Новые люди

Роксана

В тот день мне не казалось, что я всегда буду одна. Это ощущение всегда преследует меня: видимо это просто маленькая плата за период, который я прохожу, пока мои лобные доли еще формируются. У папы большая коллекция дисков с музыкой: он любит хэви-метал, гранж, перекат риффов и грязные аккорды. Он часто сидит у себя наверху, на балконе, включив Оззи Осборна или Alice in Chains; в такие моменты я к нему прихожу и лежу у него на кровати. Он только под ночь включает лампу, что висит на деревянных балках крыши, она тускло освещает рабочую часть его большой комнаты. Играет первый альбом Оззи, лампа покачивается от ветра, заходящего с балкона, по крыше шумит дождь, вторя стуканью по клавишам и клацанью мышкой отца. В один вечер, когда мы еще жили на старой квартире на Кичкасе, он меня познакомил с Black Sabbath и Гизером Батлером. А они в свою очередь… Мне нравится, как звучат басы через акустику. Не все колонки могут показать богатство баса, они их съедают, басы хрипят или вообще обрезаются. Некоторым нравится, когда бас слышен: шлепки по струнам, эффекты типа квакушка и в принципе лидирующая ритм-секция. А мне нравится, когда бас не выпирает. Я люблю, когда его можно ощутить телом. Ты лежишь на кровати или на полу, на постеленном спальном мешке, на тонком матрасе и по мышцам разносятся вибрации. Стукают по косточкам, нежно касаются нервных окончаний. Мозг трансформирует музыку в эйфорию. Ты теряешься в аккордах. Так прекрасно иногда не осознавать, как музыка создается, из чего она состоит. Думать, что все эти звуки это от того мира, который ты никогда не познаешь, ведь иллюзия всегда краше скучной правды. Я рассказала папе о своём открытии. Он познакомил меня со старым дум-металлом и готик-металлом. Мое видение становилось только краше от темного окраса музыки. Я посчитала, что нужно изобразить символы, что я видела в голове. Я выделила для них отдельный блокнот, что стал моим пристанищем, особенно после того, как на меня напали в доме на Кушугуме. Я купила графитовый карандаш и выводила линии высоких зданий, деревьев с ветками, что опускаются вниз, витражами с бесконечными вензелями, что вырисовывают лесной сюжет. Лес. В моменты, когда я понимала, что не могу убежать от воспоминаний я стружила графит от деревяшки, закрывала глаза и водила им по бумаге. Хаотичные линии выводили меня всегда к деревьям и речке. Как в той сказке, что папа рассказывал детдомовцам. Мне не хочется верить, что мой образ слизан с его рассказов. Всё же в своей истории я вижу нечто иное. После смерти Саши совершенно иное. В тот день я решила включить альбом, который папа прятал от меня. Возможно, из-за того, что, по его мнению, мне было рано слушать подобное или он не хотел мне напоминать о смерти, сексе и домогательствах. Я достала диск из самого низа стопки. Зелёно-чёрное чудо. Меня не интересует текст песни, я слушаю прежде всего музыку. Но вместо неё меня встретили женские стоны. Меня это напугало — я до встречи с Сашей не знала точно, что такое секс, я прятала от себя подобные картинки, боясь, что оступлюсь из-за любопытства. Услышав стоны какой-то женщины, последовал тихий мужской голос, а после духовые, что напоминали маленькой церковный хор. Голос был спокойным, глубоким. Я будто проводила рукой по бархату. Я никогда не думала, что тяжёлая музыка может быть настолько успокаивающей. Как колыбельная. Мне не нравилось, когда родители пели мне колыбельные, меня бесил их неумелый голос. А Он мне нравился. Я решила включить диск сидя в коморке, где я тогда хранила холсты. Включив, Его голос стал бежать по полу и входить в меня. Позже я узнала, что только Его голос, отдельно от музыки, проходит через стены и может меня преследовать на кухне, в ванной, на втором этаже. Мне это очень понравилось. Я оставалась одна дома и танцевала под Его голос, представляя, что я танцую с Ним. Тут нет романтического или эротического подтекста. Мне нравилось быть с Ним, как с частью того, что может меня успокоить и привести на путь, что я так хотела найти. И я его нашла. Я захожу на эту дорожку в периоды, когда я понимаю, что меня ничего не может отрезать от окружающего мира. Я создала свою вселенную, подальше от чужих глаз. Мне нужно врать другим, чтобы они не узнали об этом месте. И это самое прекрасное, что у меня могло быть. У меня никогда не было ощущения, что я чем-то владею. Всё, что я делала это было чьё-то, но не моё. Рисование и книги это от мамы, фотография и музыка — папино, создание чего-то на компьютере это их, всё их. А теперь я ощущаю, что у меня есть нечто, что является ничейным. Только моим, исконно то, что я придумала в голове, и оно остаётся только в голове. Я впервые узнала, что я могу рисовать не по законам маминым, искать красоту там, где отец бы её не нашел. Я беру темные краски и мажу ими холсты. Я наконец-то понимаю, что у меня есть нечто, ради чего я могу жить дальше, ради чего я могу бороться за собственное благополучие. Чтобы ещё раз зайти на эту тропу и обнять деревья и искупаться в речке, не боясь, что на меня смотрят. Недавний поход на Хортицу с папой доказал, что я нашла новую тропинку. Но она ведёт туда, где мне не суждено встретиться с собой. Там меня грызут волки, меня царапают ветки, вокруг кричат вороны. Мне страшно, что я могу вызвать собственной фантазией. Я понимаю, что там мне будет спокойнее, но там же и создаются образы, которые говорят, что мне там не место.

