бросил слушок среди своих о твоих химических способностях. Ребята сидели на теплотрассе возле района, где жила Слава перед тем, как уехать за город к мачехе. Она смотрела на худенького мальчишку и с ним не клеился образ типичного барыги или наркомана. Он на вид был чересчур невинным из-за светлых глаз, очков, шелковистой шапки волос и огромной одежды на вырост, в которой он чуть ли не тонул. — Ты мне поможешь разобраться с ними? — Обязательно. Есть идейки с кем можно покумекать. Друзья скрепили руки, и Слава проводила Сеню до остановки. Парень помахал ей через окно маршрутки, она помахала ему в ответ. Маршрутка качнулась и укатила на проспект, оставив Славу стоять возле магазинной аллеи. В сердцах она сочувствовала другу, и посчитав подобные сентименты лишними, отправилась к дому.

***

Следующим летом только Слава смогла поучаствовать в программе летнего научного лагеря; Сене пришлось списаться со счетов из-за здоровья. Девушка ощущала неполноценность, находясь одной в группе с людьми, что абсолютно не понимали ее мировоззрения. Как только она приехала в город, она сразу закинула рюкзак домой и села в маршрутку, поехала до набережной, к школе, где тогда учились Леша и Сеня. Встретившись у магазинчика на конечной остановке, Демонова и Чарлов обсуждали планы на лето: — Мне походу придется снова на месяцок пропасть с радаров. — Какой-то хилый из тебя наркобарон. — Это я только с виду, — смеется челкастый, — мне должны сделать операцию. Придется малеха походить незрячим в специальных очках, зато после лечения я буду все идеально видеть. Они сидели на лавочке и перешептывались, их спины прикрывали кусты, что полностью закрывали вид на Днепр. — Бля, удачи тогда, — девушка протягивает ладонь, парень ее пожимает. — Жаль, что раньше нельзя было сделать. Может быть тогда бы те мудаки перестали тебя лошить. — Не думаю. Нашли бы другой способ, как прессануть. А мои опыты на хате на Кичкасе все-таки смогли их утихомирить. Главное, чтобы они сами кони не двинули от кайфа. Убивает не вещество, убивает дозировка и психологическая несостоятельность. — Как всегда прав, — кивает подруга. — Главное, сам не сиди на том, что варишь. — Товар не употребляю. Я знаю состав, подобное пойло не должно в принципе находиться в теле здорового человека. В начале августа они встретились на той же скамеечке за магазином, недалеко от лестницы, что спускалась к проезжей части у набережной. Слава прождала друга с полчаса, пока тот не пришел, она была готова ему влепить по шее за такое девчачье поведение. Увидев его вдали в черных очках, вышагивающего пижонской походкой, она выдала грубо: — Я тебе чапалах щас пропишу, ты где торчал? Сеня неспешно подходил к ней, прибирая указательный палец к губам, от чего подруга скорчила недовольную мину. Парень присел рядом и снял очки, обнажая результат операции. Слава расслабила брови и скривленный в недовольстве рот. Ее встретили, обрамленные тонкими русыми ресницами, небесные глаза, что смотрели на нее с чувством собственного удовлетворения. Сухие, обкусанные губы Сени разошлись в довольной улыбке. — Прекрати так на меня смотреть, — девушка отвернула лицо. Парень продолжал ликовать, перебирая нижнюю губу меж зубов. — Нравится? — он пододвинулся к ней, и она пригрозила кулаком наготове, хрустнув костяшкой. — Щас пропишу и потребуется еще одна операция. Парень поднял ладонь, показывая, что может отразить удар; Демонова опустила кулак от греха подальше. — Красивый зараза, красивый, — бегала она глазами по его лицу, ощущая, как все-таки очки дополняли его невинный образ, который теперь стал более дерзким. — У тебя такой взгляд будто ты наконец-то потрогал настоящую женщину и сразу всё понял. — Ну, — Сеня закинул ногу на ногу, — скорее всего это уже не за горами. Слава не услышала, что он сказал — она рассматривала, как его радужки почти светились в тени кустов от все таких же редко пробегающих лучей закатного солнца. Его голубая рубашка была расстегнута у горла, а рукава полностью скрывали руки, хоть Слава никогда не видела, чтобы друг до этого носил рубашки с длинными рукавами. Наверное, решил принарядиться ради встречи, подумала она и вышла из завороженного состояния.