Кто бы мог подумать

Ксюша резко встала с кровати. Она спросонья не могла понять, где находится – интерьер был не похож ни на одно жилище, где ей удалось побывать прежде. Девушка, оглядывая помещение, наткнулась взглядом на незнакомку. Незнакомку? В столь роскошной обстановке и не менее роскошном наряде бывшая староста не признала одноклассницу. Видимо, богатой будет. [1] Некрасова мысленно одернула сама себя – судя по всему, Надька и сейчас была в полном шоколаде. Блондинка была одета в брендовый костюм от Шанель – тот самый, который Ксюшина однокурсница-подруга Лида постоянно показывала с обложки журнала “Бурда Моден”. “Ты не понимаешь, это же пик сезона, коронный выход Клаудии Шиффер” Этот самый “коронный выход” сидел на Наде как влитой, поскольку они с Шиффер были одного типажа. Немецкая генетика. Черный твидовый приталенный костюм, состоящий из жакета и юбки-карандаша, подчеркивал природную бледность и гармонировал со цветотипом девушки. Старая знакомая читала пресловутый “Бурда Моден”, сидя на диване в другой стороне комнаты. Длинные пепельные волосы были распущены, а на левой ноге туда-сюда болталась черная, в тон костюму, балетка. Наверное, тоже от Шанель. Ланге, услышав копошение на кровати, отложила журнал и взглянула на похищенную взглядом, не предвещающим ничего хорошего. Ни Некрасовой, ни самой обладательнице льдисто-голубого взора. – Очухалась наконец. Крепко тебя, видимо, приложили. – Надь, где я? Что ты тут делаешь? Ксюша понимала, что ничего хорошего данная ситуация для нее не предвещает. Ее похитили и увезли непонятно куда, оставив с ней Ланге. Почему именно ее, а не братков? – Я, дорогуша, тут живу. Это дом моего мужа. Надежда зарделась, подняв подбородок. Но Ксюша снисходительно улыбнулась, отвечая девушке: – Ты официально не замужем, Надь. Некрасова прекрасно помнила, что в базе не было пометки о браке, только о смене фамилии. Можно было сколько угодно говорить о замужестве, но юридически, коли штампа нет, то вы чужие люди. Это не ее придумки, а просто правовой факт. Ланге перекосило на эмоциях, и она, резко перескочив со своего холодного зардевшегося тона, стала орать благим матом: – Ну конечно, ты же всезнайка, все знаешь лучше всех. Всегда лучше всех. Во всем первая, всеми любимая. А нам что делать, простым смертным? Некрасова решила не вмешиваться в истерику собеседницы. Пусть орет сколько хочет, ей от Надькиного крика ни горячо, ни холодно. Все равно ничего путнего не скажет, потому что сама, видимо, не знает. Надьку же, тем временем, несло вразнос не по-детски: – Ты же ни в чем отказа не знала, мамина и папина дочка, принцесска профессорская. И платья велюровые из Чехословакии, и джинсы из Югославии, и духи из Франции, все ей, самой замечательной. И красавица она у нас, и отличница, и комсорг, и сердцеедка. Лучше девушки на всем белом свете не сыскать. Я всю жизнь не знала и четверти того, что у тебя было. Пока замуж не вышла. Некрасова уже было хотела вставить свои пять копеек про то, что она никогда не была отличницей и поэтому медаль у нее серебряная, но ее сбила Надя, все дальше уходя в свой истерический эпос: – А Ленка-то умнее меня оказалась, сразу все смекнула. Правда, к ее Саньке это не относилось, но тем не менее. Она-то видела, какая ты. Поэтому и Пчелкин на тебя так запал. Все его подружки менялись как перчатки, а ты всегда с ним была. Он даже в окно к тебе лазил, золото дарил. Все ревность вызвать пытался, тебя из-за его баб постоянно песочила эта старая кляча Васильевна, почти значка комсорговского лишила. Я тоже была этой волшебной таблеткой для Вити, как я потом, к стыду своему, поняла. Он как-то напился и меня твоим именем называл, говорил, как любит тебя, что ты единственная для него. Конечно, ты одна такая прекрасная, а мы все не очень, уж точно не “третий сорт не брак, да и пятый не отрава”, в подметки тебе не