***

Роксана трясла правой ногой. Она сидела в пустой прихожей, рядом с дверью, на которой не было никаких обозначений, только прикрепленный листик: «Подожди, пожалуйста. Тебя обязательно позовут». Котэнко раздумывала над тем, что собиралась рассказать Виталине. Предыдущая специалистка перенаправила девочку, посчитав, что так будет лучше для неё же самой, имея в виду её депрессивный эпизод. За дверьми ничего не было слышно, лишь отдалённое мычание кондиционера; на улице бегали дети, на парковке стояли мини-купер и черный мотоцикл. Кабинет находился в жилом доме, недалеко от детской площадки и маленькой церквушки через дорогу, прямо у проспекта. Отъезжая вниз как раз начинался парк Шевченко, а дальше Набережная, на которой жила вся банда. Репетиции проходили раз в неделю, в пятницу, всё оставшееся время команда тренировалась дома. Лёша с Сеней приходили тренироваться в подвал, где находились коммуникации семейного дома, барабанная стойка была намного меньше, чем в студии, но на большее Сеня не мог раскошелиться, да и место не позволяло. Лада носилась со своими блокнотиками с текстами по библиотекам, ведь дома присутствовала бабушка, которая могла сразу вежливо допросить внучку — подобного Лада никак не могла допустить. Чарли сидел в коморке за синтезатором, придумывал партии для всей команды; он чаще всего брался за мелодию и в целом композицию песни, и реже брался за ритм-секцию. Роксана сама приносила свои идеи, Слава почти ничего не дополняла, потом Сеня подстраивался под общий замысел и импровизировал, что удивляло басистку. — Как у тебя так быстро всё получается? — Скорострелы всё делают быстро, — съязвила Слава под боком. — От скорострела слышу, — добавил Чарлов. Потом немного погодя Роксана присела к нему рядом за стойку. — Тут главное уловить паттерн и настроение, а там уже дело рук и скорости. Гляди. Он направил её взор на его стопу, что стояла на педали, направленной на бас-бочку: он касался носками и пятками поочередно, увеличивая скорость. «А теперь смотри сюда», — взял он палочки, крутя их между пальцев. Одна — держит ритм на тарелке, другая — строит рисунок на малом барабане. Держа палочку первой ладонью, ухватившись за неё большим и указательным, остальные пальцы стали работать так быстро, что Роксана почти различала их движения. — У тебя ладонь так не болит? — Сейчас не болит, посмотрим через десяток лет, — хихикает Сеня, — мышцы и движения натренированы. Ты же бой на классике тоже механически делаешь. Дверь кабинета психотерапевтки открылась. Роксана увидела, как из кабинета выходит знакомая высокая фигура в чёрном. — Ты тоже сюда ходишь? — раздался удивленный голос Чарли. — Меня перенаправили. Я ходила раньше в офис, что возле Национального университета. Парень закивал. — Я могу тебя часик подождать. У меня нет никаких дел, можем потом вместе поехать. Роксана взволновалась, сидя на стуле. — Иди домой, я сама поеду. — Да я на мотоцикле, могу прокатить. — Ладно, — она перебирала между пальцев вельветовую ткань штанин. — Хорошо. Спасибо. Он улыбнулся ей, и направился плавной походкой к выходу из здания. Волосы были заправлены в косу, из которой выбились пряди и свисали, касаясь висков. Как всегда, чёрная футболка, кожанка на плечах, на ногах чёрные берцы обхватывающие его щиколотки. Узкие черные штаны на бедрах, опять кожаный ремень, с тяжелой бляхой в виде черепа с костями. Он вышел на парковку, уселся на бок мотоцикла, взял с кармана тонкую сигарету, с явным прищуром поджёг увесистой зажигалкой, заметил выглядывающую светлую голову Роксаны у окна. Подмигнул. Девушка вздрогнула. Чарлов засмеялся. — Роксана, здравствуй, — донесся спокойный женский голос. Котэнко обернулась к психотерапевтке, что стояла у двери. — Проходи. Девушка попыталась убрать с лица широкую улыбку и забежала в кабинет бодрой припрыжкой.