годимся. Вьешь ты веревки из всех, Некрасова. Я-то знаю все про тебя. [2] Ксюше резко дало в голову от одной мысли о Вите, а Надя все никак не унималась: – Когда мой муж, да, Некрасова, именно муж, заимел какие-то мутные дела с твоими дружками, и я про это случайно узнала, то подкинула ему одну идейку. Убить твоего муженька – это, конечно, прекрасно, но есть вариант получше. Можно просто манипулировать им, прикрываясь тобой. Ты – его самое слабое место. Он, как миленький, приползет на коленях спасать свою любовь от такого грозного и ужасного Муцураева. Он будет танцевать под дудку моего мужа до тех пор, пока не сделает все, что нужно. А ты – ты стопроцентный гарант того, что все будет так, как нужно. Ты – самый верный объект для шантажа. Ведь, в конце концов, принц всегда спасает свою принцессу, не так ли, Некрасова? Или ты уже официально Пчелкина? Староста поднялась с кровати и подошла к Наде. Девушка наконец замолчала, в ее льдисто-голубых глазах стояли слезы и читалась плохо скрытая боль. Ксюша должна была злиться на одноклассницу, но чувствовала совсем другое. Ей в первый раз в жизни стало жаль Надю. – Надя, мне жаль. Правда. Что Витя так тебя обидел, разбил тебе сердце. Я никогда этого не хотела, хоть и отношения у нас с тобой всегда не ладились. Но, подумай... От того, что меня и бригадиров убьет твой муж после того, как получит свое, станет ли тебе легче? Разве это можно поставить в один ряд – твоя боль и жизни пятерых человек? Некрасова не была дурой и прекрасно понимала, что, после сделки, если это так можно назвать, муж Нади зачистит всех свидетелей. Они все нужны ему только до поры, до времени. А потом добро пожаловать на тот свет. – Да пошла ты, Некрасова. Исповедь мне тут устроить решила, староста хренова. Надя, украдкой вытирая слезы, выбежала из комнаты, с силой захлопнув дверь. Хлопок двери подействовал на Ксюшу, как триггер, – она, сконцентрировавшись на насущных проблемах, только осознала, о чем ей все это время твердила Надежда. Это осознание, проехавшись холодной волной по сердцу, мощным ударом хлынуло в мозг. А Ленка-то умнее меня оказалась, сразу все смекнула. Правда, к ее Саньке это не относилось, но тем не менее. Она-то видела, какая ты. Поэтому и Пчелкин на тебя так запал. Все его подружки менялись как перчатки, а ты всегда с ним была. Слова одноклассницы будто отпечатались в голове, заставляя проматывать их в мыслях снова и снова. Пчелкин на тебя так запал. Пчелкин. На тебя. Так запал. Из размышлений девушку выдернула довольно громкая мелодия, игравшая где-то за стенкой. Видимо, Надька после их разговора решила впасть в депрессняк и поставила кассету с записью Булановой. Заунывная мелодия и отдельные строчки песни резали Ксюшу без ножа. “Ты – кого любила я, Ты – кумир, мечта моя, Будем жить с тобой мы вместе, Мы теперь одна семья...” [3] История про старшую сестру сменилась хоть и более энергичной, но не менее грустной композицией все той же певицы. “Живу я без тебя, словно во сне, Горю я без тебя, словно в огне, Прошу я, напиши весточку мне, Хоть строчечку ты напиши. Ясный мой свет, ты напиши мне Слезою дождя на мокром окне. Ясный мой свет, ты напиши мне Весенним лучом на белой стене Мне нелегко, только чья же в том вина Ты далеко, в целом мире я одна, Лишь высоко в небе грустная луна. Слышишь, в долг души напиши.”