***

Роксана походу в меня втюрилась

Я видела. Предложи ей сходить куда-то

Воу, придержи коней

Что? Расскажи ей, что я не против Если не хочешь, я могу сама с ней поговорить.

Она на меня смотрит глазами грустного котёнка. Не хочется, чтобы котёнок заплакал.

Ты всерьёз думаешь, что она захочет с тобой отношений? После того, что с ней сделали те отморозки?

Ну у нее проблемы с доверием явно не лучше моих. Но всё равно

Скажи прямо, как умеешь, что хочешь сделать ей приятно, да и всё.

Одно дело приказывать спиногрызам, другое втираться в доверие к девочке, что шугается любого шороха. К тому же у нее будут вопросы на твой счет. А твою мораль сложно в адекватные слова сложить.

Никаких проблем, я с ней об этом поговорю. Найду общий язык. Видела тут, что она рисует…

Сеня доложил? У неё на странице в вк только пейзажи и всякая академка.

Пришлось самой уяснить. Сеня особо к ней не притирается, а Лёшу никак не разговоришь. Видите ли он джентльмен.

А Лёша чё?

Он с ней ошивается часто. Ты со своими таблетками вообще нюх потерял. Ты не видел, как он вечно возле неё трётся?

Я думал, что он такой после Светки. Поволочется и отстанет.

А ты где сейчас?

Жду Роксану у Виталины, она тоже к ней ходит походу.

Прекрасно. Дерзай, буду ждать хороших новостей с фронта. Чарли прочитал последнее сообщение и уже было стал клацать длинными пальцами «Жди, родная», как входная дверь вновь открылась. К нему шла Роксана с раскрасневшимся лицом. — Всё в порядке? — спрятал телефон в куртку, встает с мотоцикла. — Да, — она чешет глаза, по которым видно, что она недавно плакала. Она смотрела на него, стараясь держать ровно взгляд, её нос сморщился, будто она вот снова заплачет. Парень протянул к ней руки, скрепив в объятьях, услышал её всхлипы, как её рот раскрывается и доносится протяжный вой. Он молча поглаживал её по спине и ждал, пока подруга успокоиться. — Надо было там постоять… — Всё в порядке. Мне не страшно видеть женские слёзы. Она поднимает голову, смывая ладонью слезы, принимает от Чарлова пак с одноразовыми салфетками и громко сморкается. — Прости, что я так… Тебе нормально, что я…? — Очень даже нормально. Главное, чтобы я не начал. Не думаю, что у тебя получиться меня успокоить. Она уже с улыбкой продолжила сморкаться. Чарли разглядывал изображенный на её чёрной футболке мотоцикл старой модели. На ней была уже зеленый теплый бомбер с мохнатым бежевым капюшоном. На улице явно холодало, но не для Чарли. — Прокатимся вместе. — Чёт я боюсь… Опять её кошачий испуганный взгляд. — Я не буду гнать, аккуратно поедем. У меня есть второй шлем. Он отцепляет его со второго сидения. — Заколок никаких нет? — Роксана качает головой, на неё надевается мотоциклетный шлем. Чарлов смотрит, чтобы её волосы не попали под крепление, застёгивает, направляет взгляд на её глаза, что хлопают ему в ответ из лицевого щитка. Она видит его улыбку и сжимает плечи. — Ты всем девушкам так улыбаешься? — Роксане не привычно слышать собственный голос в шлеме. — Даже если бы вместо тебя была Слава, я бы тоже ей улыбался. — На твоём бы месте, я бы ей прямо в лицо не улыбалась. — щуриться. — Она о тебе не высокого мнения, ты, наверное, уже слышал. — Доводилось. Они с Сеней как старые бабки на улице — слышно на весь квартал. — Тебе ведь не обидно? — голос Котэнко потвердел. — Слава не со зла, она иначе, к сожалению, не умеет. — Да, я знаю. Удивлен, как вы вообще подружились. — Она меня как-то случайно под крышу взяла. Он помог ей залезть на мотоцикл, надел свой шлем. — Давай поедем к Ашану, — говорит она. — Зачем? — спрашивает парень. — Не хочу домой. Парень взял на примету: в голове стали проигрываться варианты, почему она не хочет идти домой. Он сел за мотоцикл и повернулся к ней корпусом. — Держись за меня крепче. Позволишь, — показывает ей на руки, и она кивает. Он берёт ее, показывает, как нужно его обхватить и кладёт её ладони себе на пресс, — Вот так. Я не буду разгоняться, но и ты не отпускай меня. Поняла? — снова её покорный кивок. Он закрывает ей и себе щиток, поворачивается, надевает перчатки. Роксана слышит бурчание мотора под ногами, и ещё сильнее скрепляет хватку за торс друга.

***

— Какие побочки у таблеток бывают? — Всякие. Они сидели на подмостке, что выходил на пляж, ближе к Днепру. В руках Чарли была двухлитровая бутылка воды, Роксана доедала сырную булку из Ашана. — Нет эрекции, постоянно жарко, проблемы с мочевым пузырём, недержание, сухость во рту, усталость… Но это так, чисто один процент на всю выборку, — рассказывает Оскар. — По началу вообще выйти в окно хочется во всех случаях. У меня сейчас аноргазмия. Считаю, потеря не велика. Мне ближе доставлять удовольствие, чем принимать. Роксане стало неприятно — она заметила это чувство, пригладила себя по колену и продолжила спрашивать дальше. — Почему? — Не знаю. Может считаю, что не заслужил, — уголок его рта криво согнулся. — Тебе ничего не прописывали? — Нет. Кроме магния. — С твоим послужным списком, тебе стоить принимать ещё что-то. Золофт хотя бы. — Это что? — Мягкий антидепрессант. — Я боюсь таблеток. — Вполне понимаю. Меня они тоже бесят, — он выпивает до конца бутылку воды. — Я уже на этом дерьме столько, что могу диссертацию писать. — У меня мама не доверяла таблеткам. Чарли кивнул, еще раз удостоверившись, что идёт по правильному пути в разговоре. — И правильно. Не рассчитаешь дозу, привыкнешь, проблем не оберешься. Доктору говори обо всех побочках. И сама принимай с умом. Бады тоже ещё та хрень. Она смотрела на закатывающееся солнце, держа пакетик из-под булки. — Тебе совсем не нужно домой? — спросил Чарли, видя, как она выедает остатки сыра в пакетике. Роксана с небольшой грустью на лице мотнула головой. — Я не хочу быть дома. Там всё привычное. — Тянет на приключения? — улыбается он, обнажая зубы. Она улыбается в ответ. В её глазах появилась искорка задора. — Ты тоже не особо тянешься домой. Он смотрит на противоположный берег Днепра и спрашивает: — Дома кто-нибудь есть? — Папа. Чарли стало отрадно, что она произнесла ласковое слово мягко с нотой доброты. — Он знает, где ты сейчас? — Да, он уверен, что тебе можно доверять. — Приятно слышать, — кивнул. — У тебя когда-нибудь были хорошие свидания с парнями? — А ты хочешь устроить одно такое? — в её голосе заиграл звоночек так давно не слышимой радости. Задор в её глазах заставил Чарли ещё раз широко улыбнуться. Всё-таки этой тихой девочке не хватает немного внимания, чтобы она чувствовала себя чуточку лучше.