[4] Некрасовой подумалось, что это общеженское явление – слушать Буланову и оплакивать свою несчастную любовную долю. Ксюша, смахнув непрощенную слезу, вернулась к своим мыслям. Он даже в окно к тебе лазил, золото дарил. Все ревность вызвать пытался, тебя из-за его баб постоянно песочила эта старая кляча Васильевна, почти значка комсорговского лишила. У Надьки все смешалось в кучу – и кони, и люди. В окно Витя лазил из-за конспектов, значок комсорговский со старосты хотели снять из-за драки парней с Люберецкими, подвеску Пчелкин подарил в знак благодарности после этого случая. Да и Ксюша, честно говоря, никогда не считала свой поступок в кабинете директора каким-то подвигом, как об этом думали Кос и Пчела. Подумаешь, должности лишить хотели, дружба дороже. Буланова на Надькиной кассете, видимо, закончилась, и настал черед другой певицы. Знакомая песня в очередной раз сбила Некрасову с мыслей. “Видно не судьба, видно не судьба Видно нет любви, видно нет любви Видно надо мной, видно надо мной Посмеялся ты, посмеялся ты Я тебя люблю, я тебя люблю Честно говорю, честно говорю Ведь ты знаешь сам, ведь ты знаешь сам Как тебя я жду, как тебя я жду Времена пройдут, времена пройдут Годы пролетят, годы пролетят Первую любовь, первую любовь Не вернёшь назад, не вернёшь назад” [5] Бедное сердце, замерев сначала на мгновение, казалось, насовсем остановилось. “Видно не судьба, видно не судьба Видно нет любви, видно нет любви Видно надо мной, видно надо мной Посмеялся ты, посмеялся ты” [5] Бархатный голос Натали проезжался по нервам, провоцируя непрошенное воспоминание с недалекого школьного прошлого.

C.C. Catch – Heartbreak Hotel

“We are living - we are living in a heartbreak hotel I'm feeling there's no love you can say I'm shooting (from my heart) shadows of the dark We're living and we're lost without love” [6] – Нет, ну вы посмотрите, совсем охамели! Выключите свой срам, сколько можно эту диссиденщину слушать! Марина Васильевна чеканным шагом протопала от стола до окна и крикнула в форточку, чтобы парни, врубившие зарубежную музыку в машине возле школы, зарубили себе на носу, что здесь не место для “диссиденщины”. Это место для твоих слез, Некрасова. Как сказала бы C.C. Catch, “Heartbreak” полный. [7] – Гринько, Некрасова, вот объясните мне, на кой... зачем мне вообще такие старосты, как вы, а? Чтобы я сама этих недолюбовничков по всем углам вылавливала? Марину Васильевну начинало откровенно нести, когда завуч ловила кого-то на “милованиях”, как она это называла, на территории школы. Но сегодня она, удивительно, выбирала выражения. На радостях, что она хоть на время самая главная здесь. Директор укатил на повышение квалификации куда-то в Пятигорск и оставил все на Марину Васильевну, а химичка была и рада стараться. Она спала и видела себя на его месте и не могла дождаться, когда же начальство наконец выйдет на заслуженный отдых. Завуч вернулась на место директора и, поглаживая кожаные подлокотники кресла, ждала явки с повинной от старост и, конечно, от виновников торжества. Пчелкина и какой-то девицы из девятого класса. Лешка Гринько, хоть и был младше, взял весь удар на себя. – Марина Васильевна, ну как Вы себе это представляете? Мы должны устраивать круглосуточные обходы и с собаками искать нарушителей, что ли? Мы с Ксюшей и так регулярно дежурим, докладываем об остановке. Проводим пятиминутки на классных часах по поводу того, что все личные отношения должны оставаться за порогом школы. Мы же не полиция нравов, в самом деле. Да, Ксюш? Некрасова будто бы приросла к полу. Она , как через толщу воды, слышала то, что говорил Лешка, и была с ним согласна. Что бы не говорила завуч, старосты всегда безукоризненно выполняли свою работу. Ксюша чувствовала, как Витя своим виноватым взглядом карих глаз сверлит ее затылок, но не могла найти в себе силы повернуться и посмотреть на него. Ей было так тяжело, что хотелось сесть на пол прямо в кабинете директора и разрыдаться от бессилия. Ну сколько это может продолжаться? Как долго она будет смотреть на Витю, обмазанного помадой, и на его фавориток? И, что самое интересное, ее же и отчитывают за этот цирк с конями каждый раз... – Да, Леша. Я считаю, что мы справляемся со своими обязанностями. Марина Васильевна хмыкнула, а староста, которая и так чувствовала себя облитой помоями с ног до головы, ощутила, как слезы застилают глаза. Ничего, скоро это все закончится и она наконец сможет вдоволь поплакать. Некрасова каждый раз стойко переносила эти Витины выходки и не подавала вида, что ее это как-то задевает. Она не была ему девушкой, чтобы закатывать истерики. Что она ему вообще могла сказать? Чтобы перестал лизаться со всеми девушками в радиусе пяти метров у завуча под боком? Но осколок боли, появившийся после первого его такого фортеля, разрезал сердце с каждым разом все больше и больше, пока дыра в нем не стала по- настоящему черной, хоть и не озоновой. Черной от боли, обиды и бессилия. Эта дыра выжирала ее изнутри каждый раз, когда ее заставляли смотреть на Витю и его очередную пассию. В чем она была виновата перед всеми, что должна была наблюдать это? Некрасова каждый раз после таких “встреч” в директорском кабинете лежала в ванной с морской солью по два часа, правда, под конец вода была соленой не только от добавленной в нее соли. Но и от ее слез. Вроде бы уже можно было привыкнуть, но Некрасовой было все тяжелее и тяжелее, а объем выплаканных слез увеличивался пропорционально “числу” встреч. Сегодня была двадцатая, Ксюша считала. До выпускного оставалось полгода, а староста, которой было всегда комфортно в школе, радовалась грядущей взрослой жизни только в ключе того, что ей не придется больше выслушивать все эти нравоучения из-за соседа по парте в кабинете директора. Наконец-то она отмучается. Отмотает свой срок до конца. – Ладно, как говорится, постоянным клиентам положены скидки. Гринько и Лебедева проведут инвентаризацию в моей лаборантской, а Некрасова и Пчелкин в кабинете физики. У меня сегодня настроение хорошее, так что катитесь вон отсюда, беспризорщина. Марина Васильевна с видом барыни Салтычихи развалилась в директорском кресле, пока школьники покидали “ее” территорию. Первой из кабинета выбежала Ксюша, чувствуя, как одинокая слезы, наконец вырвавшись на свободу, скатывается на воротник синего велюрового платьица. Я тоже была этой волшебной таблеткой для Вити, как я потом, к стыду своему, поняла. Он как-то напился и меня твоим именем называл, говорил, как любит тебя, что ты единственная для него. Конечно, ты одна такая прекрасная, а мы все не очень, уж точно не “третий сорт не брак, да и пятый не отрава”, в подметки тебе не годимся. Вьешь ты веревки из всех, Некрасова. Я-то знаю все про тебя. Некрасова не могла понять, как так вышло. Она думала, уж кто-кто, а Надька сразу поймет, что их с Витей брак фикция чистой воды. А тут вон оно как оказалось. Можно было сколько угодно стоять на своей точке зрения, но факт оставался фактом – Надька бы никогда не признала ее победу над собой, если бы не была в этом уверена на всю тысячу процентов. Она бы стояла на своем до последнего. Значит, Валерка был прав... Ксюша подошла к зеркалу, висящему недалеко от кровати. Ее тушь от слез немного потекла, а в целом, девушка чувствовала себя как тогда, в школе, когда подслушала разговор Ланге и Елисеевой. Правда, посыл был противоположный сегодняшнему. Но оба разговора стали для нее ударом под дых. Мама, Валерка, тетя Алла, возможно, еще и Космос... Они все знали. А она не хотела ничего слышать, кроме выдуманной реальности, в которой жила сама. Вспомнилась та встреча с Витей в беседке... Ведь тогда у Ксюши была мысль, что соседу по парте она может нравится, но.... Она опять не поверила. Самой себе не поверила. Зато Надьке запросто, что ты за человек, Некрасова? Приступ боли надавил на сердце, заставляя остановиться. В зеркальном отражении она видела, как слеза, выкатываясь из глаза бесцветным комком, из-за поплывшей туши для ресниц становится черной, оставляя на ее щеке темный след от дорожки слез. Синие глаза из отражения смотрели на нее, как на преступника. Осуждающе. Это ты во всем виновата, Некрасова. Во всем, что случилось и случится, виновата именно ты. Ведь благими намерениями, как известно, вымощена дорога в ад.